Чудо  - Рациональность - Наука - Духовность
Если вам понравился сайт, то поделитесь со своими друзьями этой информацией в социальных сетях, просто нажав на кнопку вашей сети.
 
 

Клуб Исследователь - главная страница

ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ - это путь исследователя, постигающего тайны мироздания

Библиотека

Библиотека "ИССЛЕДОВАТЕЛЬ"

ГлавнаяБиблиотека "ИССЛЕДОВАТЕЛЬ"

 

Мария Семёнова, Феликс Разумовский

Вавилонская Башня

OCR Condor

Spell-check Waclaw Baybekow

Аннотация

 

«Кудеяр: Вавилонская башня» — новый роман Марии Семеновой, одного из самых ярких современных авторов, создательницы культового «Волкодава» и множества произведений исторического, авантюрного и детективного жанра. Взрыв во время опыта в секретном институте «Гипертех» отнял у спецназовца Ивана Скудина самое дорогое — любимую жену Марину. Как жить дальше, во имя чего?.. Однако цепь последующих событий, происходящих на грани науки и мистики, свидетельствует: во-первых, имел место злой умысел; во-вторых, есть надежда, что взрыв не убил Марину, а всего лишь вывел ее за пределы этой реальности. Значит, полковнику Скудину по прозвищу Кудеяр снова есть за что драться!

 

 

 

Авторы сердечно благодарят

Василия Васильевича Семёнова,

Павла Вячеславовича Молитвина,

Владимира Владимировича Бородина

за ценнейшие консультации и советы

по науке, жизни и технике.

Мы благодарим и вас,

бесподобный Чейз и незабвенный Сары Шайтан Уруш,

потому что без вас

эта книга была бы совсем другой.

И мы были бы другими...

 

Похождения Риты, иди Стыдобища, любезный читатель!

Дачный посёлок Орехово — самое лучшее место на всём белом свете. Это факт. Документально подтверж­дённый, научно доказанный, не вызывающий споров и не подлежащий никакому сомнению. И в том числе осенью, когда, по мнению горожан, стоит «плохая» погода. Когда уехали сугубо летние дачники и то тут, то там слышится перестук молотков — это закрывают на зиму домики. Ко­гда вершины здоровенных сосен тонут в густом мокром тумане — то ли дожде, слишком мелком для тривиально­го выпадения наземь и витающем этакой взвесью, то ли непосредственно в тучах, метущих нижним краем прямо по ореховским горкам...

Рита измеряла быстрыми шагами утоптанный песок Рубиновой улицы, а Чейз, жемчужно-седой от капелек влаги, унизавших каждую шерстинку, по обыкновению трусил впереди...

Да, да, читатель. Вы не ошиблись. Тот самый Чейз. И та самая Рита. Которую ясновидящая Наташа запе­ленговала «на кладбище»... По каковой причине она и оказалась зачислена вами в покойницы.

Ну как же: в тёмном ночном парке её атакуют трое подонков из общества сатанистов, а на Ритиного довольно-таки грозного пса натравливают своего кобеля поро­ды гвинейский мастиф, чемпиона по собачьим боям...

...Её ударили кулаком, ударили грубо и беспощадно, так, что сразу отнялась половина лица и стало нечем дышать. Шуточки кончились: она услышала ругань и увидела лезвие ножа, мелькнувшее перед глазами.

«Чейз!..» успела она всё-таки крикнуть ещё раз. По­том рот ей снова зажали.

Из кустов долетел пронзительный собачий вопль. Так, силясь вырваться из зубов победителя, кричит повержен­ный в жестоком бою. Визг оборвался, и Рита ещё увидела, как на утоптанном пятачке возник третий носитель ад­ской эмблемы, а за ним — вздыбленный в высоком прыж­ке — чёрный в свете далёких фонарей — силуэт могучего пса. Он показался Рите невероятно огромным.

Новый удар, и больше она не видела уже ничего...

Помните, читатель, как один из авторов этих строк столкнулся с вами нос к носу у Варшавского рынка?.. Да-да, тоже того самого, прозябающего в нехорошей те­ни сгоревшего «Гипертеха». Автор прогуливал там свое­го пса — естественно, беспородного кобелину по имени Чейз! — а вы покупали нечто очень вкусное для празд­ничного стола. Вы сперва несколько смутились при виде благородного чудовища, принюхавшегося к деликатесам в вашей сумке-тележке, но потом... Потом вы уподоби­лись бессмертному Соломину из лучшей конан-дойлевской экранизации всех времён и народов. Помните, ко­нечно:

«Но девушка, Холмс! Девушка! Что теперь с нею бу­дет?..» (За точность не ручаемся, цитируем но памяти, но смысл именно таков.) И каково же было ваше изумление, когда мы объяс­нили вам, что пёс, вылетевший победителем из кустов, был именно Чейз, спешивший на выручку Рите! Как не­доверчиво вы пригляделись к его реальному прототи­пу, пытаясь оценить боевые возможности пса! И только когда он ласково улыбнулся вам совершенно баскервильской улыбкой — вы призадумались, а не ранова­то ли было ставить крест на хозяйке подобного суще­ства.

...Ах, стыдобища, любезный читатель! Да неужто вы усомнились? Неужто вправду сочли, будто импортный чемпион по боям что-то может против могучей россий­ской дворняги, прошедшей суровую школу уличного вы­живания?

В общем, заявляем с полной ответственностью: чем­пион попал как под танк. Ко всему прочему, Чейз пре­красно слышал отчаянные крики Риты, звавшей его на помощь, — и соответственно выдал четвероногому агрес­сору по самое первое число, какое только бывает. Ещё и за то, что скудоумный гвинеец посмел отвлечь его от пер­вейшей кобелиной обязанности по защите хозяйки! Ког­да же поверженный мастиф с воплями, примерно пере­водимыми на русский язык как «Дяденька, прости за-сранца!..», кинулся удирать в направлении исторической родины, — Чейз, ни секунды не медля, устремился обо­ронять Риту от двуногих мерзавцев.

Свирепым прыжком махнул он через густые кусты...

Один из троих держал Риту сзади за локти. Второй брызгал на неё из аэрозольного баллончика чем-то фос­форесцирующим и вонючим. Третий, стоявший всех бли­же, пытался дозваться своего бойца-медалиста.

Чейз, не раздумывая, устремился в атаку...

Отвлечёмся ещё на минуточку, любезный читатель. Случалось ли вам когда-нибудь заглядывать в пасть более-менее серьёзной собаки? Право же, если подвер­нётся возможность, воспользуйтесь ею и загляните. Впе­чатления гарантируются, причём очень неслабые. Даже если вашему вниманию подвергнется всего-навсего со­седский пудель, существо душевное и безобидное. А уж если даст осмотреть свою пасть, к примеру, ротвейлер...

Популярное заблуждение числит главным собачьим оружием клыки. Зря ли грозного пса мы не задумываясь называем «клыкастым»! Зря ли поэты бесконечно рифму­ют «клыки» и «клинки»! И действительно, вот они торчат, четыре белых стилета. Но и раны от них — как от стиле­тов. Или как от гвоздей. Аккуратные, быстро заживающие (проверено автором на собственной шкуре...) узкие дырки.

Зато дальше... там, в горячей и влажной черно-розовой глубине... ближе к углам челюстей, где выгодный рычаг позволяет развить чудовищное — около тонны — усилие... Там громоздятся зубцы, хребты, целые Гималаи орудий хищного промысла, да всё таких профилей и углов, до которых наша инструментальная промышленность ещё не скоро дойдёт.

Эти-то орудия, в отличие от эффектных клыков, моз­жат и дробят в мелкую кашу всё, что на них попадает. Плоть так плоть, кости так кости... У них и название какое-то тяжёлое и неторопливое: «моляры». И это на­звание, уж поверьте, совсем не случайно выглядит фи­лологической роднёй словам «молот» и «молоть»...

А теперь вообразите, любезный читатель, что описан­ное нами сокрушительное великолепие — клыки и всё прочее — несётся конкретно на вас. Не приведи Боже, конечно, но всё-таки вы представьте, как оно летит, раз­гоняемое четырьмя пудами яростно работающих мышц. А чуть повыше жутко ощеренной белизны горят, точно два красных стоп-сигнала, маленькие, пристальные и оч-чень нехорошие глазки. А если помножить всё это на жуткую силищу, позволяющую выдирать куски из гру­зовых шин, да на скорость реакции, которая среднему человеку даже отдалённо не снилась...

Вообразили? Хорошенько вообразили?

Значит, получили отдалённое представление о том, что довелось пережить троим сатанистам, надумавшим «проучить» героиню нашего повествования.

Опытный Чейз мигом оценил ситуацию. И, пролетев мимо остолбеневшего хозяина гвинейца, занялся наибо­лее, с его точки зрения, опасным. Тем, который бил Риту и брызгал на неё мерзостью из шипящей банки.

Парень начал смутно подозревать: что-то шло не по плану! — и хотел обернуться, но не успел. Рыжие фонари заслонила летящая тень, сверкнуло и разверзлось нечто вроде зубчатого медвежьего капкана. На почитателя Сата­ны обрушилась стремительная тяжесть, вполне сравнимая с его собственной, и он полетел кувырком, а на руке, уда­рившей Риту и оттого более не достойной существовать, чуть пониже плеча сомкнулся тот самый «капкан», и...

Любитель аэрозольного боди-арта1 не успел осознать боли. Человек — всё-таки не бойцовый кобель с его тол­стой шкурой и привычкой мужественно выносить покусы собратьев. Люди, особенно те, что любят увлечённо причинять боль другим, сами почему-то с трудом её при­нимают... Хрустнула кость, и организм попросту отклю­чился, сломленный физиологическим ужасом.

Чейз брезгливо выплюнул обмякшее тело и обернул­ся ко второму, ибо тот, который держал Риту и грозил ей ножом, был тоже опасен. Тут надо сказать, что всё

Боди-арт — «живопись» по обнажённому человеческому телу. вышеописанное заняло ничтожные доли секунды: сатанист не успел не то что повредить Рите или оставить её и кинуться удирать — даже переменить позу.

Чейз не счёл нужным прыгать. Когда у человека в руке нож, лучше действовать низом. Распахнутые челюс­ти глубоко охватили правое колено противника...

...И сжались с той самой силой, которая у больших собак доходит до тонны...

Теперь понятно, читатель, ради чего мы чуть выше предприняли столь длинное лирическое отступление о собачьих зубах?

...Рита, полуоглушённая ударом в лицо, внезапно ли­шилась опоры и неловко осела наземь, вернее, прямо на инертное тело своего второго мучителя. По щеке ободряю­ще прошёлся мокрый, тёплый, очень знакомый язык — и почти сразу в лицо сыпанула взрытая когтями земля. Это Чейз отправился вынимать душу из третьего.

Хозяин мастифа имел некоторый опыт в обращении с крупной сильной собакой. Он не стал удирать, понимая, что это всё равно бесполезно. Со своим гвинейцем он привык решать все проблемы, действуя сапогами. Он и с Чейзом попробовал поступить так же. И с перепугу даже выдал удар, которому позавидовал бы иной каратист.

Только лучше бы он этого не делал... Чейз легко увер­нулся от мелькнувшей ноги, оказавшись за спиной су­постата. В собачий ум не заглянешь, но некоторые пред­положения напрашиваются сами собой. «И чего ради я буду кусать эту глупую ногу? Сам мужик, знаю, как ра­дикально с тобой разобраться...»

И страшная пасть разверзлась в третий раз, чтобы окончательно и бесповоротно сграбастать... всю как есть промежность владельца мастифа, открытую злополуч­ным ударом. Сзади и снизу вверх.

 Вот когда раздались вопли грешника на сковородке. Третий сатанист орал поистине «за себя и за того пар­ня», вернее, за всех троих сразу... Оно и понятно.

Его истошные крики подействовали на Риту, словно порция холодной воды. Как ни гудело от удара у неё в голове, сработал инстинкт выживания, свойственный вся­кой нормальной женщине. «Ну-ка, хватит на травке ва­ляться! Живо вскакивай и действуй, да побыстрее!»

И Рита вскочила и даже попыталась бежать, но рав­новесия не удержала и снова упала на четвереньки. Опять поднялась и заковыляла навстречу вернувшемуся Чейзу. Схватила его за ошейник и стала пристёгивать поводок (который, оказывается, всё это время так и не выпускала из рук). Руки тряслись, карабин никак не по­падал в стальное кольцо, но мысли работали на удивле­ние чётко. У Риты уцелел на поясе сотовый телефон; если по уму, следовало бы вызвать милицию и «Ско­рую помощь». В нормальном человеческом государст­ве стражи порядка вынесли бы ей торжественную благо­дарность, а Чейзу презентовали большой батон кол­басы...

Но то — в нормальном человеческом государстве, где органы правосудия защищают мирных граждан от вся­ческих лиходеев. А не наоборот, как слишком часто бы­вает у нас.

Ах, любезный читатель!.. Вы, конечно, тоже помните дивную историю о жительнице Москвы, которая, отбива­ясь от насильника, пырнула его в ногу ножом и умудрилась попасть в артерию. Отчего тот и помер. Так ведь был суд! И вынес обвинительный приговор! Кстати, уже после при­нятия нового закона о самообороне. Хорошо хоть, некото­рым чудом срок назначили условный, а то ведь прокурор восьми лет колонии для женщины требовал, — видимо, за то, что посмела спастись1. Ну и денежный штраф в пользу семьи «убиенного» назначили весьма даже неслабый...

И тем самым доходчиво объяснили всем россиянкам: напоролась на сексуально озабоченного проходимца — смотри не вздумай сопротивляться. По первому требо­ванию ложись под него да ещё озаботься, чтобы ублюдку было комфортно. Не то тебя же по судам потом затас­кает, компенсации будет требовать за ущерб.

А уж если у тебя есть собака... В одну квартиру влез­ли воры и в прихожей стали избивать хозяйку, вышед­шую на шум. Тут распахнулась дверь комнаты — и по­явился большой и весьма рассерженный пёс. Которым один жулик был загрызен на месте, а второй отправлен в больницу. И тоже был суд! Как, мол, это она посмела в собственном доме собственной собаке позволить от двоих разбойников себя защищать?.. И не надо ли эту собаку, загрызшую — ах, ах, ЧЕЛОВЕКА!!! — признать социально опасной и быстренько расстрелять?..

...Конечно, столь пространными категориями Рита в те минуты не мыслила. Наше очередное лирическое отступ­ление всего лишь призвано пояснить закономерность её рассуждений. А именно, Рита очень явственно вообрази­ла Чейза под дулом милицейского пистолета. И, соответ­ственно, себя на скамье подсудимых. Ведь по закону под­лости у кого-нибудь из троих молодых подонков па­па обязательно окажется влиятельным бизнесменом. Или депутатом. Или бандитом, — один хрен! Небось тут же выяснится, что троих мальчиков, выгуливавших безобид­ного щеночка, ни за что ни про что затравили жутким псом-людоедом...

1 Уже после написания данной главы эту женщину — есть Бог на небе! — после длительной тяжбы всё-таки оправдали. И Рита намотала на руку поводок и со всех ног по­мчалась домой, понукая недоумевающего кобеля. Он-то полностью сознавал свою правоту и никак не мог взять в толк, отчего так встревожена хозяйка, отчего она всхли­пывает и совсем не радуется победе.

Мысль о том, что, один раз сумев выследить и под­караулить её, сатанисты легко сделают это снова, Рита додумывала уже на бегу-Есть голливудский фильм о глобальном похолодании и о том, как внезапная метель завалила снегом паль­мы Лос-Анджелеса. И в этом фильме есть такая сцена. С огромным трудом пробившись сквозь бурю, мимо за­мёрзших вместе с водителями машин, герои... вваливают­ся в дом, пребывающий на полном самообеспечении. Там по-прежнему тихо, уютно, тепло, работает телевизор. Обитатели дома почти не обращают внимания на вселен­ский катаклизм, происходящий снаружи. Они смотрят на обледенелых, помороженных персонажей, точно на при­шельцев из космоса...

Примерно таким «марсианином» почувствовала себя Рита, когда отперла ключом знакомую дверь и — гряз­ная, зарёванная, растерзанная — ввалилась в свою ком­нату в коммуналке... чтобы обнаружить там картину аб­солютного уюта и домашнего мира. Пахло бабушкиными фирменными пирожками, а за накрытым для чая столом, кроме самой Ангелины Матвеевны, сидел полностью не­ожиданный и очень поздний — дело-то было хорошо за полночь! — гость.

Причём не кто иной, как милейший Олег Вячеславо­вич, коллега-собачник, сосед по улице и шапочный зна­комый, за внешность и осанку тайно именуемый Ритой «адмиралом в отставке». Не далее часа назад Рита с ним раскланивалась под деревьями. С ним и с его пуделюшкой, кудрявой маленькой Чари. Кто бы мог предполо­жить в тот момент, что «адмирал» направлялся не на прогулку, а к ним с бабушкой в гости?

— Риточка, деточка, что случилось? — решительно спросила Ангелина Матвеевна. Шестьдесят лет назад, на фронте Отечественной войны, бабушка служила в раз­ведке и теперь числилась ветераном ФСБ. А потому на экстренные ситуации жизни отвечала столь же экстрен­ной мобилизацией, не имея вредоносной привычки чуть что ахать, хвататься за сердце и сползать по стене. Вот и теперь она поняла самое главное: любимая внучка бы­ла жива и на ногах, значит, ни с ней, ни с собакой ничего непоправимого не произошло.

Ну а всё, что к категории непоправимого не относи­лось, в понимании Ангелины Матвеевны было не бедой, а так — мелкими неприятностями. Мелкими и вполне преходящими.

Олег Вячеславович, сперва встревоженно повернув­шийся к Рите, ободряюще ей улыбнулся. Он держал в руке надкушенный пирожок.

И Рита — пополам со слезами и соплями — вывали­ла им всё как было. Вывалила без утайки и ничуть не смущаясь присутствием малознакомого, в общем-то, го­стя.

Когда она, утирая хлюпающий нос, завершила свою прискорбную повесть, Олег Вячеславович с военной (вот вам и «адмирал»!) чёткостью задал ей несколько вопро­сов, уточняя время, место и некоторые подробности. По­том вытащил из кармана мобильничек и, пока Рита со­ображала, куда и зачем это он взялся звонить, набрал несколько цифр. Каких именно и сколько, Рита не уло­вила, но уж точно не милицейское «02». —  Доброй ночи, — поздоровался он с невидимым со­беседником. — Сейчас мы с супругой были свидетелями происшествия в «Юбилейном» садике на Московском проспекте. На девушку, гулявшую с собакой, напали три каких-то подонка в майках с эмблемами сатанистов, да ещё и натравили на неё бойцового пса... — И Олег Вяче­славович почти один к одному изложил услышанное от Риты. Имела место лишь лёгкая редактура, призванная подтвердить её полную невиновность. Продиктовав в за­вершение свой адрес и домашний телефон, Олег Вяче­славович нажал кнопку отбоя.

—   Итак, Риточка, — сказан он, — компетентные орга­ны в курсе, и два свидетеля у вас есть. — Помолчал, улыб­нулся и добавил: — А ведь я к вам, между прочим, за помощью шёл...

Рита взирала на него в полном остолбенении. Это какую же помощь она, в её-то пиковой ситуации, могла ему оказать?..

Он по-своему истолковал её молчание.

—   Риточка, вы только, ради всего святого, не поду­майте, что я себя и супругу вашими свидетелями «на­значил», чтобы вас в неловкое положение поставить! Ни Боже мой... Мы с моей Татьяной Павловной просто по­думали: вы ведь писательница у нас, вам всё равно, где компьютер включать... Одним словом, не могли бы вы с Чейзом нашу дачу некоторое Время посторожить? А то у нас там жулики каждую осень пошаливают, и у суп­руги моей прямо сердце изболелось, вдруг влезут...

Удивительно ли, что на другое утро рассвет застал Ангелину Матвеевну, Риту и Чейза на перроне Финлянд­ского вокзала, откуда идут электрички в дачный посёлок Орехово и другие, менее значительные места. Бабушка с большой сумкой-тележкой прибыла на метро. Рита с рюкзаком и кобелиной на поводке — бодренько пешоч­ком по Загородному и Литейному проспектам.

Уже на мосту через Неву Рите попалась навстречу пожилая тётка из тех, кого она про себя именовала «бое­головками» — за свойство фигуры равномерно расши­ряться от платка на голове до самого подола плаща. Бро­ви у тётки были хмурые, взгляд недовольный, а линия рта вместе с морщинами по углам напоминала подкову. Тётка уставилась на Чейза, явно собираясь что-то ска­зать. Рита успела приготовиться к выслушиванию оче­редных гадостей насчёт собак, которые слопали всё мясо в стране, перекусали всех детей и закакали все газоны...

— Какой глаадкий он у тебя, холёный, — совершен­но неожиданно доброжелательно проговорила «боего­ловка». — Что, пёсик, хорошо тебе у «мамы» живётся? Слушаешься её, не проказишь?..

Невзирая на ранний час, народу на перроне «Финбана» оказалось более чем достаточно. Как говаривал по ана­логичному поводу покойный дедушка автора этих строк: «Я-то знаю, куда еду. Но вот все-то куда?..»

Дорога предстояла не такая уж близкая — по времени без малого два часа. Рита категорически не умела врывать­ся в вагон, прокладывая себе дорогу локтями; они с ба­бушкой сподобились сидячих мест только благодаря Чейзу, вокруг которого, несмотря на поводок и намордник, как-то само собой возникало пустое пространство. Они даже некоторое время сидели в своём «купе» совершенно одни, но вскоре, когда стало ясно, что кобель смирный и ни на кого попусту не бросается, скамейки заполнились. Ближе всех устроился татуированный парень с внешнос­тью классического «братка». Вероятно, имидж не позволял ему чего-либо бояться. Напротив разместилась пол­нотелая дама. Она держала на коленях плетёную перенос­ку с голубоглазым котёнком. Поначалу она очень опаса­лась за малыша, но Чейз настолько добродушно завилял хвостом, принюхиваясь к запаху из плетёнки, что дама утратила настороженность и невольно улыбнулась в ответ.

—   Все с дач скоро котов повезут, а вы на дачу собра­лись, — попробовала Рита завязать разговор.

Она чувствовала определённую неловкость: люди со­вались к ним на пустые места, но при виде Чейза бы­стренько ретировались.

—  А мы круглый год за городом живём, — похваста­лась дама. — Это мы к доктору ездили, регистрировались и прививочку ставили!

Котёнок в переноске утвердительно пискнул.

Рите всегда нравилось смотреть на привычные город­ские пейзажи из окна поезда или электрички. Она и те­перь этим занималась до самого Токсовского шоссе. Ко­гда же по правому борту мелькнул знакомый силуэт цер­кви, Рита расстегнула рюкзак и вытащила то, с чем не сумела расстаться даже при последней решительной сор­тировке дачного багажа.

Это была увесистая пачка старых выпусков журнала «Друг», недавно купленных на собачьей выставке у про­давщицы литературы — и ещё не прочитанных. За время марш-броска через два длинных проспекта журналы не­милосердно оттянули Рите все плечи. Тем не менее она ни на минуту не пожалела, что взяла их с собой. Всё, что содержало информацию о собаках, было для неё цен­ностью абсолютной!

Рита знала по предыдущему опыту, что сколько-ни­будь серьёзное чтение в электричке — дело проблема­тичное. Поэтому она решила для начала пролистнуть все журналы, читая одну какую-нибудь рубрику. Например, «„Друг" в гостях». Здесь содержались интервью со вся­кими знаменитостями — естественно, сугубо московски­ми, — у которых жили собаки. Этот раздел показался невыспавшейся Рите достаточно легкомысленным и за­нятным... Как водится, первое впечатление оказалось весьма даже обманчивым.

—   Ах она дауниха недоделанная!!! — громко, в луч­ших традициях Поганки-цветочницы, вырвалось у неё буквально через минуту. Рита, конечно, мгновенно при­кусила язык, но было уже поздно. Полная дама шарах­нулась, подхватив переноску: успевший задремать Чейз воинственно вскочил, высматривая врагов. Чувствуя на себе  взгляды  доброй  половины  вагона,  Рита отчаян­но покраснела и сочла нужным пояснить: — Извините... Просто тут в журнале... Не хочешь, а заорёшь.

Из-за деревянной спинки сиденья обернулась ветхого вида старушка. Оценила глянцевый разворот «Друга» и осведомилась:

—  О, это про собачек у вас? Может, вслух нам почи­таете?

Закрыла Дарью Донцову и приготовилась слушать.

Рита обвела глазами лица пассажиров и не увидела осуждения, лишь сдержанное любопытство. Не зря, навер­ное, говорят, что домашние животные способствуют по­ниманию и сближению. Рита мысленно перевела дух и принялась читать. Сперва один журнал, потом ещё и ещё...

Судьбе было угодно, чтобы первой в череде знамени­тостей оказалась Телеведущая. Она по четвергам вела на одном из центральных каналов передачу «Женское здо­ровье». Рита однажды по наущению бабушки решила бы­ло посмотреть эту передачу, но её терпения хватило ров­но на десять секунд. Телеведущая улыбнулась безмозглой голливудской улыбкой сквозь «умные» золотые очки и провозгласила с восторгом, словно собираясь поделиться радостной тайной: «А теперь, дорогие женщины, погово­рим... о раке груди!» Рите сразу захотелось её удавить...

Теперь выяснилось, что Телеведущая держала амери­канского кокера. Порядочного наглеца и непроходимого тупицу, которого она ещё и не желала «портить» какой-либо дрессировкой. Зато кокер был выставочным геро­ем-любовником. Две с половиной страницы журнальной площади были полностью посвящены описанию его не­сравненной красоты и «благородных» привычек, на са­мом деле говоривших о тенденции беситься с жиру и о домашнем тиранстве.

Краем глаза Рита ловила взгляды пассажиров, уст­ремлённые на Чейза. Народ сравнивал. Как раз когда она читала про то, как кокер под настроение прихватывал зубами хозяйку, не пуская её в любимое кресло, да ещё и порывался цапнуть журналистку, Чейз положил голо­ву Рите на колено, просунул под руку морду и трога­тельно вздохнул.

—  Девушка, — не выдержала дама с котёнком. — Вы, может, намордничек-то с него снимете? Он же, сразу вид­но, безобидный у вас, что ему зря в наморднике маяться?

В очередном номере корреспондент «Друга» отпра­вился в гости к «главному кавээнщику всей страны» ещё советских времён, а теперь и России. Прежде этот чело­век никогда не нравился Рите, хотя она не взялась бы чётко сформулировать, чем конкретно он ей не угодил. И вот поди ж ты — кавээнщик оказался толковым и от­ветственным владельцем симпатичного бриара.

—   Когда у них там следующий выпуск? «Кавээна», я имею в виду? — деловито поинтересовался мужчина, си­девший по ту сторону прохода. Рита поймала себя на том, что тоже не отказалась бы посмотреть «КВН». Если, конечно, на даче у Олега Вячеславовича был телевизор.

—  Станция имени сорок девятого километра, — объ­явил по трансляции машинист. По вагону прокатилась волна доброжелательного смеха.

Открылись и закрылись двери, из тамбура ввалилась компания подростков, видимо отмечавших скорое про­щание с летом. У одного из них звякала в руках гитара, но пассажиры дружно потребовали тишины. Все слуша­ли Риту.

Следующей в списке знаменитостей оказалась Певица. Как следовало из интервью, эстрадная дива поочерёдно вспыхивала пламенной любовью то к одной, то к другой собачьей породе — и ничтоже сумняшеся оповещала об этом поклонников прямо во время концертов. И, естест­венно, ей в тот же день дарили щенков. То афганскую борзую, то немецкую овчарку, то пекинеса...

«Наверное, у вас теперь много разных питомцев?» — спросила её журналистка.

«Ах, что вы, — последовал ответ. — Сейчас никого».

Оказывается, афганская борзая, будучи вывезена на дачу, «куда-то побежала, и больше мы её не видали». Немецкая же овчарка заметила кошку, сорвалась с по­водка — и погибла под колёсами автомобиля.

—  Как это — сорвалась с поводка? — чуть ли не про­кричала Рита, свирепо потрясая журналом. — Ну вот объясните мне, как это может быть? У неё что, поводок был из гнилого мочала? Или карабин из канцелярской скрепки?..

Все опять невольно посмотрели на Чейза. На пёстрый, двенадцать миллиметров толщиной — КамАЗ буксиро­вать, не порвётся! — альпинистский шнур и могучий, с накидной гайкой, карабин поводка. ...Ну а пекинес оказался попросту подарен маленькой принцессе-племяннице на день рождения. Ровно пятый по счёту. Наверное, для того, чтобы обоим повязывать одинаковые бантики на головах. Впрочем, племянница обитала в другом городе, так что за дальнейшей судьбой собачки эстрадная знаменитость не следила.

Пока шло восторженное описание очередной породы, о которой на данный момент возмечтала Певица, парень-«браток» мрачно засопел, принялся рыться в сумке, вы­тащил кассету и... метко запустил её в открытую форточ­ку. Только и мелькнула фамилия на обложке.

—   Сеструхе вёз, дуре, — буркнул «браток» и с трес­ком задёрнул молнию сумки. — Падла буду!

После станции Васкелово вдоль вагона пошли кон­тролёры.

—   Проездные документы готовим!

Народ предъявлял билеты, «зайцы» совали мзду, со­ответствовавшую негласному прейскуранту, и все друж­но требовали тишины. Рита молча сунула в протянутую руку три билета — свой, бабушкин и на Чейза — и про­должала читать.

Ей казалось, что столичные знаменитости ничем её уже больше не потрясут, но, как выяснилось, тут она ошибалась. Кто бы мог предположить, что всех, да ещё с немалым отрывом, обставит пожилая Актриса?..

—   Кто, кто?.. — послышалось из угла, где устроились прощавшиеся с летом тинэйджеры.

Нынешней молодёжи фамилия Актрисы действитель но не особо что говорила, но когда-то, лет «дцать» назад, она в самом деле была немыслимо популярна. Даром ли

1 В основу данного эпизода положены реальные публикации, которые заинтересованный читатель может отыскать в журнале «Друг» (для лю­бителей собак) за прежние годы. в заголовке статьи её открытым текстом поименова­ли «великой», а фотограф, делая снимок для задней об­ложки, нарочно сбил резкость, галантно маскируя мор­щины.

Так вот, некогда у неё был пёс.

«Он был такой!.. Ах какой! И ещё такой, такой и та­кой! С ума сойти какой!» — расписывала питомца быв­шая примадонна кино.

«И долго ли он у вас прожил?» «Три с половиной года. Пришлось отдать...» Вот так-то. Пёс несравненной преданности и досто­инств был отдан чужим людям. Сразу и навсегда. По крайне веской причине.

«Нужно было ехать на съёмки. Эта роль... Мечта всей жизни...»

—   Старая сволочь, — задумчиво проговорила бабуш­ка с томиком Донцовой. Сняла очки и невидящим взо­ром уставилась в окно, за которым мелькали лемболовские сосны. Наверное, старушка мысленно прощалась с некогда любимыми фильмами своей молодости. Их ещё не раз покажут по телевидению, но она уже не будет их смотреть. Молча плюнет — и подсядет к внуку, запус­тившему по видео боевик.

—   Может, правда выхода не было...— послышался роб­кий голос из-за прохода. — Вдруг её в самолёт или в поезд с ним не пустили...

—   Есть установленные документы, — авторитетно за­верил пассажиров остановившийся контролёр. Он был немолод и явно помнил Актрису. — Всё можно офор­мить. Вот девушка собаку везёт, знает, наверное: ветпаспорт, справочку, билетик — и счастливый путь. А уж если купе отдельное выкупить...

—   А денег не было? —   У кого, у неё? Да имейте совесть! — возмутилась дама с котёнком. — Вон, тут же пишет, как опоздала на поезд и на такси его чуть не тыщу вёрст догоняла!

—   Если её на улицах узнавали и автографы клянчили, значит, она уже тогда неслабо стояла, — рассудительно предположил «браток». Он морщил крутой лоб, «перети­рая» проблему. — Могла хоть к ментам в питомник пойти: подержите собачку!

—  Да кто бы в то время ей отказал!

—  Или наняла бы кого, не за уважуху, так за деньги...

—   Или родственников попросила! Друзей там, поклон­ников наконец!..

—   Могла, в общем-то, с ним и на съёмки явиться... Сидел бы в вагончике, добро караулил!

—   А если совсем никак, то и отказаться не грех был бы, — подытожила старушка с Донцовой. — В смысле, от роли. А она — вон как... Его судьбой за мечту свою рас­платилась.

—   Ну... собака всё-таки, — необдуманно возразили из-за прохода. — Не человек всё же.

—  Я те дам — человек!!! — свирепея, рявкнул «бра­ток».— Она и детей, может, штук пять по детским домам распихала! Чтобы ещё каким мечтам не мешали!!!

—   Станция   Орехово, —  прокашлявшись,  объявила трансляция. — Следующая остановка — шестьдесят седь­мой километр!

Вагонная дискуссия продолжалась, но Рита с сожале­нием принялась запихивать журналы обратно в рюкзак. На следующей остановке им с бабушкой и Чейзом пора было выходить.

«Браток» оценил явную тяжесть поклажи и рыцарски помог вытащить её в тамбур. Электричка свистнула и от­правилась дальше — на Сосново, Приозерск и Кузнечное. Ангелина Матвеевна, Рита и пёс остались на влажном перроне, спрыснутом недавним дождём. Бабушка без про­медления развернула карту, нарисованную Олегом Вяче­славовичем, и стала изучать подходы к Рубиновой улице. Рита же вдруг опустилась на корточки и притянула к себе кобеля.

— Ну её, — шепнула она ему в ухо, имея в виду то ли Актрису, то ли прежнюю хозяйку, выкинувшую Чей-за на улицу. — Я тебя никогда не брошу, малыш... Слы­шишь? Никогда, никогда...

И хотя Америку немного жаль...

И хотя Америку немного жаль, СССР, конечно, впереди...

Знал ли Джон Мак-Рилли, шериф маленького амери­канского городка, эту русскую народную песенку времён окончания «холодной войны»? А фиг его разберёт. Мо­жет, и знал...

Было самое начало «индейского лета». Однако вместо ожидаемого ласкового сентябрьского солнышка в хмуром небе зависли низкие тяжёлые тучи. Потом из них на ка­пот патрульной машины начали валиться мокрые белые хлопья. Помимо прочего, это означало, что в ближайшие часы не оберёшься дорожных аварий. Да и могло ли быть по-другому, если большая часть местного поголовья авто­мобилей вообще никогда не видела снега? Половина ещё до вечера будет торчать из кюветов, и «Скорая» потащит в больницы переохлаждённых... если не обмороженных. Ноль по Цельсию в здешних местах был едва ли не кли­матической катастрофой. Подумав об этом, шериф Мак-Рилли невольно вспомнил родные холода и выругался — длинно и сочно. Так, как было принято ругаться в краях, где он вырос. По глубокому убеждению шерифа, здешний народ даже материться толком не умел...

Его «Гранд Чероки» тем временем припарковался око­ло входа в заведение «У Теда».

Прелесть маленького городка — если, конечно, этот го­родок вообще стоит доброго слова — состоит в том, что его население относится друг к дружке почти по-родст­венному. Когда-то, много лет назад, Мак-Рилли был здесь новичком. Чужаком из внешнего мира, объектом постоян­ных «проверок на вшивость». С тех пор на его глазах ус­пело вырасти целое поколение. Прежние мальчишки на­зывали его «дядя Джон», а девчонки... девчонки откровен­но строили ему глазки.

Не являлась исключением и дочка Теда, стоявшая за стойкой папиного заведения. Суровый шериф годился ей в отцы, но с каких это пор такие мелочи, как разница в возрасте, смущают нынешнюю «отвязную» молодёжь?..

Другое дело, этот родственник Стивена Сигала был неприступен, точно скала Палпит, главная туристская до­стопримечательность их городка.

Дороти даже гадала с подружками, каких кровей был горбоносый красавец с лихой проседью в вороных воло­сах. Шотландская фамилия не в счёт, такие фамилии и у негров бывают. Не то чтобы происхождение шерифа имело какое-то значение, но ведь любопытно же.

Однажды она прямо спросила его об этом, когда Мак-Рилли по просьбе папаши извлёк её с сомнительной дис­котеки и вёз к родителям, под домашний арест. Терять было нечего, и девчонка решилась:

«Дядя Джон, а вы этнически кто?»

Мак-Рилли ответил не моргнув глазом:

«Еврей». Шуточки у него были, однако.

—  Здравствуйте, дядя Джон! — обрадовалась Дороти, заметив в дверном проёме поджарую фигуру шерифа. По­правила свечку, воткнутую в бутылку, и похвасталась: — А у нас света нет. Уже часа два!

—   Приплыли, — буркнул Мак-Рилли. То, что с утра во всем городе напрочь вырубилась связь, он уже знал. Причём вырубилась очень по-хитрому, на трезвую го­лову не разберёшься. Даром ли на середине Линкольн-стрит весь день торчит красный микроавтобус телефон­ной компании и здорово мешает движению. Хотя какое там движение, по нынешней-то погоде. Хуже то, что ещё со вчерашнего дня почти поголовно стали «глючить» мо­бильники. А теперь ещё, оказывается, и электричество медным тазом накрылось.

«Действительно, приплыли. Городишко того и гля­ди точно замёрзнет...» — подумал шериф. Если уж у Те­да могут предложить только ветчину с вареньем и холод­ный чай, значит, дела в корень плохи. Это только в кино несгибаемая Америка дружно и с неизменным успехом борется то со стихийными бедствиями, то с нашествия­ми инопланетян. В реальной жизни, если час-другой не включаются тостер, хлеборезка и картофелечистка, всё катится в жопу. Ни тебе у кого ни дровяных печек, ни сохраняемых на чердаке керосинок, а костёр без покуп­ных углей и баночки «поджига» умеет развести только инструктор бойскаутов. Ну там, ещё шериф.

Что же будет, если придётся по-настоящему туго?..

Тем не менее Мак-Рилли молча и не торопясь — дол­жен ведь кто-то олицетворять спокойствие и надёжность! — съел пару толстых мясных трубочек, начинённых бруснич­ным джемом, запил их приторным чаем и, швырнув на стойку засаленный доллар, вышел наружу. Погода, похоже, стала ещё более мерзкой — со сторо­ны далёких гор налетел резкий и по-настоящему ледяной ветер. Он закручивал сплошные полотнища снега (уже, кстати, не таявшего на лету) в бесконечные спирали ме­тели, слепил глаза и, кажется, всерьёз примеривался сбить с ног. Забравшись в джип, Мак-Рилли вытер ладонью мокрое лицо и первым делом отрегулировал климат-кон­троль на какой следует обогрев. Так дело пойдёт, стрелять фазанов на уик-энде ему придется навряд ли...

Тут в машине ожила рация. Шериф снял с держателя микрофон:

—  Да, Толстяк, слушаю.

—   Сэр, тут на Линкольн-стрит, около автобуса теле­фонистов... тут... тут...

Обычно невозмутимый помощник буквально срывал­ся на крик. Чтобы довести его до подобной истерики, требовалось нечто воистину экстраординарное.

—  Ясно, Толстяк, скоро буду, — твёрдо сказал Мак-Рилли в эфир. Врубил четыре ярких прожектора на кры­ше джипа и тронул тяжёлую машину с места.

Мощные фары выхватывали впереди только белую ко­лышущуюся стену. Джип двигался со скоростью контужен­ной улитки и прибыл на место только минут через двад­цать, и то больше благодаря инстинкту водителя, знавшего свой городок наизусть. Мак-Рилли затормозил, буквально упёршись бампером в красный микроавтобус, и вылез в снежную круговерть. Прикрывая лицо рукавом, он медлен­но двинулся в направлении зажжённых огней машины по­мощника, едва различимых за мутной мчащейся пеленой.

Примерно на полпути, у открытого люка, в свете фар он увидел одетые в кроваво-красные комбинезоны тела ремонтников из телефонной службы. Именно тела. Они лежали на снегу лицами вверх, да не просто лежали, а выгибались дугой, как в приступах эпилепсии. Мак-Рил-ли подскочил к ближайшему из них и попытался при­держать его голову, бешено колотившуюся о занесённый снегом асфальт...

И тотчас понял, что невероятная погода и чудеса с электричеством были ещё, как говорится, цветочками.

Пальцы шерифа вдруг ощутили вместо нормальной человеческой плоти что-то аморфно-мягкое, словно он держал в руках не голову собрата по виду, а сдутый футбольный мяч. Тут уж не помогла никакая выдерж­ка — Мак-Рилли отдёрнул ладони и отшатнулся.

Почти тотчас же Джонсон по прозвищу Толстяк, скло­нившийся над другим телефонистом, дико вскрикнул и, не отрывая взгляда от лица лежавшего, истошно заорал:

— Сэр, смотрите, он же стареет!..

Шериф посмотрел... Лицо несчастного в самом деле стремительно изменялось. Вот оно покрылось сетью глу­боких морщин, потемнело, сморщилось... Мак-Рилли по­косился на другого телефониста и увидел, что и с ним произошло то же — за неполную минуту человек превра­тился в столетний иссохший труп. Не в силах поверить увиденному, шериф коснулся плеча мумии, обтянутого ярко-красным новеньким комбинезоном... и даже сквозь завывание ветра услышал шорох рассыпавшихся костей. Ещё через секунду послышались звуки несколько иного рода. Это неудержимо тошнило Джонсона, явно не вынес­шего обилия впечатлений. А ведь «индейское лето» ещё только начиналось... Мак-Рилли мрачно глянул в сторо­ну Толстяка и, отвернувшись, сплюнул. С помощниками ему не везло постоянно.

Есть такой фантастический рассказ... Где-то в очень дальнем космосе сидит в закупоренной капсуле астро­навт. Капсула полностью автономная, воздух регенерируется, запас пищи неиссякаемый. Астронавт, прошедший всевозможные тесты на психическую устойчивость, сле­дит за локаторами, настроенными уловить приближение флота враждебных (а какими ещё они могут быть, по мысли фантаста?) пришельцев. Следит и следит... вот уже двадцать лет. Все книги давно выучены наизусть, все убогие развлечения, предоставляемые компьютером кап­сулы, надоели до сумасшествия, а смены нет и не будет — слишком велико расстояние до Земли. И даже связи ему не положено, бедолаге, чтобы не нарушить секретность. И вот наконец локаторы выдают заветный сигнал: яви­лись, голубчики, не запылились! И астронавт нажимает большую красную кнопку, и его ликование невозможно передать никакими словами, хотя он вполне понимает, что злобные пришельцы его капсулу сию минуту спалят... Вот так примерно чувствовал себя Джон Мак-Рилли, шериф тихого американского городка, когда стоял на Лин­кольн-стрит, превращённой в арктическую тропу, и, держа в руке мобильник, собирался вызывать федералов.

Может, мы обидели кого-то зря, Сбросив пару лишних мегатонн. Над Пекином белый гриб качается, Тихо догорает Пентагон...

Впрочем, ручаться не будем. Вполне возможно, он насвистывал нечто совершенно иное.

Чтоб не пропасть поодиночке

Юркан рулил на древнем «Жигуленке» по Пулков­скому шоссе, и настроение у него было самое скверное. Машина дышала на ладан, рука, покорёженная в Афганистане, всё чаще ныла не только по ночам, но и средь бела дня, вот как теперь. Наверное, оттого, что у Юркана болела душа.

Чердачный промысел иссяк, в горячий цех, к марте­ну, что-то не тянуло, да и кто ж его туда теперь возьмёт. Вот и приходилось «бомбить» на замшелой тачке, до­ставшейся в наследство ещё от отца-инвалида. И каж­дый день думать о том, как бы, поэтически выражаясь, «не пропасть поодиночке». А то ведь запросто... Родите­ли в земле, и, если хорошенько подумать, кому ты, кроме них, на этом свете нужен? Врачеваться Юркан не спо­добился, ну а друзья, те, которые боевые, — опять-таки словами поэта, «одних уж нет, а те далече». Серый упо­коился на Южном кладбище, а Натаха... Натаха того. Тоже далече. В смысле, от мира сего.

Собственно, к ней-то сейчас Юркан и направлялся, к единственной живой душе, которая была ему в этой грёбаной жизни не совсем безразлична.

Двигался он при этом со скоростью шестьдесят ки­лометров в час. Пусть нарушают те, у кого на это есть деньги. Да и куда спешить? Тише едешь, дальше бу­дешь... Особенно на раздолбанной «копейке» образца 1974 года... Мимо, обгоняя Юркана, проносились шикар­ные джипы, «БМВ», «Мерседесы», каждый из которых стоил небось раза в два поболее его двухкомнатной «хрущобы».

Впрочем, по мере приближения к Средней Рогатке лихачество постепенно прекратилось. Все, невзирая на марки и стати, поехали в едином темпе, не нарушая ско­ростного режима. Знали, что на площади почти навер­няка притаился гаишник с радаром. И с бездонным кар­маном для «штрафов без квитанции». Так что все порулили, как один, не высовываясь. По левую руку от Юркана пристроился джип, огром­ный, черный, похожий на дредноут. «Чем же это, блин, надо заниматься, чтоб такого купить? — невольно приза­думался бывший „чердачник". — Вернее, что воровать?..»

Так или иначе, Юркан въехал на площадь ноздря в ноздрю с породисто урчащим броненосцем на колесах. Въехал не снижая скорости и особо не беспокоясь — до­рога широкая и притом главная. Ещё бы. Правительст­венная, как-никак, трасса...

...Всё произошло, как обычно в таких случаях бывает, неожиданно и мгновенно. Мздоимца-гаишника на пло­щади не обнаружилось. Зато, по закону стервозности, обнаружился урод в шестисотом «Мерседесе», вылетев­ший откуда-то со стороны Варшавской. Вихрем, напле­вав на всех встречных-поперечных и на пересечение с главной дорогой, он рванул прямым ходом на Москов­ское шоссе... «Расступись, грязь, говно плывёт!» В об­щем, и Юркану, и водителю джипа пришлось отчаянно тормозить. Джипу что? У него куча всяких антипробуксовочных и антиблокировочных приспособ, у него там и гидроусилитель, и компьютер, и чёрт в стуле. Он ни на йоту не ушёл в сторону, оставшись строго на прежнем курсе. А вот бедную «копейку» неудержимо понесло в сторону. Причём именно в ту, в которую, ох, не надо бы. Жалобно лязгнув, она притёрлась к громаде джипа, и оба остановились.

По большому счёту ничего такого уж страшного не произошло. Ну там, чуточку соскоблили хром с сияющей подножки. Но это по большому. А вот если «развести по понятиям»...

«Ох, начнётся сейчас... — Юркан тоскливо выключил зажигание, перелез на правое кресло и неловко, через пассажирскую дверь, подался наружу. — Тёрки, стрелки, разборки. И что я, дурак, пулемёт из Афгана не приво­лок?.. Крупнокалиберный?..»

—  Ты чё, мужик, охренел, в натуре? Напокупали вёдер, блин!

Из джипа уже выскочил соответствующей крутизны мэн. Он смотрел только на ошкуренную подножку своего автомобиля, а по Юркану едва мазнул взглядом. Он явно собирался поорать ещё, но почему-то вдруг осёкся, снова поднял глаза на Юркана, выругался и глупо заулыбался.

—   Командир, ты? Юрка! Вот это встреча, сержант! Неисповедимы дела Твои, Господи... Перед Юрканом стоял его бывший подчинённый, экс-старослужащий еф­рейтор Витька Бородин. Все такой же плечистый, корот­кошеий, с руками мощными, словно клещи. Только вот взгляд у него стал жёсткий, пронизывающий, не предве­щающий добра. Помнится, тогда, в Афгане, он смотрел на мир совсем другими глазами... Особенно когда Юркан пёр его, раненного в ногу, под душманскими пулями... Скис­шего, задыхающегося от боли, матерящего тех сволочей, что похерили промедол... Да уж, всё течет, всё меняется...

—   Ну, здоров, здоров! — Юркан пожал протянутую руку, подумал насчёт обняться, но воздержался и стал ждать продолжения. И что его бывший друг-однополча­нин ещё хорошего скажет?

—   Ну, брат, у тебя и ведро, в натуре, — покачал го­ловой Витька. — Ты чем дышишь-то, командир? По ка­кой части теперь?

То, что Юркан жил весьма небогато, наверняка броса­лось в глаза. Витька смотрел с искренним состраданием.

—  Да так. — Юркан небрежно пожал плечами, сплю­нул, вытащил сигареты «Болгария». — В свободном по­лёте... Слушай, может, нам ГАИ вызвать? Этот хмырь на «мерине» дорогу-то нам того... Будешь? —  Да ну его в жопу. — Витька содрогнулся, сморщил­ся, как от горького, вытащил пачку «Мальборо». — Вот, ментоловые, полезно, говорят, для здоровья... Я же но­мер заметил. Опять Хомяк наблудил, а для него любая ГАИ похрен.

«Хомяк наблудил»?..

—  Давай не будем заморачиваться, лучше покурим, — продолжал Витька. — Так, значит, говоришь, в свобод­ном полете?

—  Ага,   плавно   переходящем   в   штопор. — Юркан вздохнул, вытянул из протянутой пачки сигарету, без вкуса закурил.— Крокодил не ловится, не растёт кокос... Непруха.

—   Слушай, а рука у тебя как? Лопату держать смо­жешь? — Осененный внезапной мыслью, Витька аж за­мер в восторге. — Как я сразу-то не допёр! Давай ко мне на Южняк «негром»! За сезон наколымишь себе на ко­леса, а будет нужда, хоть на крылья. Чтобы никаких та­ких штопоров... Ну что? Озадачил я тебя, командир?

—  Да, подумать надо. — Юркан кивнул, бросил недо­куренную сигарету. — Вообще-то я не негр. Мы люди русские.

«Сразу соглашаются только шлюхи» — эту народную мудрость он усвоил давно.

—  Да ну тебя, командир, скажешь тоже. — Витька хо­хотнул, но глаза в улыбке не участвовали. Он посмотрел на «Сэйко», выщелкнул хабарик. — У нас на Южняке всё просто. Есть белые люди, а есть негры. И никакого тебе национального вопроса, о котором говорили большевики. Короче, надумаешь — звони. Вот, визитку держи.

Сунул крепкую руку, украшенную увесистым перст­нем, подмигнул, прыгнул в джип и с рёвом отчалил. Пос­ле него остался шрам на крыле «копейки», дымящийся хабарик на асфальте да бумажный плотный глянцевый прямоугольник. На нём крупными золотыми буквами по белому фону значилось:

Г-н В. А. Бородин. Землекоп. Южное кладбище.

Гордо так, без излишеств, с торжествующим лакониз­мом. Не профессор, блин, не писатель какой-нибудь долбаный, не архитектор, не музыкант. Землекоп! Кладби­щенский! И этим всё сказано.

«Хомяк наблудил...» Всё же на душе слегка потепле­ло. Юркан посмотрел на помятое крыло, положил визит­ку в карман и порулил себе дальше, неизвестно чему радуясь больше — то ли встрече с боевым товарищем, то ли тому, что лонжерон не «пошёл». По радио передавали какую-то муть — будь моим мальчиком, будь моим зай­чиком, — и Юркан его выключил. Кардан агонизируюше гудел, древний карбюратор категорически не желал как следует готовить смесь, и двигатель на светофорах глох. А мимо, сверкая лаком, шурша резиной, проносились джипы, «БМВ», «Мерседесы»... Правда, очень скоро об­стоятельства снова всех уравняли, как в бане. Не доез­жая улицы Фрунзе встали все. И «БМВ», и джипы, и «Мерседесы», и Юрканова «копейка». Видно, та гадость из взорвавшегося института временами доползала аж до Московского. Жди теперь, пока схлынет. Хорошо ещё, от Фрунзе до Натахиного дома идти не так уж и далеко. Если наискосок дворами. Правда, с грузом...

«О-хо-хо, грехи наши тяжкие...» Юркан извлек из ба­гажника десятилитровую канистру, взял пакет с кое-ка­кой жратвой, запер «копейку» — да кому ты, сердешная, кроме меня, нужна?.. — и двинулся дальше пешком. Район, где жила Натаха, особо не радовал. Серо, гряз­но, безлюдно. «Хрущобы», в которых не стало ни света, ни воды, ни газа, расселили. Дворовые кошки и собаки разбежались гораздо раньше людей. Даже птицы здесь не летали: дурных нет. Короче, беда. Разруха, точно в войну, глаз остановить не на чем.

Единственная отрада — горелая башня института. Са­мый верх её теперь светится, переливается всеми цвета­ми радуги. И не только ночью, но даже и днём, особенно в пасмурную погоду. Этакий нимб, дрожащее северное сияние, живущее своей особенной жизнью, колышущее­ся вне всякой зависимости от ветра... Сперва его всё по­казывали в новостях, автобусы с туристами подъезжа­ли издали поглазеть... Теперь прекратили. Видно, правду говорят, что человек ко всему способен привыкнуть. К фронту приспосабливается, к войне, да так, что по­том в мирной жизни места себе не может найти... Что нам после этого какая-то цветомузыка о пятнадцати эта­жах?!

Впрочем, кое-какие люди попадались и в этой пусты­не. Не успел Юркан пересечь раскисший газон, уже за­бывший, что такое собачье дерьмо, как навстречу ему по­пался местный участковый, плотный коротконогий капи­тан... То есть, смотрите-ка, уже снова майор. А то! Кривая преступности у него небось стоит на нуле — какой дурак сюда сунется...

Знать бы Юркану, что восстановленный майор Собакин был уже не участковым, а исполняющим обязаннос­ти начальника отдела. Того самого отдела, в котором ра­ботать некому. Так что Собакин служил теперь и началь­ником, и заместителем, и участковым. И жнец, и швец, и на дуде игрец... Что поделаешь — умные разбежались, а остальные пьют. —   Ну что, парень? — обрадовался Собакин живой душе. — Опять к этой... из пятьдесят восьмой? — И, словно старому знакомому, протянул Юркану руку. — Вот не moгу понять, она тебе кто? Вроде и не ночуешь... Хотя дурацкс дело-то нехитрое, можно и днём. Одно плохо, воды нет...

Тут Собакин вспомнил свою разлюбезную Клаву, угрюмо засопел, и его кинуло в тоску. «Ну и ладно, — сказал он себе, — хрен с ними со всеми. Баба с возу, кобыле легче... М-да... А каково жеребцу...»

—  Да никто она мне. Жена друга. А друг в гробу. Юркан вытащил свою «Болгарию», угостил Собакина, закурил сам. — Помогаю, чем могу. Здесь ведь у вас сдохнуть недолго.

«Особенно поодиночке...»

—   Ну ты это... Того самого... Смотри, не очень... сразу посуровел Собакин. — Я ведь при исполнении...

Махнул рукой, высморкался и пошёл прочь. В сортир к туалетчику Петухову. Правда, и там нынче не стал былого декадентского великолепия, даже совсем наоборот, сделалось очень невесело. Ни пожрать, ни выпить. Евтюхов теперь не очень-то шастает за институтский забор. Говорит — не дурной. Сам ни за что не пойду и другим не советую. С этой тварью, мол, лучше не связываться. Минули золотые денёчки.

—   При исполнении так при исполнении. — Юркан по смотрел Андрону Кузьмичу в спину и мысленно перекрестился. Тот хоть вроде и разговаривал дружелюбно но властью от него веяло нешуточно, а значит, держаться следовало подальше. У таких, как Собакин, рассуждение одно: «был бы человек, а статья найдётся». Дождавшись пока майор скроется, Юркан направился к облезлой, помнящей лучшие времена, «хрущобе». Вошел в мрачный неуютный подъезд, начал подниматься по грязным ступеням. Вот она, мерзость запустения. Как-то всё же луч­ше, когда заплёвано, зассано. Какие ни есть, а признаки жизни... Во всем подъезде — две души жильцов. Натаха да чудик один, обитающий этажом выше. Алконавт, но тихий покамест. Прозвище у него ещё такое чудное. Ах-ти... Ихти... Тьфу. Совсем памяти не стало.

А вот и знакомая дверь. Некрашеная, с цифрой пять­десят восемь. Как всегда — незапертая.

—   Юрочка пришёл, хороший, — послышался голос Натахи, когда Юркан ещё только шагнул в прихожую. — Я здесь, Юрочка, здесь. На кухне я.

В квартире было холодно, пахло неуютом и дымом. Неудивительно: Натаха сидела у ведра с лениво догорав­шими головешками. Взгляд снулый, отрешённый, нежи­вой... голова седая. Что в этот раз пустила на дрова — шкаф, шифоньер, пенал? Или уже до паркета добралась? «Во что девку превратили, суки...»

—  Что, никак бензин закончился? — Юркан со вздохом посмотрел на новоявленную «буржуйку», щёлкнул по ка­нистре, зашуршал пакетом. — Вот... керосинку заправишь. Только соли всыпать не забудь, а то полыхнёт. — Он выта­щил полукопчёную колбасину, пару банок тушёнки, сыр, буханку хлеба. — Ты сегодня хоть ела чего, мать? — В го­лосе Юркана звучали боль, сострадание и стыдливая нелов­кость. — Ты уж прости, больше ничего не привёз. Никак...

—   Ой, Юрочка, спасибо, — по-детски обрадовалась Натаха. Прижала к груди кирпичик хлеба, погладила его, точно котёнка. — Шершавый какой. Как кора у березки...

Чувствовалось, что вопрос питания её не волновал совершенно.

—  Ты давай поешь, поешь... — Юркан вытащил нож, отрезал хлеба, сыра, соорудил бутерброд и сунул Натахе. — Вот. В горле у него разбухал, рос липкий противный ком. Может, и хорошо, что Серёга не дожил... не увидел...

—   Юрочка, у тебя с машинкой что-то, да? — Натаха повертела бутерброд, погладила, понюхала, но есть не ста­ла, забыла.— Что, плохо ездит, да? А ты возьми Сереженькину, зелёненькую. На ящерку похожую. Глазастенькую.

Это про Серегин-то стовосьмидесятый «Мере»? Перламутрово-изумрудного колера?

—   Ну что ты, Натаха, он денег стоит. — Юркан опять вздохнул, вспомнил, как ходили втроём — он, Натаха да Сергей, — заколачивать вот эти самые деньги. — Лучше давай его продадим. Съедешь отсюда куда-нибудь... А то ведь тоска, пустыня, даже поговорить не с кем.

—   Как это поговорить не с кем? — обиделась Натаха, вспомнила про бутерброд, положила его на канистру. — Мы с НИМ частенько беседуем. Конечно, всё больше ОН говорит, заумно так, бывает даже, я не всё понимаю. А ме­ня ОН не слышит, я для НЕГО так, комарик, бабочка, мотылёк-однодневка... В общем, ты бы взял машинку эту зелёную, а, Юрочка? Пока ещё машинки ездят. А то скоро все пути-дорожки будут в ямках. Глубоких-преглубоких... Не пройти, не проехать. Только улететь. Далеко-далеко...

Юркан понял, что больше здесь делать было нечего. Он попрощался с Натахой, сказал, что заглянет на той неделе, да и потопал себе назад. В смысле, к оставленной на Московском машине. Честно говоря — почти побежал. Слишком уж мало весёлого было в здешних краях, и в особенности под вечер. Из-за бетонных плит, что огора­живали институт, раздавалось какое-то бульканье, скре­жет, металлическое скрипение... Словно в фантастическом фильме про подлодку, забравшуюся слишком глубоко...

Откровенной рысью выдвинулся Юркан к проспекту, расковал никем не украденную «копейку», откатил на руках из зоны бедствия, завёл. Хотел было покалымить ещё, но одумался. Плевать, всех денег не заработаешь. Поехал домой. Сварил пельменей, с полчасика посмотрел какую-то телевизионную муру, пришёл в окончательную тоску и лег спать. Снились ему светофоры, светофоры, светофоры...

В светлом будущем

— Извини, брат, дела задержали. — Витька Бородин выглянул из окна джипа и доброжелательно кивнул Юркану. — Седай. Поехали на моём.

«Небось быстрей будет,— мысленно кивнул Юркан. — Да и не рассыплется по дороге...»

Скоро за окнами потянулись теплицы фирмы «Лето», которые, как гласили упорные слухи, собирались вот-вот пустить под бульдозер ради строительства очередного посёлочка элитных коттеджей. Покуда Юркан философ­ски размышлял о расплодившейся элите и откуда она деньги берёт, шустрый джип домчался до пересечения с Волхонским шоссе. Скрипнув колёсами, ушёл направо и скоро встал — приехали. Южное.

Юркану доводилось промышлять не только по черда­кам с Натахой и Серым. Бывало, смотрел он на мир и с той стороны прилавка, и с той стороны раздачи в буфете. Но, бывая на Южном кладбище (а кто из питерцев здесь не бывал?), вот уж никогда не думал Юркан, что однаж­ды и здешнюю жизнь увидит с изнанки...

Не зря, ох не зря говорят умные люди: «Хочешь насмешить Господа Бога — расскажи Ему о своих планах!»

Одно из народных названий Южного кладбища в Санкт-Петербурге. Юркан невольно вспомнил это мудрое изречение и поймал себя на том, что как-то по-новому смотрит на здания административного комплекса, на голубые ёлки, на новенькую часовню и на довольно бесталанный, зато издалека видимый монумент, олицетворяющий скорбь. Статуя эта всегда казалась Юркану духовной сестрой пресловутых «девушек с вёслами» и несчётных гипсовых Ильичей. Ну, спрашивается, чего ради посреди клад­бища ставить абсолютно инкубаторскую фигуру печаль­но замершей женщины? Чтобы народ проникался и не вздумал здесь танцевать? Наверное, примерно из таких же соображений на картонных папках с ботиночны­ми тесёмками раньше непременно печатали аршинными буквами: ПАПКА ДЛЯ БУМАГ. Опасались, наверное, что без пояснительной надписи кто-нибудь возьмёт да решит, будто это авоська для колбасы...

Между тем Витька без особых предисловий подвёл Юркана к рифлёному морскому контейнеру, приспособ­ленному под гараж. Здесь уже толпился разномастный, но чем-то неуловимо похожий по своим повадкам народ. Ко­мандовал парадом приземистый красномордый крепыш со взглядом, как отточенный штопор. Юркан обратил вни­мание, что при появлении Бородина все замолчали.

—   Здравствуйте,   Виктор   Андреевич, — почтительно поздоровался краснорожий. И заверил: — Сейчас начнём.

—   Вот, Санек, я тебе человека привёл. Свой в доску,— отрекомендовал Витька Юркана. — Смотри не обижай, чтобы работой был охвачен.

Сплюнул, закурил сигарету и, не глядя ни на кого, пошёл прочь. Величественный, как римский триумфа­тор, и элегантный, как Марлон Брандо.

—   Значит, в доску? Ну и хорошо, если не в гробо­вую, — мрачно пошутил Сан Саныч и тоже посмотрел на Юркана, не то оценивающе, не то равнодушно. — Из бомжей?

—  Да нет, из хорошей семьи, — ответил Юркан. — Али­ментщик.

—   А, — понимающе кивнул Сан Саныч. — Всё зло от баб. — Вытащил из недр контейнера лопату, покачал её в руке и осчастливил Юркана. — Держи.

И послали Юркана на пару с тощим, словно лихорад­кой иссушенным «негром» по прозвищу Дюбель рыть ут­реннюю «яму», то бишь могилу. Каркали вороны, припе­кало солнышко, лопата, чмокая, нехотя вонзалась в гли­нистый грунт... Вначале вкалывали молча, однако, скоро убедившись, что Юркан не сачок и не «шланг», Дюбель подобрел, разговорился и стал учить основам мастерства.

—  Ты, едрёна мать, штыком-то не тычь, а кромсай. Покосее её, лопату, покосее, и ногой наступай, ногой. Оно конечно, грунт здесь хреновый, глина. Болотина опять-то, сырота...

Потом Юркан опять рыл, подсыпал щебёнку и гравий, грузил неподъёмные камни. Впрочем, трудовой процесс был здесь организован грамотно, все работали споро и даже с огоньком. Почему так — Юркан понял позже, уже под вечер, когда в негнущиеся пальцы ему вложили хрус­тящие бумажки. По его разумению — до хрена. Столько за день в жизни не набомбить!

Однако деньги даром не даются. Вечером, когда ехали в стонущем «Икарусе» до Московской, Юркан заснул, словно провалился в омут. Разбуженный Дюбелем, чу­дом залез в «копейку» и долго смотрел на ключ зажига­ния, начисто забыв, как с ним поступать. До дому дорулил, что называется, «на автомате». Вяло поклевал жра­твы и снова залёг, вернее, рухнул на диван — уже до утра. А когда проснулся, сразу вспомнил бурлаков, греб- цов на галерах и колодников в рудниках. Всё тело ло­мило, мышцы наотрез отказывались слушаться, на руках взбухли кровью не замеченные вчера болезненные пузы­ри... В целом чувство было такое, будто ночью черти отмудохали его своими хвостами.

«Это тебе не по чердакам пыль с места на место го­нять, — цинично усмехнулся внутренний голос. — Ниче­го! Поскрипишь, поскрипишь, втянешься. Если кишка не тонка...»

Кишка оказалась не тонка. Через две недели Юркан думать забыл о ноющих костях, о кровавых мозолях, о жалости к себе. Знай махал отточенной лопатой, резал грунт по всей науке, преподанной Дюбелем...

Тяжёлая физическая работа и мысли навевала соот­ветствующие — всё больше конкретные и земные. Для праздного философствования как-то не оставалось ни времени, ни энергии. Копай, копай, копай!.. И при этом помни, куда попал, не забывай, что человек смертен. Все ходят под Богом. И не только под Тем, Который на не­бесах, но и под местным, вполне земным. Директор Юж­ного кладбища был самодержцем, повелителем и власте­лином, он разъезжал на немыслимо шикарной маши­не, он имел деньги и связи, его, как утверждали слухи, даже сильные мира сего за глаза величали по имени-от­честву...

Архангелом же земного Бога состоял Виктор Боро­дин. Его Величество Землекоп.

В ведении Бородина состояли контейнеры, тракторы, надгробные камни, щебень и песок. Собственно, ему при­надлежала даже лопата, которой орудовал Юркан. Однако «негры» своего архангела видели редко. Ими распоряжал­ся краснорожий Сан Саныч. Ушлый, недоверчивый, при­жимистый и злой. За тяжелый характер и увесистый кулак называли его с ненавистью, уважением и опаской Ку­валдой.

—  Устроил «неграм» день Африки, — с обычной ус­мешкой рассказывал Дюбель. Юркану всё ещё требова­лось определённое умственное усилие для перевода его терминологии на привычный язык. — Навёл порядок, за­крутил гайки — теперь бомжи с Говниловки и со свалки на пушечный выстрел к нам не подходят!

—  А что такое Говниловка? — наивно переспросил Юркан, ибо ни один близлежащий населённый пункт подобного прозвища вроде бы не носил.

Дело происходило тёплым вечером, после «Арарата» и шашлыка, зажаренного на углях. Дюбель, душевно раз­мягчённый отдыхом и сытной едой, рассказал следующее.

Говниловка, она же Бомжестан, она же Гадюшник, воз­никла сразу после основания кладбища, то есть в самом начале семидесятых. Первым, кто понял всю благодать и всю выгоду от близкого соседства с гигантской Южной свалкой и не менее гигантским Южным кладбищем, был некий бомж по кличке Клёвый. В лесном массиве Клёвый с несколькими товарищами вырыли землянку — и зажили там в своё удовольствие. Свалка в изобилии снабжала их едой, куревом и одеждой, кладбище — водочкой и вином. Потихоньку слух о клёвом житье Клёвого достиг Ленин­града. К Южняку потянулись новые поселенцы. Они то­же вырыли землянки, осмотрелись — и кайфовали, пока наступившая зима не выгнала их с насиженных мест на тёплые городские чердаки и в люки теплоцентралей. С тех пор прошло немало лет. Говниловка разрослась, превратившись в настоящее поселение. Только официаль­ного статуса и не хватало. Южное кладбище являлось для этого поселения тем, что официально называется «городообразующим предприятием». Бомжи находили здесь даже работу, с их точки зрения очень и очень приличную. Они служили «неграми», пускай и у самых неавторитет­ных, неуважаемых землекопов. А те, кто не желал чест­но трудиться, «промышлял могилами». То бишь подобно птицам Божиим клевал всё, что оставляли на могилах без­утешные родственники, — конфеты, печенье, хлеб... И, ес­тественно, водку из гранёных стаканчиков и пластмассо­вых стопочек, предназначенных для усопших. Находились и такие, кто, обладая артистическими способностями и храня приличие внешнего вида, пристраивался к похорон­ным процессиям, выдавал себя, например, за школьно­го друга покойного и после погребения вместе со всеми отправлялся в город на поминки — пожрать на халяву. А повезёт, так и прихватить из квартиры что-нибудь цен­ное на память о «друге»... Местные легенды красочно по­вествовали о жутких расправах, время от времени учиняв­шихся над изобличёнными виртуозами жанра.

Ещё бомжестановцы ходят по грибы, воруют овощи с совхозных огородов и продают дары природы на пере­крёстке Волхонского и Пулковского шоссе. А вот чужа­ков они не жалуют. Так что на экскурсию в Говниловку лучше не ходить.

А еще Дюбель рассказывая о свалке, чьи гигантские терриконы возвышались по ту сторону Волхонки. У под­ножия терриконов копошились аборигены, грязные, обо­рванные, презираемые даже среди бомжей. Мусорное эль­дорадо давало им всё: еду, одежду, курево и жильё. Они не брезговали даже чайками с вороньём — добывали птиц с помощью самодельных луков и пращей.

— Что с них возьмёшь,— говорил Дюбель.— Свалочники.

Юркан слушал его, согласно и презрительно кивая го­ловой, но потом вдруг спохватывался: а я-то сам до чего нынче дошёл? Я-то сам, а?.. «Нет, — трезво возражал внутренний голос. — Ты здесь из-за временных трудностей и ни в коем случае не навсегда. Ты сейчас сядешь в собственную машину и поедешь в собственную квартиру. И будешь за своего среди людей, даже не подозревающих о существова­нии свалочников. И, если тебе вздумается зайти в богатый магазин с зеркальными витринами и дорогими товарами, тебя оттуда не выкинут. А свалочники чуть не на иловых картах живут, и воняет от них соответственно...»

Расположенные поблизости иловые карты действи­тельно жутко воняли. Причём на километры кругом. По­скольку ил, который на этих картах вылёживался, был вовсе не то, что образуется на дне лесных озёр и чис­тых речушек. Это был чёрный, как чернила, липкий, как нефть, и невыносимо смердевший осадок, остававшийся после очищения городских стоков. Его складировали на означенных картах якобы для обеззараживания, а на са­мом деле просто потому, что никто не мог придумать, что же с ним делать. Зараза, соответственно, никуда не дева­лась, а, наоборот, убивала и уродовала всё, с чем сопри­касалась. Реки, ручейки, зелень, произраставшую по бе­регам... И дальше всё прочее, входившее в пищевую це­почку. Что ни год, обширный бомжестанский фольклор обогащался сюжетами, достойными «Пикника на обочи­не». Только у питерских филологов всё не находилось времени изучить этот фольклор. Филологи предпочитали записывать легенды Ботсваны. А у городских властей, за­нятых престижными проектами и празднествами, ну хоть тресни, не находилось денег на искоренение иловых карт. Видимо, их дачи располагались совсем в другой стороне...

— Ну ты, Дюбель, энциклопедист... — проговорил Юркан. Сказал и на секунду успел решить, что «негр» чего доброго не поймёт учёного слова, но тот понял, усмехнул­ся и стал рассказывать про само кладбище. Однако всласть порассуждать не успел.

У костерка, призванного отгонять комаров, появился по обыкновению хмурый Сан Саныч. Втянул носом не успевшие развеяться запахи шашлыков, сплюнул в сто­рону и объявил:

—   Сегодня выходим в ночь. Особый тариф. Юркан для начала по-детски огорчился: «Ну вот, а как же домой?..» Потом мысленно возликовал, согретый словами «особый тариф»: пиастры, пиастры!.. И лишь в-третьих сообразил, что, кажется, в самый первый раз оказался допущен к тёмной стороне кладбищенского бизнеса. О которой, естественно, был, как любой росси­янин, премного наслышан. Но слышать — это одно...

Примерно через час они тихо, почему-то оглядываясь, собрались у контейнера и предстали пред мрачным Сан Санычем.

Тот окинул их взглядом:

—   Ну что, все, что ли? — Криво усмехнулся и отпер контейнер. — Забирайте.

Два других «негра», Штык и Ливер, выволокли нару­жу нечто продолговатое, завёрнутое в брезент, Дюбель ухватился с другого конца, тяжело крякнул.

—   Юрасик, подсоби.

Тот с готовностью подставил руки... и, тихо выругав­шись, внутренне содрогнулся. Понял, что кантует человека.

—   Опаньки!

Взяли, приподняли, понесли... аккуратно, не раскачи­вая, двигаясь в ногу. Хмурый Сан Саныч с лопатами в руках рыскал рядом, точно сыскной овчар, принюхивал­ся, прислушивался, оглядывался по сторонам... Бдил. На угрюмом лице его было написано что угодно, кроме стра­ха. А Юркан шагал с холодным сердцем и пульсирующи­ми висками, осязал под тряпкой ноги, тяжёлые, уже остывшие, и поневоле проникался всей быстротечностью бытия. Сегодня ты мнишь себя хомо сапиенсом, пупом вселенной и венцом мироздания, а завтра тебя вот так же, на рогожке отволокут куда-то полупьяные мужики...

—   Здесь, — наконец скомандовал Сан Саныч.

Тело опустили наземь у недавнего, ещё не забетони­рованного захоронения. В темпе сняли стелу, переложи­ли венки, опрокинули стандартную раковину. Сноровис­то разрыли почву, слава Богу, не успевшую слежаться. «Я?.. Неужели я ЭТО делаю?..» — как бы со стороны, молча изумлялся временами Юркан... Между тем выта­щили гроб — свеженький, никакой тебе вони. Деловито углубили яму, опустили свёрток, припечатали гробом, присыпали землицей, водрузили надгробие. Уложили на место пышные искусственные веночки... Ажур! Не знав­ши, не догадаешься.

—   Все путём, — одобрил, зорко осмотревшись, Сан Саныч. Тут же, как и договаривались, рассчитался по «особому тарифу», милостиво кивнул. И, не тратя вре­мени даром, исчез с лопатами на плече. С очень даже довольным видом. И «негры» остались довольны, и, надо полагать, архангел Витька Бородин. А может, и кто-то повыше. Что же касаемо нравственных устоев... Странно, но особых морально-этических переживаний Юркан не испытывал. В России живём.

Первый звонок

Домой Юркан добрался далеко за полночь. По Мос­ковскому было опять не проехать из-за «северного сия­ния», вовсю — с перекрёстка видать — полыхавшего над башней сгоревшего института. Водители уже относились к таинственному явлению примерно как к очередной стройке или ремонту, давшему метастазы на проезжую часть. Ругались и сворачивали на Витебский. Однако и по Витебскому нынче было не проехать, только и удалось разглядеть, как за цепью милицейских мигалок вороча­лась тяжёлая техника. Юркан лишь головой покачал, нут­ром угадав, что и эти ночные мероприятия имели прямое отношение к «Гипертеху», и мысленно прикинул ещё бо­лее дальний объезд...

В общем, пока добирался к себе самыми что ни есть «огородами», по Правому берегу и запруженной, несмот­ря на поздний (или уже ранний?) час набережной, Юркан заново проголодался, причём зверски. Шашлык успел пре­вратиться в эфемерное воспоминание под общим девизом «давно и неправда»: организм, подстёгнутый серьёзной ра­ботой и стрессом, требовал дополнительных порций горю­чего. Юркан поставил на плиту ковшик, достал из моро­зилки пельмени, привычно отсчитал дюжину, мысленно махнул рукой — и вывалил в бурлящий кипяток целую пачку. Когда всплыли, щедро добавил масла, сыра, перца... И, ощутив наконец в животе приятную тёплую тяжесть, закурил и уселся у телевизора.

Специально для таких, как он, полуночников давали американский фильм. Не ахти какого высокого полёта, из тех, где поднаторевший зритель без большого труда предсказывает сюжет на три хода вперёд, — именно то, что и требуется для приятного душевного расслабления перед сном.

Фильм был про то, как не пойми какие деятели — то ли мафия, то ли секретные службы — грохнули важного мужика, но, как водится, «зевнули» случайных свидете­лей. После чего принялись убирать их одного за другим. И вообще всех, кто теоретически мог что-то видеть и знать. Да не просто выслеживали и мочили: людей как бы вычёркивали из информационных баз бытия, искоре­няя все данные о том, что такой-то вообще ходил по земле. То ли жил человек, то ли попросту на свет не рождался!

В общем, смотри, зевай, подрёмывай на диване. Од­нако не тут-то было. Минут через двадцать Юркан вдруг поймал себя на том, что начал радоваться рекламе. Когда же кругом главного героя стала конкретно стягиваться тугая петля, он оглянулся в сторону прихожей и почув­ствовал, что досматривать, чем кончится дело, у него ни­какого желания нет.

Рука потянулась к пульту дистанционного управле­ния... Покрутила его — и опустила обратно. Палец кноп­ку так и не надавил. Юркан понял: если сейчас он вы­ключит телевизор, то долго потом будет вертеться в по­стели, прислушиваясь ко всяким шорохам и соображая, чем же завершился фильм. А когда наконец уснёт, ему, чего доброго, всё это ещё и приснится...

И в этот момент фильм прервали ради экстренного выпуска новостей.

— Ф-фух! — вслух вырвалось у Юркана. От звука соб­ственного голоса морок вроде немного рассеялся. — Ну, что там у вас экстренного?.. Рассказывайте быстрее — и спать!

К большому несчастью, новости оказались весьма «в струе» прерванного фильма. Заэкранное измерение власт­но вторглось в реальность. Кто-то — неведомо кто — по­хитил известного депутата. Крупного бизнесмена. Видно­го политика... Одним словом, Анания Шкваркина.

На экране возникла самодовольная физиономия че­ловека, давно привыкшего каждый день тратить больше, чем другие зарабатывали в течение года. И — хуже того — давно позабывшего, что где-то есть целый мир без «Мерседесов» с эскортом, личных бассейнов и VIP-залов в аэропортах.

За похищенного никто не назначал выкупа, не выдви­гал требований. Диктор не говорил прямо, но определённо подразумевалось самое плохое: скорее всего похищенно­го попросту укокошили, а труп надёжно, чтобы концы в воду, спрятали куда подальше. Однако Ананий Шкваркин был человек настолько известный, влиятельный и уважае­мый, что его друзья и подельники, то бишь коллеги по бизнесу объявили премию в десять миллионов долларов за любой конкретный результат по делу отыскания кореша. Соответственно все сыскные агентства, частные детек­тивы, дилетанты-любители, а также лучше силы ГУВД и ФСБ (да кабы ещё не ЦРУ с ФБР в придачу...) устреми­лись на поиски. Напоследок диктор даже позволил себе выразить уверенность, что не сегодня завтра Шкваркин — а будет на то соизволение Божие, и негодяи, его похитив­шие, — хоть на дне морском, а отыщутся.

Юркан тупо посмотрел на пульт у себя в руке и только тут обнаружил, что успел встать с кресла и торчит стол­бом посреди кухни. А по спине бегают вполне отчётливые мурашки.

Когда-то в далёком розовом детстве Юркану довелось читать — в подлиннике, между прочим! — тогда ещё не переведённый «Талисман» Стивена Кинга. Он хорошо помнил, как часа в два ночи поднял голову от жуткой и увлекательной книги и вдруг со всей определённостью понял: «Сейчас полезут...» Из какого именно угла, оста­валось неясно, но что непременно полезут — это ника­кому сомнению не подлежало.

Дальнейшая жизнь не раз сталкивала Юркана с го­раздо более реальными и грозными страхами. К примеру, в Афганистане. Или на чердачном промысле, в ту ночь, когда был найден злосчастный золотой чемодан. То, что он испытывал сейчас, выглядело очень скверным гибридом мистических киношно-книжных страшилок и вполне вещественного ощущения дула, нацеленного в за­тылок.

А не Анания ли, случаем, Шкваркина он сегодня малой скоростью в последний путь кантовал?.. В памяти всплы­ла тяжесть явно дородного тела, даже вроде бы запах до­рогого парфюма, мимолётно просочившийся сквозь плот­ный брезент. Так вот, коли вправду Анания, значит, есть реальный шанс очень скоро с покойничком встретиться. За десять миллионов долларов не только ФБР из Амери­ки в полном составе приедет. Так что тот, кто Шкваркина заказал, если не совсем дурак, сейчас примется рубить концы. То бишь для начала уберёт всех исполнителей. И тех, кто мочил, и тех, кто копал...

«Так-так... — Мурашки по спине сменились каким-то убийственным спокойствием. Юркан, не садясь, вытащил из кармана мобильник, хотя рядом на столе лежал город­ской телефон. Набрал номер «трубы» Бородина. Столь же приятный, сколь и казённый девичий голосок сооб­щил ему, что абонент не отвечает или находится вне зоны действия. — Так-так...»

Юркан глянул на часы, подумал о разных вариантах недосягаемости абонента, в том числе о тонких мирах, вздохнул и с тяжёлым сердцем набрал бородинский до­машний. На сей раз ему долго не отвечали. Зато уж по­том ответили по полной программе. Противным жен­ским голосом, причём с хорошей порцией визга. То, что эта дама думала о Витьке и о причинах его отсутствия дома, было полностью непечатно. Как и её мнение о не­которых его друзьях, звонящих посреди ночи. Подробности выслушивать Юркан не стал. Нажал от­бой, покурил, подумал. О том, до чего повезло Витьке с женой, и ещё о многом, более важном. Сходил умылся, опять подумал, покурил... и наконец задремал здесь же, на кухонном диване, словно в окопе между боями. Идти в комнату, разбирать постель и вообще притворяться, будто продолжается мирная жизнь, у него никакого же­лания не было.

Спал недолго, всего часа, может быть, два. Проснулся без всякого будильника, хоть и с тяжелой головой, но сразу, не испытывая искушения поваляться. Есть, против обыкновения, тоже не хотелось. Видно, организм предпо­читал идти в бой налегке. Юркан не стал его насиловать, сварил крепкого кофе — и пошёл вниз, к машине.

Мерзкий холодок полз вдоль хребта, становясь всё сильнее, всё отчетливее, всё тревожнее...

И, как вскоре выяснилось, не обманул. Интуиция, эта записная лежебока, проснулась в душе Юркана не зря. Возле «копейки» он наклонился якобы проверить, не сду­лось ли колесо, и вот тут сердце ёкнуло и не то чтобы ухнуло в пятки, — бывали ситуации и похреновее! — про­сто заколотилось вдвое быстрее обычного. Под передним колесом машины лежала досочка с кнопкой от звонка. Беленькая такая кнопочка, обыкновенненькая, словно на дверном косяке... От кнопочки тянулись проводки и ис­чезали под брюхом машины. Куда именно они тянулись, Юркану объяснять не требовалось, — в жизни видел и не такое. Наверняка к чему-нибудь типа тринитротолуолового заряда граммов эдак в двести пятьдесят, устроенному под водительским местом. Так что кнопочка эта беленькая под колесом не простая была — от звоночка в вечность...

«Ладно, гады, ладно». Юркан похлопал себя по лбу, как бы изображая забывчивость — на всякий случай, если кто смотрит, — неспешно развернулся и пошёл домой. В глубине души он чувствовал подобие оби­ды. «Вот ведь гниды, за полного придурка держат. Да­же на заряд с дистанционным подрывом не сподоби­лись...»

Дома он стал действовать обдуманно и деловито, особо не мешкая, но и не торопясь. Вытащил старый рюкзак, погрузил харч, бельишко, одежду, сменную обувку, ещё кое-что по мелочи, не забыл про деньжата. Потом, неволь­но оглянувшись, подался в ванную и вытащил из тайника пистолет, ухоженный, офицерский, в промасленной тря­пице. Какой же чердачник без оружия! Да ещё нюхнув­ший крови в Афгане!.. Пистолет он не в рюкзак поло­жил — сунул в карман: дорога ложка к обеду. Потом Юркан включил телевизор. Мимолётно подумал, что больше на этом диване ему перед экраном, скорее всего, не си­деть... А если и сидеть, то очень не скоро. Отрегулировал громкость так, как сделал бы, занимаясь чем-нибудь по хозяйству. Запер квартирную дверь — придётся ли отпи­рать? — на цыпочках спустился в подъезд — и рванул наружу. Конечно, не через парадную дверь, а через зад­нюю, что выходила к помойке.

На улице было вовсю утро. Дворники на помойках гремели лопатами, тявкали и грызлись бродячие собаки, урчали, визжали тросами машины спецтранса, забирая переполненные пухты. Начинался новый день. Поплутав на всякий случай дворами, Юркан вышел к метро и от­правился на «Московскую». Глупость, конечно, эмоции, но ему не терпелось добраться до кладбища, увидеть Дю­беля, Ливера, Штыка, предупредить... Кореша не кореша, но всё-таки живые души, хоть и «негры», но уж точно не худшие из россиян... На Московской площади он долго ждал «Икаруса», влез наконец в жёлтую кишку и, уже вдыхая солярочные миазмы, тоскливо глянул на часы: «Как пить дать, опоз­даю...»

Действительно, когда он слез с автобуса и миновал ёлки у здания администрации, народу у контейнера Сан Саныча было уже полно. У Юркана были зоркие глаза, он отлично видел, как Ливер что-то заливал Дюбелю, а Штык прикуривал папироску у незнакомого, видно, но­вого «негра». Вот Сан Саныч открыл двери контейнера, начал раздавать лопаты и ценнейшие указания, и вдруг...

Юркан на мгновение ослеп. Впереди, затмевая все краски дня, полыхнул солнечный протуберанец и расцвёл огромный, выше старых деревьев, огнедышащий цветок. Потом ударил по ушам грохот, свистнули во все стороны обрывки лепестков, поднялся в воздух тяжеленный реб­ристый контейнер, предназначенный для морских пере­возок... Чтобы, перевернувшись, гулко опуститься на то место, где полсекунды назад толпился народ...

...Юркан не впал в ступор и не ударился в панику. Спасительный инстинкт заставил его развернуться — и в хорошем темпе, но не настолько стремительно, чтобы привлечь нежелательное внимание, рвануть прочь. Он понимал: тот, кто подорвал мину в контейнере, наверня­ка был где-нибудь поблизости, наблюдал...

На его счастье, в этот утренний час на кладбище ока­залось порядочно посетителей. Так что к выходу он бе­жал не один. И, что характерно, не у него одного болтал­ся за спиной набитый рюкзак. Люди, приехавшие поуха­живать за могилками, привезли с собой кто лопату, кто коробку с рассадой, кто полиэтиленовое ведро. И не та­ков закалённый многими бедами россиянин, чтобы чуть что пожитки бросать! В автобус грузились не то что без паники — даже с меньшим, нежели обычно, скандалом. Юркан сначала под­саживая внутрь каких-то бабок и дедок, наконец влез сам. И поехал обратно в город чуть ли не на том же самом «Икарусе», на котором прибыл сюда.

Едва свернули с Волхонского шоссе, как навстречу с сиренами и мигалками промчалась милиция.

— Оперативно, — похвалил кто-то.

«Ага, — подумал Юркан. — Только подрывник, может, с нами сейчас в автобусе едет. Под старого дедушку пере­одетый...»

Домой, к гадалке не ходи, было нельзя. Не замочили с первого захода — исправятся во второй. Друзей, таких, чтобы приютили, нет. Сами с ребятишками по комму­налкам. А снимать жильё — не вариант, деньги есть, но это пока, и только на прокорм... Юркан тяжело вздохнул, глядя в окно и начиная на всём серьёзе чувствовать себя загнанным волком. Или, что прозаичней, кандидатом в обитатели пресловутой Говниловки... Потом вдруг мот­нул головой и улыбнулся впервые со вчерашнего дня.

Он вспомнил о Натахе.

«А ещё, командир, я голоса слышу!»

Когда развитие событий вступает в фазу награждения непричастных, по логике вещей следует ждать наказания невиновных. Сидя за столом у Гринберга, Скудин всё никак не мог отделаться от этой мысли, тихонько гадая про себя: и в какой же, интересно бы знать, форме это самое наказание произойдёт?

Или уже произошло? И можно чуть-чуть расслабить­ся, не ожидая в ближайшее время неприятностей? Ага. Как же...

Между тем застолье было посвящено сразу несколь­ким приятным — в кои-то веки! — событиям. Во-первых, полковничьим звёздам самого Кудеяра. Во-вторых, май­орской — досрочной, между прочим, — звезде хозяина до­ма. Ещё Гринбергу за особые заслуги перед Родиной был презентован орден Дружбы народов. Как плоско шутил по данному поводу сам Евгений Додикович, тут явно име­лась в виду дружба народа избранного — с остальны­ми. Боря Капустин за всё хорошее удостоился почётной грамоты, почему-то ещё с профилем Владимира Ильича. А Глеба Бурова в связи с выздоровлением обрадовали го­рящей турпутевкой. Действительно горящей, куда-то под Гагры. Ехать туда он, естественно, не собирался, и Грин­берг уже прикидывал, кому бы оную путёвку продать.

Такие вот высокие правительственные награды. За со­вместную с американцами экспедицию, кончившуюся в научном плане едва ли не пшиком, но зато ознаменован­ную сражением с беглыми рецидивистами и таинствен­ным случаем в подземелье под реликтовой елью..,

Стол, изогнутый буквой «С», был накрыт в розовой гостиной необъятной гринберговской квартиры. Той са­мой квартиры, что чудесным образом таилась в трущобах Васильевского острова и, словно развёртка четвёртого из­мерения, обнаруживала комнаты практически на любой случай жизни. И на случай амурный, и на случай суро­вой медитативной аскезы, и на случай вполне серьёзной обороны от вражеского нашествия. Ну и, естественно, на случай небольшого дружеского застолья.

В розовой гостиной царствовали антикварного вида гобелены, мирно уживавшиеся с бессчётными колонка­ми современного домашнего кинотеатра. Доминировал же написанный маслом портрет хозяина дома. На картине Гринберг вплавь атаковал американскую субмарину «Трэшер», которая именно после этого, говорят, и затонула.

Стол же, простите за избитое выражение, ломился от яств. И при этом яства радикально отличались от обыч­ных гринберговских, доставляемых из облюбованного рес­торана. Дело в том, что, звёзды звёздами и ордена орде­нами (не говоря уже о почётных грамотах и горящих тур-путёвках), а реальный повод для сегодняшней вечеринки, по общему молчаливому согласию, имелся только один.

Выздоровление Глеба.

И по этой причине на великолепно оснащённой Же­ниной кухне, чья стерильная чистота весьма редко осквер­нялась серьёзной готовкой, некоторое время назад воца­рилась Глебова мама, Ксения Ивановна. Тётя Ксения, как давным-давно называл её Кудеяров спецназ, а с недавних пор — и молодые ученики профессора Звягинцева.

Конечно, тётя Ксения колдовала над кастрюлями и сковородками не одна. От лица науки ей деятельно по­могала Виринея. А от лица спецназа — Ефросинья Дроновна, или попросту Фросенька, скудинская секретарша в звании старшины. И тот, кто сказал, будто «семь то­поров вместе лежат, а две прялки — врозь», тот явно не присутствовал при их совместном радении. И уж точно не вкушал его результатов.

Такие застолья, где на скатерти красовалось всё в ос­новном покупное, Ксения Ивановна называла презри­тельно «гастрономом». И уж последним делом было бы праздновать в подобном духе возвращение с того света единственного сыночка. Мы здесь не будем вдаваться в подробные (хотя и очень заманчивые...) кулинарные опи­сания, скажем только, что даже шпроты на столе были домашнего изготовления, и магазинные после них есть совсем не хотелось. Свой был даже хлеб, точно к сроку выданный маленькой хлебопечкой. И, судя по силе исто­чаемого им аромата, этот хлеб сам по себе был достоин собрать кругом себя гостей. Даже без учёта всего осталь­ного, что в изобилии к нему прилагалось...

Присутствовало в квартире и ещё одно лицо женского полу. В первый наш визит в гринберговские апартаменты мы уже встречали это прехорошенькое лицо, скромно ук­рывавшееся под псевдонимом Бригитта. Готовить Бри­гитта решительно не умела, предпочитая зарабатывать на­сущный хлебушек с маслицем и икоркой весьма иными, неведомыми КЗоТу путями. К Жене она завернула чисто по старой памяти — на огонёк. И тут же была им прико­мандирована к кухне, в полное распоряжение трёх гроз­ных императриц. А те, за клинической неспособностью готовить, определили Бригитту на должность приспешни­цы — так, говорят, в старой русской кухне именовалось место «старшего помощника младшего повара», а проще выражаясь, «подай-принеси». Во время великой готов­ки может внезапно иссякнуть какой угодно припас, от элементарной муки и соли до заковыристой, название не вдруг выговоришь, пряности. А может, просто предпола­галось, что после десятого по счёту марш-броска в магазин холёная красавица попросту не вернётся. Отнюдь! Раз за разом Бригитта мчалась то в лавочку на углу, то чуть не в загородную «Ленту», и всё это без единой жалобы и гримасы. Только сменила лёгкую, по случаю заморозков, серебристую шубку на более утилитарную спортивную курточку да в один прекрасный момент смыла косметику, которую всё равно некогда было поправлять.

Когда дошло до собственно застолья, Евгений Додикович бессердечно попытался выставить девушку если не из квартиры, то хотя бы за пределы гостиной. Дескать, тут все сугубо свои, так что «не позволите ли вам выйти вон». К полному изумлению новоиспечённого майора Грина, за Бригитту мгновенно встал горой весь кухонный триумви­рат. Да так, что вон едва не оказался выставлен сам Грин­берг. Теперь Бригитта сидела между Фросенькой и Борь­кой Капустиным — к полному восторгу этого последнего.

Скудин смотрел на них со своего места, и ему было весело и смешно. И даже тот факт, что рядом с ним — там, где могла и должна была бы находиться Марина, — по-прежнему зияла ледяная пустота, воспринимался чуть глуше, чуть отстранённей обычного. Как привычная боль старого неизлечимого увечья, сквозь которую, как со вре­менем выясняется, могут-таки просочиться и дружба, и добро, и тепло...

Сам Глеб сидел совершенно прежний — огромный, добрый, шириной в дверь. Ел за четверых, говорил мало, больше кивал. Всё как всегда. Однако Скудин уже заме­тил: после ранения Глеб стал какой-то задумчивый, со­средоточенный, как бы постоянно слушающий то, что другим не дано услышать. При этом он с глубочайшим уважением посматривал на Виринею, и та отвечала ему короткими заговорщицкими взглядами. Грин зеленел от зависти, если их замечал. А между тем так смотрят друг на друга вовсе не любовники. Скорее, единомышленни­ки, увлечённые люди, имеющие общую цель. Иван Сте­панович видывал нечто подобное у Звягинцева в лабо­ратории, когда там подвигался к успеху очередной судь­боносный эксперимент.

После закусок и горячего не избалованные обжорством организмы потребовали двигательной зарядки. Тем более что на горизонте маячил десерт — строго засекреченный и оттого требующий подготовки. Женя включил музы­ку и чопорно повёл в танце Ксению Ивановну. Глеб, как и следовало ожидать, завладел Виринеей, Борька помчал длинноногую Бригитту, невероятно изящную в спортив­ном костюме, а Веня Крайчик успел перехватить у Аль­берта Фросеньку. Скудин воспользовался танцами и под­сел к профессору.

—  Простите, Лев Поликарпович, не помешаю?

—  Да что вы, голубчик, пожалуйста...

Канули в прошлое времена, когда отец Марины и её муж при виде друг друга готовы были хвататься за шпа­ги. Только теперь до них в полной мере доходил смысл слова «родственники».

—  Что с вами, Лев Поликарпович? — негромко спро­сил Иван.

Язык тела был для него важным источником инфор­мации, по временам способной даже спасти жизнь. От него и теперь не укрылось: хоть профессор был внешне весел и бодр, шутил, улыбался, а у самого вид был та­кой, словно аккурат вчера ему поставили очень страш­ный диагноз и он ещё не решил, как с этим быть, как вообще жить дальше.

—  Ну... пока ничего особенного не случилось, но к тому идёт, — так же тихо проговорил Звягинцев. — Ку­ратора нам прислали по научной линии... из Москвы.

Скудин понимающе кивнул.

—  Чтобы  перед  Америкой  не  оплошать, — горько усмехаясь, продолжал Лев Поликарпович. — Академика Опарышева... Слышали, может быть?

«Как же, слышал. И даже видел разок. По телевизо­ру...» Ту передачу об успехах отечественной науки Иван смотрел вместе с Мариной. Ему ещё бросилось в глаза, до чего этот Опарышев соответствовал фамилии. Круглый, толстый, белый — и в мощнейших очках. Очки уродливо искажали глаза, но, против ожидания, вместо впечатления трогательной беспомощности ощущадась аура хитрого и опасного существа. «Я как-то папу спросила: „Поче­му ты до сих пор не академик?" — прокомментировала Марина. — А он мне ответил: „Докуда можно было дойти умом, я дошёл. А выше — только жопы лизать. Вот как этот..."» — Марина с отвращением кивнула на экран.

Теперь Скудин спрашивал себя, а не было ли в этом Опарышеве чего-то от кота-переростка. Например, щеле-видных зрачков. «Приедешь — надо будет рассмотреть тебя хорошенько...»

—  Пересветов сегодня выпил три рюмки коньяку, два раза выругался матом и удрал на неделю на дачу... — с явной завистью рассказывал между тем Лев Поликарпович.

—  За свой счёт?

—  Ну да, за свой. На больничный... Сказал — в санаторно-профилактических целях. Он же в своей послед­ней статье — в «Ворд Сайнтифик», ни больше ни мень­ше, обозвал результаты, представленные Опарышевым, бредом шизофренического больного. И от слов своих от­ступать не намерен. Сами понимаете, отношения после этого... Ну а у вас как дела?

—  Пока никак. — Скудин вздохнул. — Информацию по американцам доводить будут завтра, с утра пораньше.

Вспомнив о том, что завтра придётся опять спешить пред светлые очи начальства, Иван в тысячу первый раз тоскливо подумал, как это было бы здорово — ходить обычным батальонным где-нибудь в родном Заполярье, желательно там, куда московский Макар телят не гонял. Чтобы ни начальства высокого, ни показухи казённой, ни всей этой обрыдлой мишуры. Еще слава Тебе, Госпо­ди, у нас не столица. Там, говорят, вообще полковники шнурки гладят. Генералам. Субординация и дисциплина голимые, подход и отход от начальства. Тьфу... —  Да положите вы на него, Лев Поликарпович, — вдруг сказал Скудин. — На Опарышева этого. Крестооб­разно и с прибором. Ну его, не таких видали... Прорвёмся.

Ощутив, что профессору чуть-чуть полегчало, Иван чокнулся с ним «Запеканкой» (символически — Звягин­цев был за рулём) и перехватил вернувшегося Глеба.

—  Ты меня, конечно, извини, — начал он, когда Грин­берг уволок кружить Виринею в медленном вальсе. — Знаешь, Глебка, какой-то ты не такой. Я же вижу. Давай колись. Не наводи на мысли. Или организм чего требу­ет? А может, душа?

—  Да нет, командир, с организмом все в порядке. — Глеб хмыкнул, воровато оглянулся на Гринберга и... намотал на руку коллекционный, литого серебра поднос. — Видишь? И в душе такая же гармония, можешь не сомневаться.

Скудин с интересом ждал продолжения.

—  Только вот знаешь... после ранения я... будто про­зрел, — тихо и медленно выговорил Глеб. — Увидел мир... словно с другого ракурса. Ну, будто кто глаза мне протёр. Мир, он ведь совсем не такой, как нам с детства рисуют... заставляют думать, что это — так, а то — этак. В общем, прикинь... как будто ты всю жизнь смотрел на одну грань кирпича и думал, что он плоский. А потом вдруг понял, что граней-то шесть. Хотя на самом деле их гораздо боль­ше... А ещё, командир, я... как бы тебе сказать... только ты не пугайся... я голоса слышу.

«Так...» — только и подумал Иван.

—  Разные, — задумчиво продолжал Глеб. — Мужские, женские, громкие, тихие. Маленькие, вроде наших с тобой. И другие — огромные... Одни вблизи, другие издалека... Ты бы только знал, командир, что они говорят... Только я пока ещё не всё понимаю. Вот для неё, — Глеб улыбнулся и взглядом, полным натурального благоговения, указал на Виринею, торжественно вносившую с кухни десерт, — для неё уже не существует пределов. Всё видит, всё слышит. И, наверное, всё понимает. Скоро она сосчитает все грани кирпича. А я... — Глеб подмигнул, лихо пожал плечами и вроде бы даже виновато потупился, — только учусь.

При этом он сделал движение из тех, которые в сквер­ных романах называют неуловимыми, — и скрученный в трубочку, непоправимо изуродованный поднос (между прочим, семейная реликвия и гордость фамилии Грин­бергов!) принял свою первозданную форму. Словно вовсе и не бывал в могучих пальцах Глеба. Да, ученик Виринее попался определённо талантливый...

Скудин, впрочем, едва заметил чудесную метаморфозу подноса. Ему до озноба, до судорог хотелось задать один-единственный вопрос: «Марина. Моя Марина, Глебка... ТЫ ЕЁ СЛЫШИШЬ?»

Не спросил. Попросту не хватило духу. И ещё — вспомнилась баба Тома, её строгое: «Не отвечу, не позво­лено мне. Сам осмыслишь, когда время придёт...» Ста­вить Глеба перед выбором он не хотел. В этом деле он должен был разобраться сам.

И ещё ему казалось — Глеб отлично понял, о чём хо­тел спросить его командир. Понял... И промолчал, спа­сибо ему...

Где же ли, сестричка Айрин?..

Атмосфера в генеральском кабинете была хоть и вы­соковольтной, но в кои веки безоблачной. Огоньки систе­мы защиты спокойно горели зелёным, выражение лица гаранта Конституции на тотемном портрете было необык­новенно мудрым, строгим и справедливым. —   Ну   что   ж...   Начнём,   пожалуй, —  сказал  девятизвёздочный хозяин кабинета. И властно, вполне по-ге­неральски вычертил дланью замысловатую фигуру в воз­духе. — Пал Андреич, прошу вас.

—   Слушаюсь, Владимир Зенонович. — Скромный ге­нерал-майор наклонил голову. Крепкий палец упёрся в кнопку пульта. — Полковник, начинайте. Согласно плана.

Сейчас же, словно в театре, в кабинете стал гаснуть свет и с потолка, закрыв секретную, зашторенную брезен­том карту, опустилась плазменная панель. Огромная — за такую фанатик компьютерных игр душу продаст.

—   Напоминаю, товарищи, никаких записей. Зарисовок тоже. Это совершенно секретная информация, — властно вмешался в процесс девятизвёздочный генерал, а на пане­ли вдруг показали то, отчего Скудин натурально обалдел. Перед ним предстал его давнишний сосед по яме с дерь­мом. Джон Смит, он же преподобный отец Джозеф Браун, он же... имя ему легион.

—   Начальник охраны американской делегации пол­ковник Арнольд Блэк, — объявил голос невидимого ком­ментатора, а на панели между тем возникали знакомые всё лица: братья во Христе Хулио и Родригес-младший в форме майоров американской морской пехоты, затем братец Чарли с братаном Бенджамином, прикинутые как лейтенанты-командоры. Что примерно соответствовало нашим капитанам третьего ранга.

Вот это да, вот это ну и ну!.. Затем на панели высве­тилась властная, сразу видно — с яйцами, баба а-ля Мар­гарет Тэтчер, про которую комментатор сказал, что она и есть глава американской делегации доктор Сара Розенблюм. Потом продемонстрировали её заместителя по на­учной части профессора Питера О'Нила, скучного и не­выразительного типа в очках. Показали пару бакалавров, тройку ассистентов, представителя Белого дома... и гене­ральский кабинет начал вновь наливаться светом. Пере­дача «Очевидное — невероятное» закончилось, началась постановка боевой задачи. Эта самая задача была строгой, конкретной и разночтений не допускала. Американских гостей надлежало встретить чинно, с тонким тактом и русской широтой, сиречь радушно, хлебосольно и в духе времени, то бишь не забывая о Перестройке, гласности и тотальной демократизации («Господи...» — подумал Скудин). Чтобы сразу почувствовали национальный колорит, загадочность души и ни в коем случае не забыли про обещанные кредиты. Так наказала Москва.

—   Вам всё ясно, товарищи? Вопросы? — Засопев, девятизвёздочный глянул на чекиста в белых тапках, тот покосился на Кольцова, Кольцов тут же повернулся к Скудину, и Иван, оказавшись крайним, поднялся.

—  Так точно, товарищ генерал. Вопросов нет.

Пока представляли забугорную делегацию, он подсо­знательно ждал, что вот-вот появится приснопамятная мисс Айрин, то бишь Ромуальда фон Трауберг. Не по­явилась. Американцы были не совсем уж беспросветные дураки.

—   Ну вот и ладно, идите уточнять детали. — Девятизвёздочный повеселел и милостивым кивком отпустил подчинённых. — Отечество в моём лице надеется на вас.

Выпроводив коллег, Владимир Зенонович с грохотом отпер сейф, вытащил папку с грифом «Совершенно сек­ретно» и, погрузившись в анатомическое кресло, занял­ся чтением. В любимом Отечестве было неблагополуч­но. Разруха, воровство, казнокрадство и бардак. Словом, как всегда. Право слово, следовало бы забеспокоиться, если бы что-то переменилось. «Чёрт знает что и с боку бантик...» Генерал дочитал, нахмурился, потёр массивный угловатый череп и, наду­мав отвлечься, позвонил домой.

—  Алле? Сын?.. Ты? Так рано?

—   У нас было всего две пары, отец, — ответил Эдик, и в трубке было слышно, как он стучит пальцами по клавишам ноутбука. — Преподаватель по молекулярной физике заболел. Мы всей группой собрали ему передачу и решили проработать материал на дому. В ударном и индивидуальном порядке.

Владимир Зенонович почувствовал, как помимо воли расплывается в блаженной улыбке.

Господи, что за метаморфоза приключилась с нар­команом, обалдуем и дармоедом, коим было ещё совсем недавно генералово чадо, сущее горе отца! Оно, в смысле чадо, по-прежнему было невелико ростом и неспортивно сложением, но кому какое дело до внешности?

Из спецбольницы, сиречь из «Семёрки», она же (ха-ха) «Институт проблем мозга», Эдик вышел, как пе­ревоспитавшийся зэк из советской тюрьмы, другим че­ловеком. Не сильно преувеличивая, можно сказать, что уникальное сочетание земных и небесных энергий на­прочь стёрло прежнего Эдика и породило совершенно новую личность. Ситуация была, как в фильме про оче­редного американского супергероя. Помните, конечно? В лабораторию попадает молния — при землетрясе­нии выливаются разом все пробирки — в автокатастро­фе выплёскивается неведомое вещество — и так далее, нужное подчеркнуть. Как следствие, обычный человек оказывается наделён невероятной силой, или скоростью бега, или способностью летать, или умением просачи­ваться по проводам — в общем, на что только хватит фантазии у постановщика и сценариста. Вот и с Эдиком произошло нечто подобное. Летать он, правда, не на­чал, зато его кровь превратилась в форменную панацею от всех болезней. Вирус «Юбола Икс» бесславно сдох в этом эликсире жизни, да не он один. От гепатита и грип­па через весь алфавит до пресловутого СПИДа и далее. А посему Эдик дважды в неделю всё в той же «Семёрке» сдавал кровь — конечно, понемногу, буквально по ка­пельке, да больше было и не нужно. Кровь «работала» на уровне микродоз. Империалисты зеленели от завис­ти, больные возвращались буквально с того света, ака­демики в «Семёрке» не вылезали из-за компьютеров и микроскопов, пытаясь разобраться в происходившем, а Эдик... Эдик учился. Учился яростно и самозабвенно, навёрстывая упущенное. Да не где-нибудь — в Универ­ситете, причём на матмехе. Там проверили его способ­ность к точным наукам, ахнули — и зачислили сразу на третий курс. И девятизвёздочный папа был в данном случае решительно ни при чём.

—  А, значит, науку грызёшь, сынок... — умилился ге­нерал. Ему всё казалось, что нежданное счастье должно было вот-вот исчезнуть, рассеяться, точно сон, слишком хороший, чтобы оказаться реальностью. Почему-то огля­нувшись на портрет Дзержинского, Владимир Зенонович крепко зажмурился, словно кто мог подсмотреть за ним в этот миг. — Ну давай, давай.

—  Да, собственно, я уже заканчиваю. Сейчас обедом займусь, — улыбнулся в трубку Эдик и звучно взял ак­корд на своем ноутбуке. — Маму я отпустил к подруге детства, пусть отдохнет от быта... Ты, отец, что хочешь на первое?

Мы совсем забыли сказать, что среди прочих способ­ностей, в одночасье пробившихся у Эдика, обнаружился и кулинарный талант. Вот только предаваться любимому хобби у него получалось нечасто, ибо занятость Эдика вполне соответствовала его новым возможностям. По­этому в генеральской семье серьёзно подумывали о дом­работнице.

А этажом ниже в кабинете у Кольцова тоже не сиде­ли без дела — прорабатывали варианты встречи амери­канцев. Собственно, генератором идей выступал в основ­ном чекист в белых кедах. Скудин с Кольцовым больше помалкивали. Тоже, нашли кому пыль в глаза пускать. Американцы и так никуда не денутся. И кредиты дадут. Всем лучше, если русский медведь сытый...

—  А может, встретить их на танке? Среднем гвардей­ском?.. — задумался над очередным вариантом чекист в белых кедах и почесал круглую, начинающую лысеть баш­ку. — А лучше на двух. Или на трёх. Под гимн, с трико­лором. И мы на броне...

—   Нет, под этот гимн нельзя, не так поймут. Лучше уж под марш. — Кольцов пожал плечами, тяжело вздох­нул. — А потом, танки ведь траками всю полосу испога­нят. Да и шуму будет, вони... Нет, не пойдёт.

—  Да? — расстроился генератор идей. — А может, снять траки-то? И шуму будет меньше.

Скудин с Кольцовым переглянулись.

—  Ладно, — капитулировал Скудин. И тоже вздох­нул. — Есть у меня массовик один... затейник. Ему при­думать — раз плюнуть. Разрешите озадачить виртуоза?

Было отчего впасть в тоску. Три здоровых мужика, да ещё в погонах, а занимались, извините, фигнёй. Про­блему решали. Вселенского свойства...

Прибыв к себе, Кудеяр первым делом вызвал Евгения Додиковича и без обиняков, прямо в лоб поставил ему боевую задачу. —   Не беспокойся, командир, все будет сделано тон­ко, — страшно обрадовался Гринберг. — Встретим амери­канцев по высшему разряду. Я сказал!

Чем-то он здорово напоминал Остапа Бендера, под­ряжающегося нарисовать агитационный шедевр.

—   Ну и ладно, дерзай, — отпустил его Скудин, об­легчённо вздохнул и сразу забыл об импортной делега­ции. Своих дел хватало. Однако скоро выяснилось, что делать эти самые дела ему предстояло в гордом одино­честве. Чёртов Гринберг мигом увёз всех на репетицию. И Бурова, и Капустина, и Ефросинью Дроновну. В неиз­вестном направлении. На казённом бронированном авто...

Американцев встречали на следующий день в Пулково-2. Простенько и со вкусом. Вначале прямо к трапу направились Буров и Ефросинья Дроновна. Чинно, сте­пенно, с чисто русским достоинством. Глеб передвигался на четвереньках. Он был наряжен бурым лесным мед­ведем. В шкуре, с клыками, когтями и хвостом. Выгля­дел, кстати, Глеб нисколько не смехотворно. Натурально выглядел. Даже страшновато — пока в глаза не посмот­ришь. Фросенька была одета, что называется, на гра­ни фола: а-ля царевна Лебедь. Но, как и Глеб, соответ­ствовала образу идеально. Она несла огромный пшенич­ный каравай. Никакой не муляж и не ширпотребовскую безыдейную булку, а самый настоящий каравай, с кре­пенькими румяными рожками, — очередной шедевр тёти Ксении.

—   Здрасьте вам, гости дорогие, — певуче сказала Фро­сенька и поклонилась в пояс с завидной грацией, а Буров зарычал. При этом он чуточку не рассчитал, и Сара Розенблюм с профессором О'Нилом на всём серьёзе собра­лись ретироваться в свой «Боинг». О, эти русские! А их- то убеждали перед полётом, что в России на улице мед­ведя не встретишь...

—  Ну, Скудин, ты даёшь... — Чекист в белых кедах задышал и побледнел под цвет своих тапок. — Этак и международный скандал раздуть можно. Топтыгин-то че­го ревёт у вас? Не кормлен, что ли?..

—  Не гулян, — с непроницаемым видом пояснил Иван, а тем временем откуда-то чёртом из табакерки вывернулся Гринберг — весёлый, о сабле, в кармазинном кафтане, ры­сьей шапке и лиловых зарбасных штанах. С приговором, с переплясом, с балалайкой в руках... Да не один! С де­вицами-душеньками-красавицами — Колеттой, Полеттой, Жанеттой, Жоржеттой и Мариэттой, наряженными в ми­ни-юбки, кофты-марлёвки и пикантные кокошники.

—   Во поле березка стояла!!! — затянул Гринберг и по­слал американцам воздушный поцелуй, а девушки-краса­вицы повели хоровод и стали подпевать: — Люли-люли стояла, некому березу заломати...

—   Oh, that's better! — отреагировали американцы, по­бороли стресс и начачи дружно сходить по трапу. — What a song! What a boy! A real kazak...1

—  Ну слава Богу. — Чекист в белых тапках просиял, высморкался и в шутку погрозил Скудину пальцем. — А ты шалун, шалун. Тёлки-то у тебя небось того... огуляны...

Однако Скудин не отреагировал. Он смотрел на груп­пу иностранных гостей, которые, забыв о всяческом це­ремониале и этикете, с воплями радости ринулись к нему. Экс-преподобный Браун и братья во Христе Хулио, Чар­ли, Бенджамин и Родригес-младший. Только не в мило-

1 О, это уже лучше! Что за песня! Что за парень! Настоящий казак.. (англ.) тях1, не в сутанах, не в рубищах и не в веригах. Во всём блеске американских парадных мундиров.

—   Иван, брат наш! — вскричали они хором. — Ты те­перь один в поле воин?

—  Как это один? — оскорбился Скудин и поманил пальцем. — Ап!

Сейчас же к нему подтянулись Буров (уже не на чет­вереньках), Гринберг (без балалайки) и Капустин (в фу­ражке с васильковым околышем). Экс-отец Браун вдруг заговорил о погоде:

—   Здесь у вас все же лучше, чем в яме с дерьмом, но чертовски разгулялись ветра. Давно не припомню подоб­ной болтанки. У нас, впрочем, «индейское лето» тоже было паршивым...

Кудеяр сразу же как-то нутром почувствовал, что «пар­шивость» «индейского лета», оно же бабье, объяснялась не только дождями.

Между тем выяснилось, что американцы и в самом деле успели вовремя. Небо очень быстро, прямо на глазах, затя­нули тучи, ясный полдень сменился натуральными сумер­ками. Повеяло ледяным холодом, словно где-то распахнул­ся чудовищный морозильник... В стылой, ощутимо плот­ной полутьме закружились белые, тающие на лету мухи.

—   И здесь то же... — ни к селу ни к городу пробормо­тал бывший Браун. По-английски пробормотан, но Иван понял. Другое дело, железного негра внезапным холодом было не прошибить, а вот остальные члены делегации с явной тревогой поглядывали на небеса. Ни дать ни взять прикидывали, не привезли ли они с собой на хвосте через океан нечто такое, с чем успели очень неприятно позна­комиться дома.

Рубище из овечьей шкуры. Когда американцы, унося с собой благоухающий кара­вай, уже забирались в специальный автобус, Кудеяр при­держал Брауна за руку и глазами указал в сторону города. Браун оглянулся. В семи километрах от них тяжёлые клу­бящиеся тучи подсвечивало явственно видимое трепещу­щее радужное сияние.

—   Это... оно? — помолчав, почему-то шёпотом спро­сил негр.

Скудин молча кивнул...

—   Ну конечно, были некоторые недоработки, но в целом молодец, — похвалил Кудеяра чекист в белых тап­ках. Попытался сально посмотреть на бёдра Ефросиньи Дроновны, но та подарила его таким «рублём», что он как-то сразу усох и бочком, бочком направился к маши­не, пернатой от антенн. Буров рыкнул вслед, и дверца очень быстро захлопнулась.

Врёшь, не возьмёшь!

Иван со своими из аэропорта поехал в институт. И са­мым первым, кого он встретил ещё на парковке, был про­фессор Звягинцев. Лев Поликарпович не ездил встречать американцев — а что ему их было встречать, ведь Шихмана с Беллингом самолёт на этот раз не привёз... Звя­гинцев был облачён в старомодную, весьма жидкую по наступившей погоде куртку, и в первое мгновение Скудину при виде учёного стало попросту холодно. Однако потом он заметил, что куртка была расстёгнута чуть не настежь. Профессор натурально не замечал внезапного похолодания — шёл к арахисовому «Москвичу» поход­кой низвергнутого монарха, отбывающего в изгнание. Верные сподвижники молча топали рядом и по бокам — Альберт, Веня и Виринея. Они не провожали профессора, а уходили с ним вместе. И только у одной Виринеи в уголках зелёных глаз мерцало затаённое ехидство игрока, до поры до времени придерживающего в рукаве козыр­ного туза.

Замыкал шествие Кот Дивуар. Вот он взял короткий разбег, вспрыгнул на плечо Виринее и поплыл, баланси­руя пушистым хвостом...

—  А пошло бы оно все к чёртовой матери, Ваня, — с ходу ответил профессор Кудеяру на невысказанный во­прос. И махнул рукой куда-то за левое плечо, в сторону директорского кабинета. — У нас тут, изволите видеть, революция. Вернее, дворцовый переворот. Руководство сменилось. Так решила Москва. Академик Пересветов уйдён... представьте, по болезни... а на его место назна­чен...

—   Опарышев, — проворчал Иван.

—  Джабба Хатт1... — вполголоса уточнил Алик.

—   Еще слава Тебе, товарищ Господи, что пока только исполняющим обязанности. Вот двинет науку, так уж двинет. Шаг влево, шаг вправо...

—   Прыжок вверх, — усмехнулся Иван и поневоле вспомнил свои мечты о джунглях и о милом Заполярье.

Виринея провела пальчиком по его рукаву, коснув­шись запястья.

—   Иван Степанович, вы не думайте, мы в обиду не дадимся, — негромко проговорила она. У неё был тон че­ловека, очень хорошо знающего, о чём говорит. — И вы

не давайтесь, ладно?

'

Иван невольно улыбнулся.

1 Персонаж киноэпопеи «Звездные войны», злодей в облике гигант­ского слизняка. —   Меня обижать, — сказал он, — грех. Такого белень­кого, пушистого...

Неисповедимы пути!.. Никого и ничего не боявшемуся Кудеяру предлагала защиту девчушка, которую они с Бу­ровым не далее как минувшим летом несли, чуть не пла­чущую от боли, через лес на руках. И, самое-то смешное, она его действительно могла защитить. Иван вдруг пре­исполнился шальной и весёлой уверенности, которая, как он по опыту знал, иногда в самом деле двигала горы. Он поддался душевному порыву — и коротко обнял Виринею, словно боевого товарища, пообещавшего прикрыть спину в бою.

—  Ты их береги... — шепнул он ей, указав глазами на троицу, стоявшую около «Москвича».

Виринея подмигнула ему и убежала, неся на плече ко­та, а Скудин отправился к себе, за бронированную дверь. Однако долго отсиживаться за нею не пришлось. Очень скоро его кликнули к высокому начальству. На предмет знакомства.

Секретарша перед знакомой дверью сидела тоже но­вая... Ничего общего с милой пожилой тёткой, которая обменивалась с Фросенькой кулинарными тайнами и вре­менами допускала жутко полезные «протечки» админи­стративных намерений. Новая секретарша сочетала в себе лоск московской бизнес-вумен со всем обаянием надзира­тельницы из женской тюрьмы. Скудин про себя обозвал её «гестаповкой» и вошёл в кабинет.

Здесь перемены покамест коснулись только стульев. Все были новенькие, только сегодня из магазина. Прочая обстановка оставалась на привычных местах, но вид име­ла какой-то... приговорённый. Каким образом это чувст­вовалось — Бог весть, но у Скудина не осталось сомне­ний, что не далее как завтра-послезавтра всё будет под- чистую списано и отправится по дачам деятелей вроде Кадлеца.

Почему-то от этой мысли ему стало ещё противнее, чем в тот раз у туалетчика Петухова, в окружении на­грабленной роскоши. Однако бесшабашная лихость, ко­торой наградила его Виринея, никуда не делась, и Кудеяр прищёлкнул каблуками, расправил грудь:

—  Здравия желаю! Полковник Скудин, начальник ре­жимного отдела.

Академик Опарышев в жизни оказался точно таким же, как на телеэкране. Сделанный словно из белого те­ста, только не пышно-сдобного, а скорее немного пере­лежавшего и подкисшего. С бледными, какими-то разма­занными губами. С зоркими и опасными глазками из-за линз толстенных очков... Скудин присмотрелся — зрач­ки были нормальные. Но из-за этих глаз улыбка, пред­назначенная, вероятно, быть доброй и располагающей, получалась приторно-медово-смертельной, как приманка для доверчивой мухи.

Со своей стороны, Скудин видел, что и сам не слиш­ком понравился исполняющему директорские обязаннос­ти. Улыбка постепенно пропала, и Кудеяр увидел насто­ящего Джаббу Хатта, который с радостью заморозил бы его в углероде1 и выставил возле стола «гестаповки»: ос­тавь надежду всяк сюда входящий...

—  Давненько я хотел на вас посмотреть, — не здоро­ваясь, очень тихо начал Опарышев. — Значит, это ваша жена нам устроила весь нынешний сыр-бор?

И он хмыкнул, нанеся пробный укол и ожидая реак­ции. Скудин ни кивать, ни спорить не стал. Замерев в стоике «смирно», он продолжал смотреть на него сверху вниз, смотреть весело и насмешливо. «Нам»?.. Может, и вам... Спасибо Виринее: слова академика отлетали от не­го, как пресловутый горох от стенки.

1 Фантастический способ казни из арсенала иышеупомяпутого кино-злодся. Живое существо превращалось в статую, не таявшую при комнат­ной температуре, и в принципе могло после раэморозки ожить.—  

Под руководством вашего же бывшего тестя Звя­гинцева и при попустительстве очковтирателя Пересветова... — чуть не шёпотом продолжал новый директор.

Скудин и это воспринял с невозмутимостью танко­вой башни. Видимо поняв, что не сумеет вызвать его на скандал, академик свернул аудиенцию.

—  Да... компания подобралась... Ну ничего, будем де­лать выводы. Пока — организационные, а там посмот­рим. Завтра утром жду вас с годовым перспективным планом мероприятий. Всё, вы свободны, полковник.

Завершение первого раунда, по мнению Кудеяра, бы­ло бездарным. Между тем у него — что редко бывало — успел созреть план эффектной концовки, в духе Грин­берга с его самосвалом.

—  Есть! — Скудин чётко развернулся и строевым, на всю ступню, шагом подался из кабинета. Тут надо на­помнить читателю, что весил он немножко за центнер, причём каждым граммом этого центнера владел по свое­му усмотрению. Мог скользнуть тенью — не увидишь и не услышишь. А мог... и вот так. ТАК. ТАК! ...Скорб­но задрожал хрусталь в серванте, запела под потолком люстра, а в недрах института наверняка забеспокоились сверхчувствительные сейсмографы... Причём всё по ус­таву. Не придерёшься.

—  Я весёлый, но голодный и злой, — входя к себе в бункер, переврал он Газманова. — Боря!

У подбежавшего Капустина на лице, наоборот, отража­лась вся мировая скорбь. Какой-то доброжелатель нынче утром засмеял его с потрохами, сообщив бедолаге, что его прозвище следовало произносить не «Монохорд», а со­всем даже «Монорхид», и Борька ещё не успел этого пере­варить.

—   Боренька, про академика Опарышева слыхал?

—  Это про ту гниду в кабинете? — неполиткорректно осведомился Капустин. И вдруг возликовал, не иначе за­разившись кровожадным весельем Ивана: — Что, коман­дир, пластидом его? Граммчиков эдак сто пятьдесят1?.. Или как?..

—  Экий ты у нас гуманный стал, — усмехнулся Иван. И показал разом все зубы: — Без выдумки порываешься работать, без рашпиля, без плоскогубцев... Не-ет, ты мне лучше всё как есть про эту сволочь разузнай. Где оная сволочь родилась, как училась, как женилась. Что жрёт, что пьёт, как срёт... Ну не мне тебя учить, Боренька. Сделаешь?

Капустин кивнул, потёр ладони и заулыбался. Можно было не сомневаться: он нароет про Опарышева такой неприукрашенной правды, что тому в самом деле плас­тид мёдом покажется. Раздобудем на него и рашпиль, и плоскогубцы. Ну в самом деле, сколько можно, чтобы всякие гниды хороших людей гнобили?..

Врёшь, не возьмёшь! Найдётся сила на их силу! А на всякую хитрую гайку — и винт с резьбой! Мокрого места не останется.

 

Катакомбная академия

 

У Кнопика, двор-терьера профессора Звягинцева, бы­ла теперь не жизнь, а малина. А то!.. Хозяин оставил пагубную привычку куда-то исчезать ни свет ни заря и появляться лишь к вечеру. Теперь он целыми днями сидел дома. И, понятное дело, выгуливал пёсика раза в три чаще обычного. Откуда было знать кобельку, что такое добровольно-принудительный отпуск без содержа­ния?.. Он только понимал, что в жизни произошли пе­ремены. И, естественно, к лучшему. А ещё к хозяину почти ежедневно приходили гости, добрые знакомые Кнопика, и, случалось, они отправлялись на прогулку все вместе...

Но об этом чуть позже.

Однажды утром, когда Звягинцев только-только привёл Кнопика с ритуального променада, профессору позвонили из Америки. Кто? Ну конечно же...

—   Здорово, Изя!.. — чуть не до слёз обрадовался Лев Поликарпович. Одной рукой он держал трубку, другой снимал с терьера ошейник. — Да ничего, спасибо, жи­вём — хлеб жуём... Ты-то как?

Рассказывать Шихману о передрягах в «Гипертехе» у него особого желания не было. Впрочем, тут же выясни­лось, что и в благополучной Америке бардака было не меньше.

—  А никак! Расслабляюсь,— довольно-таки зло ответ­ствовал Ицхок-Хаим Гершкович. — Хотел было опять к вам приехать... но не с этой же идиоткой Сарой и гоми­ком Питером! — Шихман фыркнул так, что Звягинцев мог оценить всю силу его омерзения. Было слышно, как за океаном плеснулась вода в джакузи. — Я тебе как-ни­будь расскажу на досуге, как эти двое вошли в большую науку... Вернее, кто и как вошёл в Сару Розенблюм... и сколько дерьма вышло из Питера О'Нила. В общем, как ни уговаривали, в эту комиссию я ни ногой. Ваши ано­мальные поля как-нибудь обойдутся без нас. Чудес, к слову сказать, и здесь хватает...

Лев Поликарпович насторожил уши. —  Я тут был в Иллинойсе по приглашению тамош­него университета, так у них такое, — продолжал Шихман. Видимо, «не телефонных» разговоров он в принци­пе не признавал. — Не знаю, как у вас, а там все законы физики раком встали. Какой Максвелл, какой Фарадей, какое что! Ни хрена понятного. Короче, Лева, всё катит­ся к черту, грядёт конец света. И свернется небо в сви­ток, и погаснет солнце, и луна станет цветом, как влася­ница. А виной тому коммунисты, говнюки из Белого до­ма и ученые мудозвоны типа Пита О'Нила... Ладно, рад был тебя слышать. Позвоню на днях.

Чувствовалось, что настроение у без пяти минут но­белевского лауреата было не очень.

—  Счастливо, Изя, — задумчиво проговорил Звягин­цев в трубку, уже попискивавшую гудками отбоя, пока­чал головой и строго одёрнул Кнопика, стремившегося на кухню, к миске. — Куда? А лапы мыть?..

Скоро к Льву Поликарповичу должны были прийти его молодые сотрудники. Так же как их руководитель, обвинённые во всех бедах «Гипертеха» и отправленные вместе с ним в бессрочное автономное плавание. Звягин­цев поначалу даже задумывался: почему Опарышев вы­пер всю его лабораторию в отпуск, вместо того чтобы взять да чохом уволить?.. И через некоторое время, как ему показалось, понял причину.

В ситуации вроде теперешней увольнение было бы де­ло бесповоротное. А стало быть, как на Руси принято, чреватое разрыванием тельняшек и битьём тарелок. О го­ловы. И, понятно, Опарышев на такое подписываться не желал, а то мало ли чем в итоге может кончиться. Между тем человек в отпуске без содержания как бы балансиру­ет на одной ноге, пребывая в неустойчивом равновесии. Может, всё-таки простят, может, примут обратно? А если с повинной головой явиться, вдруг смилостивятся? До­пустят заново к любимой работе?.. «А вот тут-то я им новую тему подкину. Самую скучную и рутинную. Уж мой новый замдиректора по науке, Кадлец, что-нибудь да присоветует...»

И откуда было знать высокому начальству, что дома у профессора Звягинцева с недавних пор обосновался но­вый компьютер взамен погубленного неведомым виру­сом. И был, пожалуй, даже мощней казённого лаборатор­ного. Его приволок в дом ко Льву Поликарповичу зага­дочно ухмыляющийся Гринберг. Данные и программы, которые было строжайше запрещено выносить за инсти­тутские стены, несколько позже доставил лично замди­ректора по режиму, Иван Степанович Скудин, профес­сорский тесть. Явился и без лишних слов вытащил из-за пазухи толстую пачку лазерных дисков. «Вот. Осваивай­те». А ещё через сутки на кухне у Звягинцева сидела в полном составе вся тридцать пятая лаборатория: «Ну что, шеф, приступаем?..»

Десяток с лишним лет назад, когда в стране шли пол­ным ходом реформы и учёным было натурально нечего кушать, Лев Поликарпович нередко замещал коллег и зна­комых, работавших в различных питерских вузах и вовсю «халтуривших» в более денежных фирмах. Однажды он пришёл в Политех (Ленинградский политехнический институт.) несколько раньше времени. В аудито­рии ещё не кончилась предыдущая лекция, и он заглянул послушать — просто из интереса, как нынче физику сту­дентам читают. К его удивлению, оказалось, что с кафед­ры велись речи вовсе не о кинетической энергии и не об упругом соударении тел. Лектор производил форменный «разбор полётов», подводя итог выступлениям на недавнем заседании студенческого научного общества — СНО, весьма модного в те времена. Вернее, всё внимание физи­ка было посвящено одному конкретному докладу, сделан­ному каким-то Альбертом Головкиным. «Вы посмотрите только на этого сноба! — кричал лектор, и Звягинцев да­же огляделся, ожидая увидеть провинившегося выстав­ленным на лобное место. — Это же надо иметь подобное пренебрежение к работе своих же товарищей! Они, между прочим, под дождём и в грязи эту установку монтировали, плёнки проявляли, а потом за электронными микроско­пами слепли...» Тут Звягинцеву сделалось интересно, он пропустил мимо ушей чисто нашенский сомнительный пафос грязи под дождём и безвременно испорченного зре­ния и стал слушать. Скоро оказалось, что хоздоговор­ная работа была посвящена расползанию железнодорож­ной насыпи под нагрузкой от поездов, идущих по рельсам. Пресловутые студенты, мокнувшие в грязи, работали «за зачёт». Научным руководителем являлся сам лектор. А криминал студента Головкина состоял в том, что он указал — и, по мнению Льва Поликарповича, вполне ос­новательно — на бессмысленность данных, выдаваемых установкой в её нынешнем виде. Начиная с того, что из­мерения производились совсем не по тем осям, вдоль ко­торых внутри насыпи происходило движение. Так что можно было и не портить глаза, расшифровывая крохот­ные кадрики киноплёнки, на которых помех было к тому же существенно больше, чем информации...

Что положительного предлагал сноб Головкин, над­ругавшийся над вымокшими товарищами, терялось в по­лемическом тумане. Но, видимо, предлагал, причём не­что толковое. Иначе стал бы физик так бесноваться!

Когда прозвенел звонок и студенты, уставшие от тя­гостной атмосферы аутодафе, облегчённо вздохнули, Звягинцев встал около двери и скоро выделил в шумной тол­пе бледного взъерошенного парня, молча стремившегося на выход. «Это вы Головкин? — спросил Лев Поликарпович. Парень остановился, враждебно глядя на незнакомо­го преподавателя. — У меня сейчас здесь лекция, — пред­ставившись, продолжал профессор. — Сможете после неё подойти?..»

Спустя некоторое время уже в ЛЭТИ (Ленинградский электротехническим институт) Звягинцев про­водил семинар по технической электронике. В тот раз он немножко схулиганил. Воспользовался своим безответст­венным положением подменяющего — и решил чуточ­ку предвосхитить уровень подготовки доставшейся ему группы. А заодно проверить, не сыщется ли и тут какого таланта. Лев Поликарпович начертил на доске схему. Не самую простую, но и, по его понятиям, не самую слож­ную. И велел студентам вычислить коэффициент, опре­делявший электрический ток в заданной точке.

Студенты срисовали схему и уткнулись в тетради. Большинство, конечно, просто делало вид, будто усердно корпит, но некоторые вправду пытались делать расчёты. По мнению Льва Поликарповича, им должно было хва­тить этого занятия до самого конца семинара. Однако уже минут через десять один из ребят, длинноволосый очка­рик, неуверенно поднял руку. «Не посмотрите?..» Звягин­цев, тогда ещё отнюдь не хромой, подошёл, заглянул в тетрадку... «Неправильно». Очкарик виновато улыбнулся, заложил за уши патлы и вновь согнулся над листом, пере­проверяя свои рассуждения. Время шло... Больше попы­ток предъявить формулу коэффициента не сделан никто. «Эх вы!» — сказал профессор. Добавил пару фраз о вели­кой будущности экономики, которая скоро получит таких  вот молодых инженеров, и, взяв в руки мел, принялся выводить формулу сам. «Этим током можно пренебречь... и этим тоже... А здесь, видите, открывается транзистор...» Когда коэффициент приобрёл законченный вид, Звягин­цев в некотором удивлении посмотрел на доску, потом оглянулся... и встретил робкую улыбку очкарика. Парень оказался полностью прав. А он, старый зубр, забывший об электронике больше, чем эти ребята успеют узнать за всё время учёбы, оплошал, когда сам делал прикидки. В од­ном месте пропустил знак. «Фамилия?» — строго спросил Лев Поликарпович.

«Крайчик...»

Ещё месяца через два профессора Звягинцева пример­но теми же судьбами занесло в ЛИАП (Ленинградский институт авиационного приборостроения). Его здешний кол­лега, проводивший лабораторные работы опять-таки по электронике, имел у студентов прозвище «Крокодил». Он мог, ведя пальцем по списку в журнале, вдруг с от­вращением осведомиться: «Эт-то ещё что?» — «Пятёр­ка», — отвечал кто-нибудь из студентов, сидевший ближе других. «Откуда она тут?» — «Так вы же сами постави­ли...» — «Кто, я пятёрку поставил? Быть такого не мо­жет!..»

Судьбе было угодно, чтобы Льву Поликарповичу при­шлось замещать Крокодила в достаточно ответственный момент. Шла сдача курсовиков. Сперва Звягинцев про­сматривал студенческие работы не без некоторого инте­реса, потом заскучал и наконец начал испытывать раздра­жение. У него складывалось отчётливое убеждение, что все курсовые проекты были сделаны одной и той же ру­кой. У кого-то в группе оказался технически продвину­тый папа. А возможно, и муж. Все без исключения схемы  были любопытны, некоторые вполне остроумны... Одна беда — многие так называемые авторы смотрели в собст­венные проекты, точно козы в афишу. Особенно, как во­дится, прекрасный пол. Каждому студенту Звягинцев за­давал какой-нибудь вопрос и, не слыша мгновенного от­вета, отправлял размышлять. Почти самой последней к нему подошла темноволосая девушка, полноватая и не слишком красивая. Лев Поликарпович бегло перелистнул курсовик, заглянул в схему... «Зачем тут у вас триггер Шмитта на входе стоит? Я, например, не понимаю,— бросил он раздражённо. И добавил: — Идите разбирай­тесь!»

Он не понял, почему она посмотрела на него так, будто он прилюдно унизил её и всячески оскорбил, причём не­заслуженно. Схватила свой курсовик и отошла... Звягин­цев занялся со следующим студентом, но минуту спустя расслышал сдавленное всхлипывание, доносившееся из-за громадного лампового осциллографа. Он присмотрел­ся: несколько девушек, опасливо косясь в его сторону, уте­шали темноволосую. «Ну вот...» — недовольно поду­мал профессор, не ощущая, впрочем, никаких угрызений. Спецсредства вроде слёз или там обмороков во время эк­замена на него не действовали уже давно. Однако ещё через минуту темноволосая решительно высморкалась и вернулась к его столу. В её глазах пылала мрачная ярость подвижника, идущего на костёр за идею.

«Триггер Шмитта стоит здесь как пороговый элемент с гистерезисом — от помех! А операционник с эр-це це­почкой в обратной связи — для частотной коррекции! А тиристор на выходе — для подачи мощности на ис­полнительный орган! А транзисторный каскад...»

Ещё не дослушав, Лев Поликарпович понял, кто был создателем всех просмотренных им сегодня курсовиков. Он перевернул сшитые вместе листы и прочёл: «Башкирцева Виринея».

...Из прихожей раздалась трель звонка и сразу за ней — жизнерадостный лай Кнопика, прекрасно знавшего, кто пришёл. Профессор Звягинцев торопливо включил электро­чайник и устремился открывать дверь. Что до компьюте­ра, тот уже пребывая в полной готовности. Подпольной лаборатории предстоял напряжённый рабочий день.

«бобик сдох!»

День выдался солнечный, ясный, даже не верилось, что не за горами зима. Воздух был полон утренней свежестью, запахом облетевших листьев, чуткой тишиной каменных, давно уже необитаемых джунглей. Ни тебе каких выхлоп­ных газов, мерзкого бензинового смрада, шума двигате­лей, визга колес, скрежета включаемых передач. Машины здесь не ездили уже давно. Прямо не городской район, а дачный посёлок по окончании отпускного сезона.

—   Погодка-то, Иван, точно как у нас в Колорадо! — Экс-отец  Браун  ухмыльнулся  и,  вытащив  настоящий, не новгородского производства «Джуси-фрут», протянул Скудину. — Шепчет...

—  Ага, и всё по матери, — буркнул Кудеяр. Взял жвач­ку и задумчиво сунул в рот. — Не нравится мне эта ти­шина. Нехорошая какая-то.

Они сидели в домике на курьих ножках, что у грибка на детской площадке, внимательно следили за происхо­дящим и не спеша обменивались впечатлениями. Делать им покамест было нечего. Оцепление выставлено, посты проверены, системы связи, оповещения и сигнализации отлажены... Спецназовцы сидели вдвоём, своей компа­нией, и ни во что не вмешивались. Тем более что их мнения не больно-то спрашивали. Правильно же кто-то сказал, будто история повторяется дважды. Причём вто­рой раз — в виде фарса... Скудин никогда не претендовал, будто разбирается в науке. Но всё-таки он достаточ­но потёрся с настоящими учёными, вроде Марины, Льва Поликарповича и его молодых гениев, чтобы ясно видеть: здесь и сейчас происходил именно фарс. Летом в Запо­лярье — удачно ли, нет ли — трудились люди науки. Лю­ди, рядом с которыми он и сам ощущал себя причастным к чему-то значительному и большому. Если он их о чём-нибудь спрашивал, ему объясняли. Спокойно, понятно и терпеливо, не насмехаясь над его солдатской непро­ходимостью. А здесь... Здесь суетилось несколько ква­зиучёных, так или иначе дорвавшихся до возможности сделать себе имя. Причём Опарышев с Кадлецом и их американские подельники желали въехать в научный рай, мягко выражаясь, на чужом горбу, и это было самое при­скорбное.

Американцы, естественно, притащили с собой необык­новенное количество техники. В том числе электронно­го робота-разведчика. Стоил он два миллиона долларов. О'Нил называл Кадлецу эту цифру столько раз и с таким выражением, как будто тот был виноват в подобных за­тратах. Ну, может, где-то как-то и был... Во всяком случае в том, что робот из-за периметра не вернулся, сгинул с концами. Так же как и самообучающаяся универсальная кибертанкетка. Сущий марсоход. Стоимостью уже не два миллиона долларов, а целых четыре... Как видно, с осо­бенностями местного рельефа межпланетные аппараты не справились. Всем известно, какие у этих русских дороги. Куда там лунной поверхности. После этого было принято решение. Абсолютно на­шенское по духу, хотя инициаторами выступили амери­канцы. Они предложили послать за периметр людей. На своих двоих небось не забуксуешь! И вот пошли — по всей науке, втроём... Двое американцев и один наш, не какой-нибудь местный бездельник, а лучший из лучших, из московской команды, приехавшей вместе с Опарышевым. Троицу облачили в полное защитное снаряжение от НАСА, зарядили дыхательные баллоны особой, разрабо­танной для космонавтов гелиево-азотной смесью. Привя­зали крепчайшей — средний танк буксировать можно! — кевларовой веревкой. Верёвку подавала лебёдка с мощ­нейшим процессором.

Скудин только невесело вздохнул, глядя, как фигуры в скафандрах переваливаются через стену. Он вспоминал луч света, изгибавшийся над асфальтом, и его снедали самые чёрные подозрения. Расстрига отец Браун смор­щился, присвистнул и с презрением сплюнул:

—  Вот чёртовы засранцы. Их гонять и гонять. Да в бытность мою сержантом...

Он не договорил. Насторожился, повернул голову... Се­кундой позже послышались степенные шаги, и из-за об­летевших кустов показались неразлучные друзья — майор Собакин, сантехник Евтюхов и туалетчик Петухов. Они шли неспешно, чинно, в торжественной тишине, словно в старые добрые времена — ни дать ни взять князь Участко­вый обходит свои владенья дозором с верной дружиной...

—   Эй, это кто у нас там? — Майор с похвальной бди­тельностью устремился к детской избушке, не поленился подняться по лесенке, глянул. — А, это вы, товарищ пол­ковник... Здравия желаю. Гражданин негр с вами?

—   Здравствуй, майор. — Скудин протянул ему руку и укоризненно покачал головой. — Познакомься, это полковник Блэк. И учти: негров неграми не называть, они обижаются. Они афроамериканцы теперь.

—  Собакин, — представился участковый. — Андрон. Майор.

Втроём на насесте стало тесно, пришлось спуститься на детскую площадку к грибочку.

—   О, какие люди! — Сантехник и туалетчик поздоро­вались со Скудиным, ничтоже сумняшеся пожали руку Брауну, и Петухов несколько некстати, видимо в честь российско-американской дружбы, сказал:

—  Тот, кто носит джинсы «Левис», будет спать с Анд­желой Дэвис... — И вытащил пачку «Примы»: — Ну что, братцы, курнём наших?

Блэк дружески подмигнул и ответил русской посло­вицей:

—   Кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт.

—   Святые слова, — обрадовался туалетчик, проглотил слюну и хлебосольным жестом указал на хорошо види­мый с детской площадки сортир. — Так, может, двинем, дерябнем за встречу? По соточке «Абсолюта»?

—   «Абсолюта»? — Браун вопросительно покосился на Скудина, сразу погрустнел и с обреченным видом по­вернулся к Петухову. — Impossible, my friend, impossible. Sorry. (Невозможно, друг мой, невозможно. Извини (англ.))

 Мы на боевом посту.

—  А... так это никак ваши в оранжевых гондонах за стену полезли? — сплюнув через зубы, вклинился в беседу Евтюхов, и в голосе его послышались трагические нотки.— А зря. Дымка что-то не в себе, злая жутко. Можно запро­сто копытами накрыться... — Он замолчал, снова сплюнул и шумно потянул ноздрями воздух. — И вообще, братцы, не знаю, как вы, а я сваливаю. Пока гроза-то не началась.

 Гроза? Ясным солнечным днем в преддверии зимы? Нет, право же, некоторым товарищам стоит меньше пить и больше закусывать... По крайней мере, нечто подобное читалось на лице полковника Блэка. Только ни Петухов, ни Собакин почему-то не удивились и никакого сомне­ния не выразили.

—  Да, нам, пожалуй, тоже пора, — сразу и почти хо­ром сказали они. — Дела.

И троица, попрощавшись, все так же чинно, степенно, с чувством собственного достоинства направилась к туа­лету. Как видно, слово Евтюхова здесь имело немалый вес... А спустя минут пять и Скудин, и экс-отец Браун получили прекрасную возможность убедиться в том, что сантехник глаголет веще. Как-то неестественно быстро, вопреки логике и законам природы, небо окуталось свин­цовым покрывалом, послышались раскаты грома и по­шёл дождь. Да какой! Форменный ливень! В английском языке существует не только всем известное выражение насчёт падающих с неба кошек и собак, но и более для данного случая подходящее — «всеми ручками кверху». Происходила натуральная Ниагара, разверзались небес­ные хляби. Тьма, пришедшая неведомо с какой стороны, была ощутимо плотной, свет возникал только во всполо­хах бесчисленных зарниц. Причем молнии били прицель­но и исключительно в одно место — в башню многостра­дального института.

От первых признаков непогоды и до полного свето­преставления прошли буквально секунды.

—   Ни хрена себе, — в унисон, сугубо по-русски, ска­зали вслух Скудин с Брауном и хотели снова нырнуть в избушку, но в это время по рации послышался голос Глеба:

—   Командир, у нас тут бобик сдох. Это был условный сигнал, означавший: «случилось страшное».

— Вперёд, преподобный, у нас ЧП. — Иван тряхнул Брауна за плечо, и они стремглав, не разбирая дороги, кинулись к палатке, где стояла лебёдка с могучим процес­сором. Вымокнув до нитки, они прорвались через завесу дождя, откинули полог, одновременно влетели внутрь... и увидели растерянные глаза Сары Розенблюм, утратившей в эти мгновения всякое сходство с Маргарет Тэтчер. Уви­дели недоумённо открытый рот Питера О'Нила и белый от ужаса лоб Андрея Кадлеца. А ещё они увидели креп­чайшую кевларовую веревку. Конец её лохматился кис­точкой разрыва и был густо измазан грязью и чем-то ра­дикально красным...

Особенности национальной самообороны

Дачный посёлок Орехово — не только самое лучшее место на свете. Это ещё и необыкновенно интересное место. Несколько лет назад нам уже доводилось опи­сывать его достопримечательности. Вроде заборов, цели­ком сваренных из дверей от старых лифтов, и дорожек, выложенных списанными эскалаторными ступенями. Те неповторимые советские чудеса частью сохранились по­ныне, частью ушли в прошлое. Вместе с эпохой под де­визами «сделай сам» и «голь на выдумки хитра». Ну в самом деле, кто нормальный попрёт в разобранном виде бывшую конюшню аж из-под Пскова, чтобы в Орехове её собрать заново и в ней поселиться, — ежели достаток семьи позволяет возвести домик из новеньких калибро­ванных брёвен, по удобному и не запредельно дорогому финскому проекту?.. Рите было известно, что внутри таких домиков присутствовали тёплые смывные сортиры, газовые плиты, столитровые котлы-водогреи и душевые кабинки. Не говоря уже о белёных потолках, моющих­ся обоях по стенам и всём таком прочем, что, конечно, придавало жизни добавочный комфорт, но, по твёрдому убеждению Риты, превращало дачный домик в ублюдоч­ное подобие городской квартиры.

От которой ему не грех бы отличаться, причём по возможности радикально.

Помнится, три месяца назад, идя через лесополосу, отделявшую посёлок от железной дороги, они с бабуш­кой всё гадали, какой окажется дача «адмирала в отстав­ке». Пожалуй, сразу отпадали только самые крайние ва­рианты: «новорусский» коттедж с мраморными ступе­нями и плесневелая развалюха с драным полиэтиленом на окнах. В первом небось уже сидела бы охрана не чета двум женщинам с дворнягой. А вторая вряд ли запира­лась бы на ключ вроде того, что принёс с собой Олег Вячеславович. Ключ соответствовал добротному замку из тех, которые ставят на железные двери.

Бабушка Ангелина Матвеевна в свои семьдесят во­семь лет ходила уже не так быстро, как в молодости. Тем не менее топать от перрона до Рубиновой улицы даже её темпом пришлось едва ли десять минут. Чейз с энтузи­азмом обнюхивал кусты вдоль тропинки и энергично за­дирал лапу, помечая новоосвоенную территорию: «Здесь был Вася!»

Тропинка вывела к поселковому шоссе и по ту сто­рону асфальта превратилась в улицу. Ещё сто метров по плотно утрамбованному песку...

Домик Олега Вячеславовича внешне ничего особен­ного собою не представлял. За сетчатым забором красо­валось вполне типовое сооружение конца шестидесятых годов, попавшее, впрочем, в добрые руки. Блестела же­лезом новая крыша, а стены были обшиты пока ещё не вагонкой — толстой и сугубо некрашеной волосатой дос­кой. От этого создавалось впечатление, будто домик был облачён в неказистый, но тёплый и добротный тулупчик. А дверь при ближайшем рассмотрении оказалась в са­мом деле железная.

Бабушка отперла эту дверь и, отставив сумку, уми­лённо прижала руки к груди. Какой водогрей, какая, к бесу, газовая плита на вонючих взрывоопасных балло­нах?! В центре дома красовалась могучая и удивительно уютная дровяная печь. А при ней — несколько чугунков, две доисторические сковородки и далеко не декоратив­ный ухват.

Чейз деловито изучил на кухне все углы и отправился с ознакомительным визитом в комнату. Рита прошлась следом за ним, вернулась к печке... Ангелина Матвеевна уже нашла спички и кочергу и собралась разводить огонь.

— Бабуль, а бабуль, — задумчиво проговорила Ри­та. — Слушай, может, не будем на квартиру копить? Мо­жет, лучше такой домик купим? И будем в нём жить...

Что даёт хозяйке большой послушный пёс, доказав­ший свои способности телохранителя? Отвечаем: восхи­тительное ощущение полной свободы. И не требуется быть патологической трусихой, чтобы оценить это. Гу­ляешь ты, к примеру, в практически вымершем после первого сентября дачном посёлке. Осваиваешь незнако­мую улицу. И вдруг видишь, что навстречу топает здо­ровенный мужик в потасканном ватнике. Или даже ком­пания в два-три таких мужика. И единственная мысль, которая при этом посещает маленькую и слабую женщи­ну, примерно такова: а нехай себе топает! Потому что это ни в коем случае не разбойники, а, без сомнения, чьи-то строители, идущие в станционный ларёк за булочкой и кефиром! Нормальные, хорошие, добрые люди!

Рита здоровалась со строителями, выслушивала от­ветное «добрый день» и прекрасно отдавала себе отчёт, что без Чейза её посещали бы мысли совершенно про­тивоположного свойства.

У Олега Вячеславовича, как и у большинства ближай­ших соседей, не имелось на участке ни грядок, ни парни­ков. Только монументальные сосны с ёлками и под ними вполне дикорастущий черничник. Поэтому Рита без боль­ших угрызений совести решила предоставить Чейзу в пре­делах забора то самое «дачное раздолье», о котором была премного наслышана и начитана.

И... потерпела сокрушительную неудачу!

Чейз оказался стопроцентно квартирным городским псом. До такой степени, что участок кругом дома вообще не рассматривался им как объект для проживания и ох­раны. Сам дом — это понятно, это та же квартира, хоть и с печкой посередине. Но двор? Соответственно, пер­спектива оставаться там в одиночестве, когда Рита с ба­бушкой скрывались за дверью, повергала кобеля в состо­яние, близкое к истерическому. Какое, на хрен, раздолье! Чейз прочно занимал позицию на крыльце и принимал­ся скулить. Не слишком громко, но с похоронным стра­данием. «Забы-ы-ыли. Покину-у-у-ули. Бро-о-о-осили...»

Благо слишком хорошо знал, как это бывает.

Сердце не камень, дверь отворялась, и пёс в восторге растягивался под кухонным столом, на старом матрасе... «Не распалася семья!»

Зато сопровождать хозяйку на прогулках он был го­тов как угодно далеко и хоть круглые сутки. Очень скоро Рита выяснила, где тут озёра и в каком месте начинается лес. Между прочим, на берегу одного из озёр, между посёлком и лесом, обнаружилось небольшое кладбище домашних животных. Рита забрела туда в один из пер­вых дней, проведённых в Орехове, и долго ходила между маленькими могилками, понятия не имея, что ровно в этот момент Скудин расспрашивал Наташу о её место­нахождении и, получив вполне правдивый ответ, мрачно зачислил в покойницы. Могилки были самые разные, от простых зелёных холмиков до почти гранитных мемори­алов, но все без исключения — невероятно трогательные. Мисочки, ошейники, фотографии...

Рита читала надписи, смахивала невольные слёзы и ловила себя на том, что испытывает гораздо более глу­бокое и душевное чувство, чем на иных человеческих упокоищах. Наверное, сказала она себе, это оттого, что устроителями могилок двигали очень искренние побуж­дения. И, должно быть, по этой же причине Рита запо­мнила дорогу на маленькое кладбище и стала время от времени его посещать. Тем более что в обе стороны как раз получалась хорошая прогулка для Чейза.

Вот и сегодня она собралась было побывать там, но не дошла. Небо хмурилось, а Чейз на каждом перекрёстке по­рывался свернуть в сторону дома. Рита поняла, что именно имел в виду пёс, когда верхушки сосен окончательно спря­тались в тучах, а витавшая в воздухе влага стала приобре­тать черты сперва моросящего, а после и самого натураль­ного дождика. Зонтика Рита с собой, естественно, не взяла, а посему возвращаться пришлось лёгкой трусцой.

Бабушка чистила печку совком на длинной метал­лической ручке, собираясь топить. Рита сняла с гвоздя обтрёпанное махровое полотенце и принялась вытирать Чейза. Тот подставлял ей голову и бока, блаженно сопя и брыкая задней лапой от избытка чувств. Потом упёрся чугунным лбом хозяйке в колени и принялся тереться, да так, что Рите пришлось хвататься за дверь, чтобы не потерять равновесия.

Бабушка высыпала золу в ведёрко, подняла голову и объявила:

— У нас сметана кончилась.

На обед нынче предполагалась жареная картошка. Со сметаной и с поздними грибами, собранными непосредст­венно на ореховских улочках. Рита посмотрела в заплакан­ное окошко, потом на свои спортивные брючки, вымокшие не столько под дождём, сколько от соприкосновения с ко­белиной башкой... Помните, читатель, неувядаемый анек­дот? Жена за каким-то делом посылает мужа на улицу, а тот, не желая идти, отговаривается ненастьем, дескать, хо­роший хозяин собаку на улицу не выгонит. «Ну так что? — преспокойно отвечает жена.— Иди без собаки!»

В общем, Рита вооружилась большим чёрным зонтом, сунула в карман кошелёк и отправилась за сметаной в магазин на углу. Идти было совсем недалеко. Самое боль­шее — десять минут. И ещё десять — обратно.

Грязи в Орехове не бывает в принципе. Единственное исключение составляет ранняя весна, когда вовсю тает снег, а промёрзшая земля ещё не способна впитывать влагу. Да и то это не грязь, а что-то вроде зыбучих пес­ков. Всё остальное время вода беспрепятственно уходит с поверхности. Лужи появляются только там, где чело­век попытался улучшить естественное покрытие мест­ных дорог. Например, залив их асфальтом.

Рита шлёпала резиновыми сапожками по шоссе, мыс­ленно пребывая где-то между кладбищем домашних любимцев и детективным романом, над которым ныне тру­дилась. Естественно, она уже снабдила свою постоянную героиню, Риту-книжную, огромным беспородным кобелём по имени Чейз. И отправила её — при сугубо вымышлен­ных обстоятельствах — в дачный посёлок Желудёво ка­раулить чью-то «фазенду». В каковом посёлке героиню, конечно, поджидало множество самых неожиданных при­ключений. Но покамест Рита-книжная смотрела в ок­но, за которым раскачивались мокрые, успевшие облететь ветки, и мечтала сесть в электричку и уехать далеко-да­леко. И сойти на безымянной станции за пределами гео­графических атласов. Там, где никто слыхом не слыхивал о решётках на окнах и о секретных замках, а защёлки в дверях существуют лишь для того, чтобы их не распахи­вало сквозняком. Там, где к людям безбоязненно подходят поздороваться добрые кошки, где никто не выкидывает на улицу надоевших питомцев, а на могучих ротвейлеров ни­когда не надевают намордники, потому что в намордниках неудобно облизывать виснущих на шее детей...

Вот про такое состояние и было сказано классиком — «пальцы просятся к перу, перо к бумаге». То бишь, минуя промежуточную составляющую, нашаривают клавиатуру компьютера. Рита до того увлеклась мысленным сочини­тельством, что не обратила никакого внимания на единст­венную автомашину, неопределённо-тёмную «восьмёрку», мелькнувшую навстречу. И, пребывая в блаженно-рассе­янном состоянии, чуть не пролетела быстрым шагом мимо цели своего путешествия под дождём.

Полнотелая продавщица курила на крылечке, поль­зуясь отсутствием покупателей. Рита поздоровалась, от­ряхнула зонтик и юркнула внутрь. Продавщица докури­ла и величественно вплыла следом. В магазине, грех жа­ловаться, было множество всяких консервов, чёрный и белый хлеб, четыре сорта сыра и пять сортов колбасы. Не говоря уже о тридцати трёх разновидностях водки.

—  А сметанки нет? — поинтересовалась Рита. Хотя и так уже видела, что поиски придётся продолжить. Про­давщица молча покачала головой. На всякий случай Ри­та купила у неё баночку джин-тоника, которым они с бабушкой любили полакомиться вечерком возле печки, и отправилась дальше. По тропинке через лесополосу — в станционный ларёк.

Наверное, это было оборотной стороной нынешнего торгового изобилия. Заходишь в магазин — и всё вроде бы есть... кроме конкретно того, что ты надумал купить. Что ж, если бы всюду имел место один и тот же гаран­тированный ассортимент, ходить по магазинам сдела­лось бы скучновато. А так — можно в самом неподходя­щем вроде бы месте напороться на неожиданное сокро­вище. Например, ухватить по дешёвке говяжье сердце для Чейза в дорогом круглосуточном «мини-маркете». Или, вот как теперь, баночку вкуснейшей сметаны из совхоза «Мичуринский» — в замызганном ларьке у пер­рона, где вроде и быть-то не положено ничему, кроме пива, жвачки да сигарет!

—  А пёсик ваш где? — спросил молодой продавец.

—  Дома! — весело ответила Рита. — Бабушку охраняет! Спрятала заветную банку в полиэтиленовый кулёк и побежала домой.

Лесополоса представляла собой длинный кусок сосно­вого бора с густыми кустами посередине, там, где между шоссе и железной дорогой тянулись столбы с электриче­скими проводами. Летом кусты были покрыты пышной листвой, но теперь всё давно облетело, и лесополоса стала казаться прозрачной. В некоторых местах с шоссе в самом деле просматривались рельсы, а с рельсов — шоссе. Поэтому мужчину, быстро шедшего навстречу, Рита увидела издалека.

Она до такой степени привыкла ходить по здешним тропинкам с Чейзом на поводке, что и теперь спохвати­лась в самый последний момент, когда рот уже откры­вался для оклика: «Не бойтесь, мы очень воспитанные, вам ничто не грозит!» Так она всегда говорила прохожим, если видела, что кто-нибудь замедляет шаг и жмётся к краю дорожки. Ибо люди продолжали делиться на две примерно равные категории. Одни утверждали, что пёс у неё — с первого взгляда видать — очень добрый и смир­ный. Другие, и тоже с первого взгляда, определяли в нём свирепого людоеда.

Пока Рита спохватывалась и подтрунивала сама над собой, мужчина заметил её... и вдруг, всплеснув руками, круто развернулся и чесанул в сторону. Рите бросилось в глаза его крупное сложение, блестевшая под дождём бри­тая голова, странно мешковатая одежда и... невероятная скорость, с которой он улепётывал по диагональной тро­пинке. Нечто подобное она видела всего один раз в своей жизни. В Питере, в очень ранний утренний час, возле гос­тиницы, куда приезжали напиваться граждане соседней страны, изнемогавшей под бременем сухого закона. Позже она сообразила, что забугорного вида дядька, выскочив­ший на проезжую часть, пребывал в белой горячке. Он ещё и вертелся на бегу, словно бы пиная ногами лишь ему видимых собак, а может быть, зелёных чертей.

Нынешний мужик ничем подобным не мучился, он просто удирал прочь, словно от смерти спасаясь. Неволь­но остановившаяся Рита проводила его глазами, чувст­вуя, как съезжает набекрень мироздание. Потом огляде­лась... «Господи, да что случилось-то?» Ошибки быть не могло, он и точно спасался. Он бежал от неё.

Причём так, будто у неё рвалось с поводков сразу де­сять Чейзов, все разъярённые до предела, сейчас сожрут.

«Бабушка!!!» — ударило Риту. Она торопливо сложи­ла зонтик и припустила по тропинке домой.

Неопределённо-тёмную «восьмёрку» она заметила сра­зу, как только вывернула из-за угла. Предчувствие не об­мануло её. Машина стояла возле калитки «их» домика, и обе дверцы были открыты, но внутри никого не просмат­ривалось. Калитка тоже оказалась распахнута настежь, проволочное колечко, надевавшееся на столбик, валялось посреди улицы. Кто-то вошёл сюда, вошёл нагло, не скры­ваясь и не рассчитывая встретить сопротивление...

И было тихо. Ни криков, ни разговоров, ни шума борьбы. Только журчала вода, стекавшая с крыши в си­нюю пластиковую бочку. Ритино сознание зарегистриро­вало этот факт, но не сделало никаких выводов. Молодая женщина плохо помнила, как миновала калитку и бегом одолела последние метры, оставшиеся до крыльца. Она даже не гадала о том, ЧТО сейчас может увидеть, и ни­какого понятия не имела, что бросится делать при том или ином раскладе. Она просто бежала вперёд.

Железная дверь, снабжённая специальным замком, то­же была открыта нараспашку. Она бы закрылась, потому что её тянул резиновый шнур, но мешала преграда.

Через порог на крыльцо торчали ноги в кроссов­ках сорок шестого размера. Далее простирались чёрные джинсы и кожаная куртка. Воротник стоял горбом, поч­ти скрывая бритый затылок. Виднелась только рука, ещё сжимавшая связку отмычек... Впрочем, всё это пребыва­ло в состоянии клинической комы и к тому же блестело от постного масла. А над поверженным телом в хмурой задумчивости стояла бабушка Ангелина Матвеевна. Она держала в руках исконно русское оружие национальной женской самообороны — увесистую чугунную сковород­ку. И, кажется, не спешила с нею расставаться.

— Ну слава Богу! — заметив перекошенную и зелёную от пережитого волнения внучку, с большим облегчением проговорила Ангелина Матвеевна. Со сковородки падали капли. — Риточка, тот телефон у тебя? Звони, чтобы ско­рее приехали!

Рита шагнула в дом... и увидела позади бабушки вто­рого злодея. В отличие от первого, он стоял на своих двоих, но, как и собрат, ни малейшей опасности более не представлял. Он пластался по печной стенке, не смея ни пошевелиться, ни даже моргнуть, и рожа у него была цвета золы, ссыпанной в металлическое ведёрко, а внут­ренняя часть джинсов потемнела от влаги. Объяснение тому имелось очень простое. Перед ним, не сводя при­стального взгляда, сидел Чейз. Из приоткрытой пасти капала слюна, кобелина время от времени облизывал­ся—и смотрел, смотрел... Как гурман на кусочек лако­мой ветчины, приготовленной к ужину...

Тем не менее крови нигде видно не было. Ни на разбойничке, ни — что для Риты было гораздо важней — на собаке. Рита выхватила из кармана мобильник и тороп­ливо нашла номер, три месяца назад аккуратно записан­ный в память.

Соединение (она оценила это лишь впоследствии, зад­ним числом) произошло мгновенно. На том конце не ста­ли особо вникать в суть её путаных объяснений, велели ждать и по возможности не двигаться с места — и дали отбой. Сколько примерно предстояло ждать, невидимый собеседник уточнить не потрудился. Прошло, однако, со- всем немного времени, распростертый на пороге страда­лец только-только начал постанывать и попытался под­нести руку к голове, так что бабушка поудобнее перехва­тила сковородку... и в это время с улицы донёсся харак­терный рокот дизеля. Рита выскочила было наружу — и чуть не столкнулась с десятком совершенно бесподобных ребят, ринувшихся из голубенького микроавтобуса.

Ребята были действительно бесподобные. Все как один рослые, крепкие, отлично тренированные даже на вид. В камуфляже, в чёрных шапочках наподобие лыжных, и что-то подсказывало Рите, что неприметные шапочки уме­ли разворачиваться в сплошные маски для лиц. Вот это и называется счастьем: наши пришли!

—  Собачку уберите, — сказали ей.

—  Он не тронет, — мгновенно отреагировала Рита. — Он знает...

Она в самом деле была в этом свято убеждена.

—   Не тронет, — обращаясь к подчинённому, подтвер­дил командир. Голос показался смутно знакомым, Рита вскинула глаза и — очевидное-невероятное! — признала в подтянутом капитане татуированного «братка», с кото­рым ехала в электричке.

—  Так это вы! — ахнула она. — Нас провожали?..

—  Провожал, — улыбнулся гэбэшник.

Двое его орлов уже тащили к автобусу коматозно­го, ещё двое надевали наручники на прилипшего к печке. Чейз, видимо посчитав свою миссию завершённой, не спе­ша поднялся, потягиваясь, как перед прогулкой. Подошёл к хозяйке и, добродушно виляя обрубком хвоста, принял­ся обнюхивать пятнистые штаны капитана.

—   Ну до чего же приятно потрогать руками ротвейле­ра, — гладя лопоухую голову, сказал бывший «браток». — Вот бежит он к тебе, а ты не знаешь, какую позу принять, чтобы не сразу сожрал. А потом гладишь — и кажешься себе таким уверенным, сильным мужчиной!

Бабушка проводила глазами утаскиваемых арестан­тов, решила перекреститься, на середине процесса заме­тила, что крестится полупудовой чугуниной, и с лязгом водворила её на печку.

—   «Мне учить тебя не надо — сковородка под ру­кой»,— выпрямляясь, процитировал командир бессмерт­ного Леонида Филатова. И вдруг спросил: — Ангелина Матвеевна, вы какого года у нас?

Бабушка, никогда не видевшая смысла в кокетливой женской привычке скрывать возраст, назвала год рожде­ния. Рита не заметила, чтобы «браток» дал своим какую-то команду, но те вдруг бросили арестантов, выстроились поперёк лужайки и отдали честь — невероятно красиво и дружно.

—   Честь вам и хвала, Ангелина Матвеевна, — вытя­нувшись «во фрунт», без малейшей иронии проговорил командир. — На таких, как вы, Россия держится. Удачи вам и здоровья!

Ещё через минуту микроавтобус отчалил, и следом покатилась «восьмёрка», пилотируемая одним из ребят.

Олег Вячеславович позвонил ближе к вечеру. По го­лосу чувствовалось, что хозяин дачного домика пребы­вал на седьмом небе.

—   Риточка, — сказал он восхищённо, — вы даже не представляете, какие вы с бабушкой молодцы. Тут всё сложно, не по телефону рассказывать, но, в общем, с ва­шей помощью такую шайку накрыли!..

При слове «шайка» Рита вспомнила кое о чём, начис­то вылетевшем у неё из головы от первоначального шока. —  Олег Вячеславович! — заторопилась она. — Я как бы не знаю, но там, может быть, третий был...

И она насколько могла подробно описала ему стран­ного типа, удиравшего от неё в лесополосе. При этом она ругательски ругала себя за рассеянность, ведь гэбэшники его, может, и успели бы отловить. «Адмирал в от­ставке» выслушал не перебивая, но и без явного инте­реса.

—   Риточка, — сказал он, когда она замолчала. — Я это, конечно, передам, пускай приобщат, но просто хочу, чтобы вы знали. Вам нечего опасаться, все ваши обидчики, уж простите за избитое выражение, узнали тяжёлую руку за­кона. И милиция никаких претензий предъявлять не на­мерена, даже совсем наоборот. Так что, если надумаете в город вернуться, возвращайтесь без всяких сомнений. А захотите ещё на даче пожить — ради Бога, сколько угод­но. Вы для нас с Татьяной Павловной столько сделали, прямо не знаю, как вас благодарить.

Здравствуй и прощай, сестрёнка Айрин...

Что россияне в принципе знают о Бостоне? Ну, тре­тий по величине город США. Ну, второй по уровню оп­товой торговли. Ну, четвёртый по обороту денежных средств... Ах да, ещё университет какой-то знаменитый (Гарвардский), говорят, есть... Сколько мы в советские времена подтру­нивали над серостью американцев, неспособных по­казать на карте реку Волгу и город Москву, а многие ли среди нас с первой попытки сразу ткнут пальцем в Бостон?..

 Сейчас, вероятно, знатоков географии развелось по­больше. Всё-таки путешествие в Соединённые Штаты в наши дни перестало быть сродни полёту на Марс, пре­вратившись из дела совершенно несбыточного пусть ещё не в самое обычное, но всё-таки, при известном желании, вполне достижимое. А стало быть, и карта Америки из чертежа марсианских каналов превратилась в нечто вы­зывающее весьма практический интерес. Так что Бостон на ней, может быть, и найдут.

Теперь наш человек преспокойно ездит за океан, кто по работе, кто из туристического любопытства, кто к род­ственникам. Мы вполне допускаем, любезный читатель, что среди ваших родственников и знакомых отыщутся бывавшие в Штатах. И в том числе — конкретно в на­званном городе.

Так вот, спросите их: обращали они внимание на не­приметное серое здание, что стоит на Алабама-роуд, а перед фасадом ещё растут клёны, такие аккуратно под­стриженные?.. Спорим на что угодно — не обращали. Тем более вывеска на воротах принадлежит банальней­шей конторе по экспорту-импорту. И чего бы вы дума­ли — туалетной бумаги!

И тот ненормальный, который вошёл бы в гостепри­имную стеклянную дверь, увидел бы внутри рабочие ком­наты, компьютеры, клерков и застеклённые стенды с об­разцами продукции. Вероятно, ему бы улыбнулись и лу­каво предложили не теряя времени опробовать некоторые образцы...

Ха-ха-ха! Возьмите эту мягкую розовую бумагу и вмес­то лапши повесьте её на уши нашим парням из внешней разведки. В отличие от простых смертных, вроде нас с вами, они знают: говённая конторка на самом деле явля­ется не чем иным, как Бостонским филиалом центральной штаб-квартиры УППНИРа (Управление  перспективного  планирования  научно-исследователь­ских работ, одна из самых секретных структур министерства обороны США.). Никогда не слыхали про по­добное заведение? И правильно, нечего вам про него слу­шать, крепче спать будете. Потому что по сравнению с этим УППНИРом всякие там ЦРУ, ФБР и АНБ (Агентство национальной безопасности) - это так, кружки мягкой игрушки, общества старых дев, дома престарелых.

Одним словом — жуткая тайна, ореол непроницаемос­ти, завеса секретности. Густой туман над неприметным зданием на Алабама-роуд. Вернее, внутри, там, где откры­тая и общедоступная его часть смыкается с герметично закупоренной и неприступной. Неудивительно, что для прохода в цитадель роскошной блондинке в несущест­вующей мини-юбке пришлось вначале продемонстри­ровать пропуск и строго определённым образом ответить на десяток вопросов. Затем она предъявила специальным окулярам правую ладонь, радужки обоих глаз, правую ступню и наконец — ни за что не догадаетесь! — левый сосок. Это ещё счастье, что она была не мужчиной. Тем приходилось снимать штаны...

Причём всё это — в узком, сплошь металлическом тамбуре наподобие вертикального гроба, куда при малей­шем несоответствии напускался усыпляющий газ.

Чужие здесь не ходят!

Блондинка терпеливо дождалась, покуда компьютер, дееспособность которого то и дело проверялась бригадой особо доверенных специалистов, удовлетворённо щёлкнет и зажжёт над дверью зелёную лампочку.

— Спасибо, родной, — улыбнулась она. — Ты сегодня тоже классно выглядишь.

  Новый щелчок, и в подставленную ладонь выпал ма­ленький стальной ключ.

Миновав тамбур, девушка шагнула в лифт, вставила ключ в прорезь замка и привычно, только ноготки засту­чали, набрала по памяти шестнадцатизначный код. Путь её лежал вниз, глубоко под землю, на пятнадцатый со зна­ком минус этаж, присутствие которого невозможно было заподозрить в недрах туалетно-бумажной конторы. Здесь блондинке пришлось почти полностью повторить опозна­вательную процедуру, доказывая уже новому компьютеру своё право на проникновение в тайны. Соблюдя ритуал, она прошла по длинному коридору и остановилась у две­ри, массивной и несокрушимой, словно люк галактиче­ского корабля. Снова набрала код, только теперь уже двадцатичетырёхзначный. Активировала электронный ключ. В третий и, надо полагать, последний раз продемонстри­ровала идентифицирующие анатомические подробности. Щёлкнул восьмиригельный замок, мощно загудел серво­мотор... и блондинка вошла в просторный, аскетически обставленный офис, единственным украшением которого был звёздно-полосатый флаг. Её здесь ждали.

— Хелло, мисс Айрин, — махнул ей из-за письменно­го стола плечистый мужчина. — Как долетели? Отоспа­лись после смены часовых поясов?

Он был из тех, кого в нашем отечестве именуют «шка­фами». И место ему уж точно было не за письменным столом, а где-нибудь в джунглях, с камуфляжной банданой на голове. Или в тёмном переулке эпохи сухого закона, с надвинутой шляпой и недокуренной сигарой в углу рта. На голове топорщился стальной ёжик, проку­ренные парцелановые зубы годились перекусывать про­волоку, а левую щёку наискось к уху зловеще пересекал шрам. Он был в точности такой, какими изображают у нас матёрых диверсантов. Или уголовников времён Аль Капоне.

—   Спасибо за заботу, сэр. — Посетительница тоже по­казала зубы, мелкие, очень белые и не менее опасные, чем у хозяина кабинета. Без приглашения уселась в кресло, изящно положила ногу на ногу. Поза получилась безуп­речно деловая, но в то же время сексуальная до невоз­можности. — Суточный ритм у меня в полном поряд­ке... как и все прочие ритмы, если вам интересно. А вот проблеваться довелось. Что же такого срочного у нас стряслось, что пришлось посылать за мной истребитель? Итак?

Чувствовалось, что, хоть она и называла мужчину «сэр», разговор шёл на равных.

—   Буду краток. — Шкафообразный нажал на кнопку, и свет в офисе погас, зато вспыхнул во всю стену огром­ный жидкокристаллический экран. — Узнаёте?

—  А, генеральский ублюдок. — Девушка фыркнула, вытащила «Довидофф», ловко закурила, несколько ма­нерно выпустила дым из безупречно очерченных нозд­рей. — Вы, сэр, доставили меня сюда со скоростью в пол­тора Маха (Число Маха — здесь: характеристика скорости по отношению к ско­рости звука в данной точке газовой среды), чтобы сыпать соль на мою незаживающую сердечную рану? Или я чего-то не понимаю?

—  Все мы, милочка, постоянно чего-то не понимаем. — Хозяин кабинета прищурился и снова продемонстрировал зубы, то ли оскалился, то ли улыбнулся. — Нам вот, к примеру, совершенно не ясно, что произошло с данным конкретным тинэйджером. Мало того что он выжил и бла­гополучно здравствует, поплёвывая на «Юболу Икс», ко­торой вы его накачали, так с ним ещё и произошли вещи  преудивительнейшие... Увы, русские, когда им надо, по-прежнему умеют соблюдать секретность, но кое-что про­сочилось в открытые СМИ... Так вот, тщательный анализ разрозненных публикаций показывает: все системы его организма вошли в какой-то гиперрежим. И в том числе мозги. Можете вообразить, его Ай-Кью равен шестистам двадцати (Лй-Ю>ю — индекс умственных способностей, определяемых с помо­щью специального теста. Считается, что результат 220 и выше есть при­знак чрезвычайно высокого умственного развития)!

—  Хм, — сказала сестричка Айрин, и взгляд у неё сде­лался мечтательный. Читатель, знакомый с предшеству­ющими похождениями белокурой красавицы, без труда проследит ход её мыслей. Внучка штандартенфюрера из «Аненербе» («Аненербе» — «Наследие предков» (нем.), наиболее таинственная из всех организаций Третьего рейха. Полное название - «Немецкое общество но изучению древней германской истории и наследия предков». Архипы этого чисто оккультного подразделения СС, захваченные в 1945 году вой­сками антигитлеровской коалиции, до сих пор строго засекречены. Опуб­ликовано очень немногое, да и то, по всей видимости, в преднамеренно искажённом виде. Считается, однако, что на изыскания «Аненербе» ушло средств больше, чем на создание первой атомной бомбы у США. Эти исследования охватывали огромную область — от создания «оружия воз­мездия» до изучения практического оккультизма, от экспериментов над заключёнными концлагерей до шпионажа за другими тайными обществами.) откровенно прикидывала, какие ещё Эдиковы «системы» впали в гиперрежим. И какими ощуще­ниями сие могло быть чревато на ложе утех.

Широкоплечий, знавший Ромуальду фон Трауберг как облупленную, конечно, тоже всё понял. Однако шутки не поддержал.

—   Но главное даже не это. — Он хмуро засопел и в задумчивости уставился на свой кулак, очень тяжёлый, очень волосатый, в застарелых рубцах. — Кровь малень­кого недоноска ныне представляет собой, пожалуй, дра­гоценнейшую в медицинском мире субстанцию. За один  грамм которой московский аптекарь Брынцалов знаете сколько мерзавцу отваливает?

—  Ага, сэр, ясно. — Мисс Айрин ткнула сигарету в пепельницу, её лицо стало профессионально сосредото­ченным. — Парень нужен живым.

—   Вот что мне всегда нравилось в вас, детка, так это способность всё схватывать на лету. — Шкаф усмехнулся и, на мгновение дав себе вольность, бросил плотоядный взгляд на точёные шелковистые коленки. — Подготовку к операции начнёте немедленно. Всё как всегда — изме­нение внешности, вживание в образ, проработка дета­лей... Хочу сразу обрадовать: артистическая сторона в этот раз вам будет облегчена. Последнее достижение на­шей прикладной медицины — нейронное психоповеден­ческое кодирование...

—  Это  ещё что  такое?  —  Мисс  Айрин  кокетливо сморщила нос и потянулась к сифону. — Я девушка скромная, я таких и слов-то не знаю. Мне, часом, лиш­него не отрежут?

—  Да нет, милочка,  все ваши прелести останутся с вами. — Хозяин кабинета откровенно и с облегчени­ем заржал, сразу превратившись в радующегося жизни гангстера. — Это просто активное воздействие на психи­ку. С целью достижения полного вживания в образ. Вы ведь у нас по легенде кто? — Толстые пальцы, которым сжимать бы гранатомёт или мачете, проворно заработа­ли клавишами компьютера. — Вот, знакомьтесь. Простая русская девушка Женя Корнецкая. Резко положитель­ная, социально близкая, как у них выражаются. Ну та, что может, по русской терминологии, не зная броду, с конём, в горящей избе... Из провинциального города Тихвина. Так точно, золотко моё, из того самого, где ваш дедуля Ганс Людвиг не сподобился второй раз побывать в сорок третьем... Короче, наше нейронное кодирование сделает вас во всех проявлениях совершеннейшей Же­ней. Вам не придётся ничего заучивать, судорожно вспо­минать и бояться провала, в ваших мозгах просто нари­суют ещё одну личность рядом с нынешней. И положат вам в карман лифчика, ха-ха, переключатель.

Мисс Айрин заинтересованно слушала. Лифчиков она отродясь не носила, и уж кому-кому, а седому это было отлично известно.

—   Ну а уж в плане внешности наши пластхирурги по­стараются приблизиться к российским стандартам. Вам ведь предстоит общаться с людьми, которые очень хорошо знали вас прежнюю...

Мисс Айрин загадочно усмехнулась.

—  А кроме того, — продолжал шеф, — вы должны здо­рово задеть за живое этого генеральского сынка. Поэтому вас приведут в точное соответствие с его вкусами. Так, чтобы парень вернее взял вас к себе на работу. По нашим сведениям, у него скоро возникнет необходимость в за­мене прислуги. Нынешняя домработница, Зинка, дважды подаст ему пересоленный борщ. Это будет совсем нетруд­но организовать...

—   О'кей, сэр, я вас поняла, — выпрямила спину на­следница Мата Хари1.— Вопросов нет.

* Настоящее имя Мата Хари — Маргарита Гертруда Зеллс, в замуже­стве Маклсод, голландка (хотя легенды называют её то уроженкой Индии, то дочерью голландца и яванки). Родилась 7 августа 1876 г. Исполнитель­ница эротических танцев, куртизанка и якобы «королева шпионажа» времён Первой мировой войны. Расстреляна французами 15 октября 1917 г. Женщина-легенда, героиня бесчисленных книг и голливудского фильма с Гретой Гарбо. Историки, однако, считают шпионские «подвиги» Мата Хари сильно преувеличенными, саму её — недалёкой женщиной, любительницей прихвастнуть, а обвинение, повлёкшее высшую меру, — сфабрикованной фальшивкой. Кстати, могила Мата Хари впоследствии оказалась пустой, так что был ли расстрел... — А это для начала. — Мужчина разблокировал сейф, вытащил длинную плотную бумажку: банковский чек. — На булавки.

Булавкам явно предстояло быть с бриллиантовыми головками.

Мисс Айрин взяла чек и отсалютовала по-военному.

Хозяин кабинета ответил на салют не вставая. Когда-то в его жизни действительно имели место и гранатомёт, и мачете, и пятнистая бандана на голове, и камуфляжная роспись на физиономии. Но это было давно. Вот уже пять лет он передвигался исключительно в инвалидной коляс­ке. В которую, самое-то обидное, его усадила не вражес­кая пуля, а тихая, исподволь проявившаяся болезнь.

Он хмуро смотрел в спину мисс Айрин, выходившей из кабинета, и пытался отогнать дурное предчувствие. Хаханьки хаханьками, а ведь он посылал девчонку на труд­нейшее задание. Из которого она при малейшей оплош­ности, да просто по дурацкому стечению обстоятельств, вполне могла и не вернуться...

Два месяца спустя выяснилось, что он как в воду глядел. Пройдя весь курс подготовки, внешне и внутрен­не преображённая мисс Айрин села на самолёт и улетела в Россию. Но к месту назначения не прибыла. Сперва на Алабама-роуд пришло секретное сообщение. А ближе к вечеру сразу по нескольким телевизионным каналам по­казали запись, сделанную любительской видеокамерой. Весь мир заворожённо следил, как огромный аэробус, уже вышедший на глиссаду перед благополучной (и да­же объявленной по трансляции...) посадкой в аэропор­ту «Пулково», вдруг окутался радужным сиянием, по­том замерцал — и бесследно растворился в воздухе, в неправдоподобно чистом и ясном голубом небе. Это была самая первая из множества «дыр», коим предстояло в ближайшем будущем серьёзно осложнить жизнь Северной столицы России, да и не только её...

В тот вечер седовласый проклял всё и напился так, как не напивался уже давным-давно.

...И чистые руки

Семён Петрович Хомяков, депутат питерского ЗакСа и успешный предприниматель, имел семь классов обра­зования. А также две «ходки», то бишь судимости. Ни того ни другого от журналистов он не скрывал. Было бы что скрывать! Неполное среднее? Так нам, не в пример некоторым, липовых дипломов и дутых золотых медалей не надобно. Диплом — тьфу, бумажка. Мы сами, своим умом всё необходимое превзошли. Судимости? Так к то­му, за что мы сидели, теперь из Кремля каждый день призывают. Опять же и законами сподручнее заниматься человеку, который от «системы» сам пострадал...

Внешность, правда, у господина Хомякова была не слишком фото- и телегеничная. Наверное, это сказыва­лось нелёгкое детство. С беспутной матерью и дедом-ти­раном. Коммунальная квартира, холодный пол, деревян­ные игрушки... Помните олимпийского чемпиона родом из Бразилии, который был вынужден слишком рано ос­тавить легкоатлетический стадион, поскольку в детстве недоедал и спустя годы это сказалось? Что-то в таком же духе имело место и здесь. Только в данном случае бывший голодный ребёнок выглядел так, словно с тех пор всю жизнь отъедался. Наружность Семёна Петрови­ча удивительно соответствовала фамилии. Он был сред­него роста, с крепким брюшком и смешными отвисшими щеками, чуть не лежавшими на плечах. Хомяков имел привычку ещё и надувать их, когда напряжённо о чём-нибудь размышлял. Сколько не самых глупых людей здорово «попали» на том, что проморгали за безобидной внешностью цепкий и безжалостный ум!

Скажем по секрету: молодость Семёна Петровича про­шла достаточно бурно. Теперь господин Хомяков вёл раз­меренную жизнь, уважал мягкие кашемировые пальто и блондинок с грудью такой высокой, чтобы яблоко не ска­тывалось на пол. Ещё он любил свой шестисотый «Мер­седес» и водил его сам, да не просто водил, а летал — мастерски и бесшабашно. В аварии Семён Петрович не попадал никогда, ну а то, что порою творилось за кормой упорхнувшего «Мерса», его волновало меньше всего...

Он был человеком авторитетным, в определённых кру­гах его имя произносилось с сугубым уважением, и это сказывалось во всём. В каждой мелочи его нынешнего бы­тия.

Вот и теперь, как только чёрный «шестисотый» со спецномерами бесшумно подкатил ко входу в фартовое заведение «Забава», из недр ресторации мгновенно воз­ник самолично директор — и приветил дорогого гостя ещё на гранитных ступенях. А вся обедающая сволочь вскочила с мест и стояла навытяжку, пока он прохо­дил общим залом в свой персональный. Пустячок? Да, и притом почти незаметный. Но — приятный...

Нынче Семён Петрович был не один. Помимо «при­стяжных» — телохранителей и экипажа джипа сопровож­дения — рядом с ним чинно шествовал «порченый вы­соковольтный». Обычно так называют руководящего со­трудника милиции, по какой-то причине пришедшего к сотрудничеству с преступным сообществом. Однако Хо­мяков и в этом плане на шаг опережал конкурентов. При нём был не какой-нибудь «краснопёрый», а самый что ни есть натуральный, то бишь в натуре, федерал.

Самое смешное, что они не особенно и скрывались. И зачем бы? Депутат Законодательного собрания при­гласил друга-чекиста на небольшое, семейное, можно ска­зать, застолье...

А вы что подумали?

Циники говорят, будто у каждого человека есть цена, за которую его можно купить. Соответственно, продав­шиеся от непродавшихся отличаются только тем, что для первых кто-то заинтересованный эту самую цену сумел успешно подобрать, а для вторых — пока ещё нет. Не будем ни поддерживать, ни опровергать это утвержде­ние. Его истинность или ложность пусть каждый опре­деляет для себя сам...

Так вот, цена данному конкретному чекисту, чью лич­ность в интересах повествования мы пока не раскроем, оказалась на первый взгляд поистине смешная.

Он элементарно любил пожрать.

Это трудно было заподозрить как по его телосложе­нию, вполне поджарому и спортивному, так и по быто­вым привычкам, доступным взгляду коллег. Возможно, он страдал разновидностью булимии, сиречь неукроти­мого аппетита, но разновидностью весьма специфиче­ской. Наш персонаж не уминал по ночам у себя на кухне чёрный хлеб с цельными батонами колбасы. Если бы!.. Его неукротимый аппетит требовал гораздо более доро­гостоящих жертв, в основном почему-то морепродуктов. Изысканной рыбы. Икры, желательно чёрной. Омаров... Каракатиц и маленьких осьминогов по-корейски... И вся­кого такого прочего — не вдруг разбежишься даже на его далеко не нищенскую зарплату. ...Помнится, была телепередача о «хождении по му­кам» графа Алексея Толстого. Имелись в виду тяготы и лишения его эмигрантской жизни в Париже. Так вот, пре­словутые муки в основном заключались, насколько можно было понять, в том, что у несчастного литератора не всег­да хватало денег на хождение в ресторан с устрицами его любимого сорта. Когда выяснилось, что устриц ему в лю­бом количестве могут предложить большевики, ненави­девший революцию граф мгновенно сделался «красным»...

Так что мы, читатель, не особенно и приврали. И та­кое на свете бывает. И ещё не такое.

Дубовый стол покрыла снежно-белая скатерть. Срав­нение со снегом в данном случае — не дежурный штамп при описании белой материи, а реальное положение ве­щей. Скатерть была шёлковой и выглядела так, слов­но её не пресловутым «Тайдом» отстирывали от следов предыдущей трапезы, а всякий раз заново изготавливали к приезду особо важных гостей. Ткали вручную, уморив паром всё новые коконы шелкопрядов...

Начальство «Забавы» было, естественно, заранее пред­упреждено о внеплановом четверге (Традиционный «рыбный день» в отечественных учреждениях обще­ственного питания. Впрочем, это, наверное, все знают). На скатерти тотчас возникло старинное серебряное блюдо с рыбным ассор­ти, стоившим определённо больше антикварного блюда. Взять хотя бы холмик чёрной икры, влажно блестевший посередине. Это была не какая-нибудь убогая порция на один бутербродик, вытряхнутая из полуторатысячной ба­ночки; таким количеством можно было наесться ложкой от пуза. Поставив неподалеку хрустальные ёмкости с са­латами из трепангов и крабов, халдеи принесли муаровые океанические устрицы и лимон к ним, разместили на спе­циальных тарелочках клешни лобстеров и раков... Всё вместе напоминало рыбный отдел очень хорошего со­временного магазина, где на чистом снегу (вот она, ска­терть!) возлежат в естественном охлаждении драгоцен­ные сёмги и осетры.

Наконец прибыли корзиночки с хлебом и вазочки масла. Наполнив бокалы искрящимся «Шабли», служи­тели пожелали посетителям приятного аппетита и отча­лили.

Семён Петрович, улыбнувшись, широким жестом об­вёл гастрономическое великолепие и сказал, имитируя кавказский акцент:

— Угащайся, дарагой.

Повторять не пришлось. Оба знали, что угощение было гонораром за консультацию, необходимую Хомякову, — те же деньги, только претворённые в наиболее удобную фор­му. А посему гостю не было никакого резона отказываться и стесняться. Всё на этом столе принадлежало ему, о ка­ком стеснении речь?

Он приступил к реализации гонорара очень по-дело­вому и в то же время, не побоимся этого слова, чертовски красиво. Между прочим, в тонкости застольного этикета он некогда вник именно по долгу службы, состоявшей, не в пример Скудину, отнюдь не в бегании по джунглям с гранатой. И скрупулёзно соблюдал сейчас все эти тонко­сти. Не потому, что ресторанная обстановка обязывала. Семён Петрович отнёсся бы с пониманием, влезь он хоть с ногами прямо на стол, на эту вьюжно-метельную ска­терть... Дело было в другом. Долгая практика давно и не­колебимо убедила профессионального проглота, что вот так — совершая все ритуалы, намазывая отдельно каждый кусочек — было ещё и гораздо вкусней... Когда на рыбном блюде образовалась достаточно за­метная убыль, Хомяков (отведавший всего по чуть-чуть, просто из вежливости, чтобы сотрапезнику не было оди­ноко) повёл речь о деле.

Повёл он её весьма специфически.

— Тут намедни чувак захарчёванный людям порядоч­ным...

Что в переводе на традиционный русский язык означа­ло: человек, выдающий себя за знатока воровских обыча­ев, — настоящим ворам-законникам или же лицам, тесно связанным с оными. Семён Петрович Хомяков одинаково свободно чувствовал себя и на трибуне Законодательного собрания, и среди тех самых «порядочных людей», призна­вавших только один закон — воровской.

Поэтому основную часть его речи мы приводим в адап­тированном варианте, уходя от подробного комментария и надеясь, что всё будет понятно и так.

А дело было в том, что означенный кадр засветился с «корабельником» — чеканной золотой монетой времён Ивана Третьего. Казалось бы — ну и что? А вот что. Мо­нета сия была известна всему нумизматическому миру... в одном-единственном экземпляре. Это следует знать каж­дому, кто намеревается промышлять старинными золоты­ми. Так ведь можно и в неловкое положение угодить. По­пав в переделку, кадр «раскололся до жопы» и запел, что «взял её гоп-стопом на хапок до кучи с перевесом у косящей под вольтанутую прикинутой смешно самостоя­тельной марьяны. И цепку из рыжья уже загнал, а бляху не успел». Всё сказанное проверили. И когда убедились, что в дом жизнерадостных недавно действительно посту­пила невменяемая девица, одетая так, словно сбежала со съёмок хорошего костюмного фильма о пятнадцатом веке, то ненадолго «впали в распятье», а потом... Итогом последующих хлопот и стал внеплановый рыб­ный день в ресторане «Забава».

—   Это дымка. — Чекист отодвинул опустошённое се­ребряное блюдо и пояснил Семёну Петровичу: — По-на­учному фиг выговоришь — энергоинформационное об­разование. Ну а мы по-простому — дымка и дымка... Не знаю, откуда пошло, но вот прилипло.

Хомяков недоумённо поинтересовался:

—  А бляха рыжая здесь при чем?

—  А гоп-стопом где её взяли? — усмехнулся гость. -Не на Новоизмайловском где-нибудь?

—   В парке Авиаторов, — слегка оторопев, кивнул Се­мён Петрович и уморительно надул щёки. Так происхо­дило всегда, когда его мысль начинала работать на пол­ную мощность. И несколькими мгновениями позже был сделан совершенно правильный вывод, заставивший де­путата аж вспотеть: «А ведь корабельник-то небось под­линный...»

Тем временем принесли черепаховый суп. Аромат от него исходил настолько безумный, что застольный эти­кет на мгновение оказался забыт. Федерал нетерпеливо зачерпнул прямо из супницы и вздрогнул всем телом, дуя на ложку, а Семён Петрович прозорливо подумал, что его гость переживал нечто вроде оргазма. Тем не менее чекист справился с собой, прикрыл дразнящую крышку и прояснил ситуацию. Оказывается, в последнее время из-за «дымки» начали возникать коридоры, по ко­торым стало возможно перемещение в альтернативные хронологические пояса.

«Перемещение... — задумался Хомяков и пуще преж­него надул вислые щёки, наблюдая, как достойно, неболь­шими порциями, черепаховый суп перекочёвывает в та­релку, а из неё — в желудок собеседника. И куда, спрашивается, в человека столько влезает? Но вот влезает же. Обед стоил целое состояние, однако Хомяков был весьма далёк от сожалений о потраченных деньгах. Он нутром чуял: затраты окупятся сторицей. — Хронологические по­яса... Перемещение...»

После супа принесли форель на вертеле в раковом со­усе, шашлык из молодого осетра по-астрахански, зелёный салат «Фиалка Монмартра» и красное вино «Лыхны».

— Над проблемой целый отдел бьётся. — Чекист за­пил восхитительно нежную рыбу бокалом терпкого ви­на. — Только ни хрена у них не выходит, что у наших, что у американцев. Говорят, не хватает математической базы. А я так думаю, мозгов у них не хватает.

Вот тут он попал в самую точку. Учёные действитель­но до сих пор не знали, что делать. А Семён Петрович Хомяков с семью классами образования — знал. Перед его мысленным взором уже появились решительные молодые люди с автоматами Калашникова, берущие на гоп-стоп целые караваны, битком набитые высокопробной старин­ной рыжухой и столь же высококачественной наховиркой. Затем проплыли вереницы белокожих древнерусских кра­савиц в кокошниках, сдаваемых в аренду зарубежным лю­бителям экзотики. А под конец в голову полезло такое, от чего натурально перехватило дух. Куда там гастрономи­ческому оргазму его сотрапезника!.. Хомяков мысленно шарахнул двухкилограммовой гранатой ПГ-7В прямо в бритую харю позднеримскому цезарю-извращенцу. Потом в капусту покрошил калибром пять сорок пять сенаторов с охраной. И вот, как говорили древние, «финне коронат опус» — конец венчает дело, царствуй, дорогой Семён Петрович, на долгие годы, «кум део» — с Богом то есть...

Возвращение к реальности оказалось, правда, доволь­но суровым. — А самое непонятное — это то, что с мозгами про­исходит по ходу перемещений во времени, - рассказы­вал «порченый высоковольтный». — Нам недавно в дур­доме прибывших демонстрировали... Не поверишь, лю­ди из разных исторических эпох, говорят, тысячи лет их разделяют. Но все как один — шизанутые напрочь. И глаза у всех от ужаса - по полтиннику. Хотел бы я знать, что им там привиделось?

«Ну уж нет. Пускай дураки это выясняют...» Семён Петрович понял, что размечтался несколько рано. Сле­довало подумать ещё. Может быть, подождать. Ну что ж... Он подумает и подождёт...

Когда они встали из-за стола, скатерть, не оск­вернённая ни единой капелькой или крошкой, была по-прежнему девственно бела и чиста. Как свежевыпавший снег. Как совесть чекиста.

Похищение сантехника

Люди, имеющие к истинно православным примерно такое же отношение, как чуваки захарчёванные — к лю­дям порядочным, некоторое время назад любили при каж­дом удобном и неудобном случае повторять: теперь-то, дескать, в России совершенно точно всё пойдёт на лад, поскольку нынешний Президент — человек верующий, а стало быть, высоконравственный.

Оставляя в покое как личную религиозность Главы нашего государства, так и его несомненно высокие нрав­ственные достоинства, позволим себе сугубо в скобках за­метить, что по такой логике Семён Петрович Хомяков был ну выставочным образцом добродетели. Он не просто блюл посты и подавал нищим у храма. Он этот самый храм выстроил самолично — в пригородном посёлке, где стоял его особняк, — и был за то удостоен церковной на­грады. Злые языки, правда, утверждали, что на колоколе той церкви была отлита уж очень странная надпись, чуть ли не «От братвы». Но злые языки для того и существуют, чтобы нести всякую околёсицу. А колокол висит высо­ко — без бинокля не разглядишь, что там на самом деле написано.

И надо ли говорить, что приборный щиток хомяковского «Мерседеса» вряд ли уступал средней руки иконостасу.

Должно ли было от этого всё пойти на лад в питер­ском ЗакСе, мы судить не берёмся, но вот то, что в своём личном промысле Семён Петрович определённо рассчи­тывал на помощь свыше, — это есть факт.

И не просто рассчитывал. Время от времени у него появлялись веские основания считать, что «оттуда» за ним в самом деле присматривали с самым благожела­тельным вниманием.

Позже он любил вспоминать, как, расставшись с чекис­том, уселся за руль «шестисотого»,— и ему, дескать, сразу же показалось, будто святые угодники, густо населившие торпедо, поглядывали на него значительно и с некоторой хитрецой. Мы, правда, думаем, что это была позднейшая аберрация памяти. Мог ли он догадаться, что его невыска­занные пожелания были услышаны и приняты во внима­ние, более того — очень скоро ему будет явлен знак!

Только оказался этот знак весьма нетривиальным, по­ди распознай. Но таков уж обычай у Высших Сил, и ничего тут не поделаешь.

...Ресторан «Забава» помещался на Московском шос­се, особняк же Семёна Петровича, как и полагается жи­лищу деятеля такого масштаба, — на Приморском. К моменту нашего рассказа кольцевую дорогу ещё не достро­или, поэтому, хочешь не хочешь, приходилось пересекать по диагонали весь город.

Так вот, когда впереди замаячила площадь Победы, Хомякова, по обыкновению сидевшего за рулём, посети­ла вполне авантюрная идея проехать в непосредственной близости от первоисточника дымки. Тщился ли он дет­ской надеждой, что именно сейчас там снова появится вольтанутая марьяна, увешанная драгоценным рыжьём? Или рассчитывал, что вблизи «Гипертеха» его посетит особо ценная мысль?.. Трудно сказать. Факт тот, что Се­мён Петрович повернул руль, и вместе с ним, как выра­зился один умный писатель, повернула история.

По крайней мере — история, рассказываемая на этих страницах...

Чего Хомяков в принципе не боялся, так это того, что в радужных отблесках иномирового сияния у его маши­ны безнадёжно заглохнет мотор. Ну заглохнет. Ну и пле­вать. Пацаны из джипа сопровождения выкатят на ру­ках: не первый раз!

Мог ли знать Семён Петрович, с какой стороны под­берётся к нему беда! Только-только он вырулил на Новоизмайловский, когда в животе внезапно заурчало, по­том возникла характерная тяжесть и наконец бешено за­крутился свинцовый ком. Господи, за что?! Можно было подумать, это сам Семён Петрович, а вовсе не его гость опустошил сегодня рыбные кладовые «Забавы»! Макси­мальная нужда навалилась внезапно и со всей беспощад­ностью, тут и поймёшь, с какой стати народная мудрость числит её одним из синонимов быстроты...

Конечно, кругом «Гипертеха» было полно пустующих домов, благополучно загаженных и до Хомякова, но кто поручится, что где-нибудь не щёлкнет затвор фотокамеры и мощный объектив не увековечит народного избран­ника за малопочтенным занятием?.. Большие люди, меж­ду прочим, на таких вот мелочах и погорали.

На своё счастье, Хомяков был депутатом со стажем. Он приезжал сюда непосредственно после взрыва, обе­щал разобраться и успокаивал жителей. Кто теперь по­мнил об этом?.. Зато сам Семён Петрович запомнил не­что жизненно важное. А именно — сортир в скверике на углу. И у него даже были основания полагать, что сортир, как ни странно, функционировал поныне. Ведь именно оттуда, по его же словам, вышел тот чувак за четверть часа перед тем, как наткнуться на свою марьяну!

Взревел шестилитровый двигатель, завизжали коле­са... Святые угодники благополучно препроводили неза­глохший «Мерседес» чуть не к самой двери обшарпан­ного заведения, но там-то Хомяков тормознул так, что машину, технически неспособную к заносам, занесло всё равно.

— Сидеть! — Волевым движением подбородка Семён Петрович вернул в машину выскочивших было телохра­нителей. И, на ходу расстегивая пряжку ремня, устре­мился к неказистой двери с самой значимой сейчас в мире буквой «М»...

От предельного напряжения он частично утратил обычную наблюдательность и даже не обратил внима­ния, что из недр сортира пахло совсем не отходами че­ловеческой жизнедеятельности, а, наоборот, чем-то очень съедобным. Какое! Мироощущение сузилось до предела, Семён Петрович рванул дверь на себя...

И увидел такое, отчего его ноги враз ослабели, а пе­ред глазами пошли красные круги. Вход туда, где маня­ще журчало, был заперт на швабру и, видимо для вер­ности, заблокирован стулом. На стуле же восседал небритый помойщик, прикинутый в камуфляжную курт­ку, стоптанные ботинки и, представьте себе, подшлем­ник. Его поза выражала непреклонное намерение никого внутрь не пускать, а на роже читалось ехидное злорад­ство. Под стулом и вокруг него громоздилась сущая бар­рикада из бутылок. Естественно, пустых. От тридцать третьего портвейна.

—   Отлезь, парашник!!! — страшным шёпотом выдох­нул Хомяков.

Пьянчуга вдруг заулыбался, отчего из уголка рта по­текла неопрятная струйка, и внезапно, заикаясь, сказал:

—   Ты меня не гони. ОНА сейчас совсем нехорошая, а я ЕЁ насквозь вижу. Сейчас ОНА уйдет, тогда и пущу...

На мгновение Семён Петрович даже забыл про нуж­ду, но только на миг. Как бы он повёл себя дальше и что бы из этого получилось, нам, впрочем, неведомо. Имен­но в это время один из хомяковских телохранителей, ос­тавшихся снаружи, сообразил, что у Папы возникли какие-то палки в колёсах, и привычно ринулся на под­могу.

Ворвавшись внутрь, он отшвырнул пытавшегося что-то сказать помойщика, выдернул из двери швабру и уст­ремился проверять кабинки сортира.

Вот отрывисто хлопнула крайняя дверца... Хомяков ус­лышал жуткий, быстро унёсшийся вдаль мужской вопль, от которого снедавшая его нужда улеглась сразу и насо­всем. А с трудом поднявшийся с пола пьянчужка погро­зил пальцем и опять заладил своё:

—   ОНА теперь совсем нехорошая. Говоришь вот, так не слушаете... Что ты, что эти... А я ЕЁ вижу! — И, ог­лянувшись, вдруг заулыбался. — Ушла ОНА. Пойду пол мыть...

И со шваброй наперевес двинулся к писсуарам. Мгновение Семён Петрович пребывал в прострации, затем кинулся следом и, распахнув дверь той самой ка­бинки, не смог сдержать вопля.

Кабинка была пуста...

...Исследователи пишут, что христианская религия ут­ратила чувство юмора уже давным-давно — веку этак к девятому. Но это касается лишь земных последователей данного конкретного вероучения. Там, Наверху, по-преж­нему очень не против посмеяться и пошутить...

Информация к размышлению

Врага нужно знать! И с лица, и не только. С изнан­ки-то у него обычно самое интересное и располагается...

Капустин подготовил командиру компромат на Опарышева в лучшем виде. Распечатанный на цветном принтере, богато иллюстрированный... Иван Степанович велел Еф­росинье Дроновне принести чайку, задраил на всякий слу­чай блиндированную дверь кабинета и углубился в чтение.

Опарышев окончил Ленинградский политехнический ин­ститут в 1960 году. На первом и втором курсах его успе­ваемость была заметно выше, чем на последующих. Дип­ломный проект назывался «Регулятор мощности» и пред­ставлял собой «творческую обработку» одного из приборов, созданных в КБ Аналитического приборостроения, где Опа­рышев проходил преддипломную практику. Проекту была дана оценка «хорошо».

Распределение на работу он получил в Центральный научно-исследовательский институт преобразования энер­гии (ЦНИИПЭ)... (Примечание Капустина: Вот тут, командир, непонятки. Я же проверил: институтик не богадельня какая, что-то вроде нашего «Гипертеха». Были одно время да­же конкурентами по «Наркозу-1»... Короче, туда всю дорогу брали лучших из лучших. А тут — чуть не троеч­ника!)

В ЦНИИПЭ Опарышев сперва был определён в Па­тентный отдел, но спустя несколько месяцев перевёлся в лабораторию, которой руководил сам директор — акаде­мик Добродеев И. Ю. Там он был опробован в нескольких группах. В итоге шеф подключил его к работе по подго­товке к печати сборника трудов института. Здесь, по отзывам, он проявил рвение и организаторский талант и стал незаменимым помощником директора. Во всяком случае, тот даже отметил его работу в приказе по ин­ституту с вручением премии. Затем подключил Опарышева к подготовке издания своих научных трудов.

Вскоре Опарышева приняли в аспирантуру. Оценки на вступительных экзаменах: история партии — 4, англий­ский язык — 5, специальность — 4.

(Примечание Капустина: Во, во, а я о чём?)

Насколько можно установить, Опарышев пунктуаль­но посещал занятия в группах по подготовке к кандидат­ским экзаменам по философии и английскому языку и ус­пешно сдал эти экзамены в установленный срок. Экзамен по специальности был ему оформлен по факту написания реферата, содержавшего предварительный перечень пе­чатных и рукописных трудов академика Добродеева с краткими аннотациями. В этот же период ведомствен­ные сборники опубликовали две научные статьи акаде­мика, написанные им по материалам исследований про­шлых лет. В обе Опарышев был включён в качестве со­автора. с какого пере­пуга, сказали знаешь что? Что аспиранту нужны публи­кации к защите, прикинь!)

Защита кандидатской диссертации прошла в положен­ный срок. Академик Добродеев лично подобрал оппонентов и ведущую организацию, договорился о сторонних отзывах, председательствовал на защите, так что она прошла на редкость гладко. Утверждение ВАКом (Высшая аттестационная комиссия) последовало через два месяца.

(Примечание Капустина: Ну прямо отец родной, блин.)

Правда, злые языки утверждали, что в основе диссер­тации Опарышева лежит давнее незавершенное теорети­ческое исследование Добродеева, которое академик якобы помог ему оформить в благодарность за рвение, проявлен­ное в ходе подготовки к печати своих трудов...

(Примечание Капустина: Я ж говорил!)

Став кандидатом, Опарышев вскоре получил долж­ность референта при академике и всецело занялся его те­кущими делами. Готовил различные документы, проекты, решения, отчёты, привлекая к этому любых сотрудников ЦНИИПЭ, готовил совещания и встречи, сопровождал ака­демика в поездках и командировках. Вскоре он стал учёным секретарём института, начал регулярно ездить в Москву, отстаивая темы и их финансирование. С этого времени Опарышев регулярно появляется в числе авторов научных публикаций.

На похоронах Добродеева Опарышев возглавлял тра­урную комиссию. Очевидцы вспоминают, что он дал тор­жественный обет завершить работу по подготовке к из­данию трудов академика.

На посту учёного секретаря у Опарышева дела всегда были в ажуре. Его хорошо знали и ценили в московских управленческих структурах. Он легко договаривался по любым вопросам. С охотой брался за организацию всевоз­можных ведомственных и межведомственных мероприя­тий...

(Примечание Капустина: Список прилагается, но чи­тать не советую — помереть можно.)

По отзывам, вдохнул новую жизнь в сотрудничество ЦНИИПЭ с Академией наук. Стал там регулярно бывать и приобрёл значимый авторитет.

Менее чем через год научные статьи за его подписью пошли в разных изданиях буквально косяком.

Довольно скоро он привёз из ВАКа разрешение защи­щать докторскую диссертацию по совокупности своих печатных работ...

Вот это последнее обстоятельство надолго приковало к себе внимание Кудеяра. Как заслуживающее дальнейше­го изучения. Причём самого пристального... Разобраться в научных тонкостях он не надеялся, но нюхом чувствовал: эту дверцу стоило хорошенько поскрести. Чего доброго, какой скелетик и вывалится. В памяти всплыл шуточный график, который, смеясь, когда-то показывала Маша. По горизонтальной оси были отложены годы деятельности учёного. С примерно проставленными этапами: молодой специалист... кандидат... доктор... членкор... и наконец — академик. По вертикальной оси стояли проценты и были вычерчены две кривые. Одна — относительные затраты времени на собственно научную работу. И вторая — учас­тие в банкетах, презентациях, торжественных заседаниях. Эта кривая начиналась с нуля, потом начинала расти и с достижением академического звания выходила на максимум. А вот кривая научной работы неуклонно падала и в конце концов приближалась к нулю.

В каждой шутке, как говорится, есть доля шутки.

Получается, Опарышев являл собой некую аномалию? Научный вулкан, как следует заговоривший лет в сорок пять? Притом что начало биографии принадлежало ско­рее не открывателю и исследователю, а даровитому ад­министратору от науки?..

Иван положил себе переговорить с Львом Поликарповичем и позвонил по внутреннему телефону Капусти­ну, чтобы поблагодарить.

—   Вот уж прав был дон Корлеоне, один хакер с но­утбуком наворует больше, чем десять гангстеров с авто­матами, — сказал он в трубку. — Порадовал, Боренька, спасибо. Дал пищу голодному уму... Слушай, а с между­народным сотрудничеством у нас как? Движение хоть какое-нибудь есть?

Вот уже две недели Боря ночей не спал, пытаясь влезть в компьютер американцев. Те, конечно, в плане высоких технологий были не лыком шиты. Они защитились на со­весть, согласно последнему писку компьютерной безопас­ности. Но зря ли на недавнем чемпионате программистов, проходившем в столице Японии, наша команда не только с триумфом заняла первое место, но и, говорят, перевер­нула теоретические основы программирования! И вообще, против РУССКОГО лома...

—   Командир, ну ты легок на помине! — Голос Капус­тина звенел то ли от напряжения, то ли от радости. — Только хотел звонить тебе. Недолго мучилась старушка в бандита опытных руках... Я тебе минуту назад по ло­кальной сети всё вывесил, посмотри!

—   Ну молоток, — восхитился Скудин. — Сейчас по­смотрю. Монохорд (или всё-таки Монорхид? — Боря ещё не определился) в самом деле вывесил ему целую папку с файлами, содержавшими все стратегические, а также так­тические разработки союзников. Кудеяр жадно углубился в их изучение... Уже через минуту ему здорово захотелось помянуть чью-то почтенную матушку, а через две он вско­чил с кресла и заходил по кабинету, застарело жалея, что бросил курить.

Да, американцы не преминули лишний раз показать, кто в доме хозяин. Руины «Гипертеха» всё-таки решили взорвать. Да ещё и приурочили сие мероприятие ко дню своей национальной независимости. Видно, вспомнили фантастический фильм с тем же названием, в котором че­ловечество, возглавляемое Америкой, именно четвёртого июля пресекало нападение злобных инопланетян. Вспом­нили — и решили претворить в жизнь. Не иначе затем, чтобы отмыться от дерьма, в котором ныне сидели. И кто бы говорил, что это только у нас раньше всё подгадывали к празднику Великого Октября?.. При этом аргументы да­леко не последних деятелей нашей науки — Звягинцева, свежеиспечённого пенсионера Пересветова, да не только их, но даже девятизвёздочного генерала, — были приняты к сведению. В переводе на общедоступный язык, ими тихо подтёрлись. Кто деньги платит, тот и музыку заказывает.

А ведь эта музыка обещала стать похоронной...

Тряхнув головой, Скудин уселся на место, снова по­додвинул к себе распечатку Борькиных изысканий и при­нялся читать дальше, хмурясь и делая пометки каран­дашом. Пока было ясно одно. С Опарышевым придётся действовать не как когда-то с Кадлецом, а существенно, существенно тоньше. Иероглифы, смутно расшифровы­ваемые как «ЛП» — «Выяснить у Льва Поликарповича!» возникали на бумаге всё чаще... Вечером, под самый конец рабочего дня, Кудеяр вы­звал к себе Гринберга и Бурова. — Съездите со мной, ребята?

Нет повести печальнее на свете...

На сей раз двигатель «Волги» заглох ажно на углу Ленинского проспекта. Выгрузившись, Скудин с ребята­ми на руках откатили машину на полсотни метров назад, чтобы водитель Федя мог запустить мотор и погреться. Топать до сгоревшей башни было километр с гаком.

—   Ну, не скучай. Даст Бог, мы ненадолго...

Федя только вздохнул и вытащил из бардачка толс­тый журнал «100 новых сканвордов». Обложку украша­ла фотография Президента в горнолыжном костюме.

Погода продолжала творить чудеса. Вместо того чтобы сезонно изменяться во времени, она теперь повадилась меняться в пространстве. Там, где они оставили машину, уверенно держался кусочек осени. Со старинным золотом лип, вполне зелёной травой и прозрачным закатным не­бом, предвещавшим на завтра тихую благодать. А бук­вально через двести метров Скудин со спутниками ступи­ли в добротно промороженный снег. Свет сразу померк, ноги обвили струи позёмки, «Волга» скрылась во мгле, над крышами домов повисли мрачные войлочные облака...

—  Дуба дам, дуба дам... — на одной ноте, церковным басом негромко затянул Глеб, а Женя принялся тереть кончики мигом побелевших, помороженных ещё на Аляс­ке ушей. Спецназовцы переглянулись и чисто из научно­го интереса отступили обратно. Осень послушно верну­лась, на лобовом стекле оставленной за перекрёстком ма­шины заиграли розовые блики... Иван Степанович нахмурился и быстрее зашагал впе­рёд. Он даже начал жалеть, что не взял с собой никого из учёных. Им бы это наверняка было интересно. Пока шли до Бассейной, сезон сменился ещё трижды. Они по­видали весну, снова зиму и чуть ли не лето, причём на востоке явственно занимался рассвет... Времена года и суток настолько лихо сосуществовали в пространстве, что поневоле напрашивалась мысль: на протяжении плюга­вых полутора километров вольготно уживались разные временные пласты.

«Кабы не выплыть в каком-нибудь будущем,— на пол­ном серьёзе забеспокоился Кудеяр. — Или, блин, в про­шлом...»

При этом он всё косился на Глеба. У Бурова вид был сосредоточенный, но не тревожный. Будь здесь какая-то опасность, он бы её точно почувствовал. Иван в боевого товарища и его новые таланты верил непоколебимо.

Почему-то он даже не удивился, когда оказалось, что возле развалин царил тот же климат, что и в Гатчине: первый снег по колено, норовящий липким шматом сва­литься с крыши на голову. Глеб и Женя, точно мальчиш­ки, немедленно принялись лепить снежки и соревновать­ся в дальности броска. Глеб имел подавляющее преиму­щество в габаритах и рычагах, Гринберг брал отточенной техникой.

Иван же не торопясь зашагал вдоль стены, ограждав­шей сгоревшую башню...

Заокеанский промышленный потенциал развернул­ся здесь во всей красе. Вокруг российской ограды — не­презентабельной, из серых бетонных плит, давно покры­тых сомнительными рисунками, — американцы с хоро­шим отступом воздвигли свою, из высокопрочной сетки, а-ля федеральная тюрьма особо строгого режима. Намотали блестящую, с лезвиями, колючую проволоку, пус­тили по верху ток, завели дальнобойные прожектора... Мышь не проскользнёт, муха не пролетит... разве что белая. Рядом с проволочной стеной сиротски притули­лось заведение туалетчика Петухова. Один Бог в точнос­ти ведал, чего стоило майору Собакину уломать амери­канскую сторону, чтобы не отчуждали сортир, не лиша­ли последнего. Правду сказать, с этим делом оказалось всё же попроще, чем с решением о взрыве. И всё оттого, что не говнюки подобрались, как в заоблачных судьбо­носных верхах, а хорошие люди, нужду ближнего пони­мающие. Помнится, участковый пришёл с челобитной к Скудину, и тот посодействовал, помог, попросил экс-отца Брауна. И «товарищ негр» кроткому увещеванию внял, даже не пришлось, как тогда летом, в Заполярье, морды бить братанам во Христе. Последней же каплей, завершившей процесс убеждения, было надругательство над Шекспиром: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о закрытом туалете...» Кончив хохотать, расстри­га Браун пообещал лечь костьми. И слово своё сдержал.

Вот и красовалось простое русское заведение чуть не в метре от границ зоны, на которую, без преувеличения можно сказать, с тревогой и страхом взирал весь осталь­ной мир. А что? По России немножко поездить — ещё и не такое увидишь.

...Скудин подошёл вплотную к проволочной препоне, тронул пальцами обжигающе холодный металл, вздохнул. Теперь даже розу было толком не положить... Он резко повернулся и вприщур посмотрел на Бурова и Гринберга.

— Пойдёте со мной? — И коротко мотнул головой в сторону закопчённой руины. — Туда?

Спросил больше для порядка. Знал, что пойдут. Куда угодно. Хоть на край света. Да не на такой, куда приезжает на комфортабельном джипе рекламный мужик, а туда, где

 

действительно — край. И чёртовы зубы.

—  Если ты туда, командир, то и мы пойдем, — без колебания ответил Глеб за себя и за Женю. — Одно­го мы тебя погибать не отпустим. За компанию ведь, сам знаешь, жид повесился... — При этом он с самым невинным видом смотрел мимо Гринберга. Тот отда­рил его орлиным взглядом. — А вообще-то знай, коман­дир, теперь оттуда возврата нет. Будет как у американ­цев.

Ясно, какие американцы имелись в виду. Те, от кото­рых осталась лишь окровавленная верёвка.

Глеб сплюнул и задумчиво смерил взглядом пятнад­цатиэтажный огарок.

—  Понимаешь, командир, там что-то есть. Ну, вроде маленькой червоточины, а из неё... лезет... Как дрожжи... Что-то чудовищной мощи, ни на что не похожее... Его нельзя осмыслить, логически понять, можно только ощу­тить, да и то... Я его чувствую, но не более. Оно со мной никаких дел иметь не желает, а уж слушаться и подав­но. Как стихия, но некоторым образом организованная... Я для него — микроб, бессмысленная амёба...

Гринберг прицелился снежком в американский даль­нобойный прожектор. Попал — и шкодливо засунул ру­ки в карманы, изображая полнейшее «как вы могли про меня такое подумать?».

—   Значит, микроб? Инфузория туфелька? — Скудин передёрнул плечами и вдруг, не сдерживаясь, на выдохе, что было силы пнул заокеанский, вбетонированный в землю столб, к коему крепилась сетка. Такими ударами человек убивается наповал, да ещё патологоанатомы по­том всерьёз разбираются, не грузовик ли с кирпичами на него налетел. Но здесь была стена, к тому же сделанная на совесть. Сетка загудела, ухнула, заходила ходуном — и всё. Наступила тишина.

— Ладно, пошли, — мрачно сказал Кудеяр. И поша­гал к оплоту российской государственности, чьи окошеч­ки светились у американской стены. — Поговорим. Вдруг что умное скажут.

В сортире было хорошо. Если вдуматься, в сортирах всегда бывает хорошо. Даже в самых неухоженных и непотребных. Потому что выходит оттуда человек с ду­шевным облегчением, с весельем на сердце. Зря ли да­же праздник установлен — международный день сорти­ра, отмечаемый в конце ноября!

Похоже, в петуховском заведении именно к этому празднику и готовились. Если в первый визит Скудина здесь ещё витал едва уловимый запах дерьма, то теперь его не было вовсе. Слишком давно скромный туалет, рас­положенный в покинутом жителями районе, не исполь­зовался народными массами по своему прямому назначе­нию. Теперь он являлся скорее жилищем, и было в нём, как и положено быть в правильном жилище, тепло и уют­но. А пахло — чем бы вы думали? — томлеными с салом, луком и зеленью питательнейшими диетическими яйца­ми. Это сам туалетчик Петухов, священнодействуя, жа­рил яичницу-глазунью по-украински с ветчиной. Майор Собакин резал хлеб, доставал из бочек капусту и огурцы, расставлял бутылки, гремел посудой, гоношил самовар...

Впрочем, со второго взгляда Кудеяр понял, что справ­ляли здесь скорее поминки. На столе красовалась третья стопочка с прозрачной жидкостью, покрытая ломтиком хлеба.

И поскольку блистал своим отсутствием третий сортирный абориген, сантехник Евтюхов, сама собой напрашивалась мысль, что эта рюмочка предназначалась имен­но ему, вернее, его отлетевшей душе.

«Ох, до чего же некстати...» — мысленно застонал Иван. Несмотря на очень внятное предупреждение Глеба, он всё никак не мог отказаться от мысли, что Василий Дормидонтович по-прежнему знал какую-нибудь лазейку в развалины. Мимо цепких щупалец дымки, мимо смер­тоносных ловушек, куда проваливаются живые люди и дорогостоящие кибернетические танкетки... По лестнице на седьмой этаж, где свисает с потолка жирными хлопья­ми сажа... Куда он столько раз взбегал в своих снах, до того реальных, что всё тело поутру физически ныло...

—  Что случилось? — спросил он, забыв поздороваться.

Петухов, маленький и морщинистый, похожий в сво­ём ярком «Адидасе» на стареющего спортивного тренера, виновато вздохнул, развёл руками и перекрестился. Не уберегли, дескать, душу ангельскую, аминь.

—  Он, как услышал, что башню летом рвануть хотят, сам не свой стал, — хмуро доложил Андрон Кузьмич.

«Услышал? Что башню взорвут? Да ещё именно ле­том? Откуда, интересно бы знать?..» — пронеслось в го­лове у Кудеяра. Он, при его-то допуске, сам это выяснил только сегодня, а если бы не компьютерный гений Борь­ка, не знал бы и до сих пор.

—  Он, сердешный, всё тебя ждал, Иван Степаныч, уж ты не серчай, — подхватил туалетчик. — Чтобы, значит, ты «самому» всё как есть разобъяснил про наши тутош­ние дела. Говорил, если, значится, взрыв сотворить, тут такие танцы пойдут, что проще сразу в гроб лечь и крыш­кой накрыться.

Иван вдруг представил себе большой лесной мура­вейник, от которого в разные стороны тянутся муравьи­ные тропки. Если аккуратно через них перешагивать, мимо муравейника можно более-менее нормально ходить. Можно даже — если знать как — перенести его в сторо­ну, чтобы люди и муравьи не мешали друг другу. Аме­риканцы полагали, что взрыв возымеет эффект ведра с бензином и спички. Реально же... Скудин почему-то ве­рил пророчествам сантехника Евтюхова гораздо больше, чем выкладкам учёных типа Опарышева, Кадлеца и Розенблюм. Так вот, по Евтюхову получалось, что челове­честву скорее всего предстояло в этот самый муравейник усесться. Голой жопой. И это ещё мягко выражаясь.

—  Случилось-то что? — повторил Кудеяр. И мотнул головой в сторону бывшего «Гипертеха»: — Он что... ту­да ушёл? И не вернулся?

—  Не ведаем. — Майор Собакин снял фуражку, тор­жественно положил её на стол и тоже перекрестился. — Подшлемник его на углу Новоизмайловского подобрали третьего дня.

Петухов вдруг принюхался, всплеснул руками — и, явив неожиданную для его тщедушного сложения силу, сдёрнул с печки-«буржуйки» необъятную, явно очень тяжёлую ско­вороду, полную шипящей, пузырящейся благодати.

—  Садитесь, что ли, помянем...

Парк юрского периода

— Спасибо, Юрочка, хорошая кашка, вкусненькая.— Натаха облизала ложку, вытерла руки о засаленную ше­велюру и поднялась из-за стола. — Как в детском садике. Там Наташе такую же кашку давали, вкусненькую... А ещё там воспитательница была, Эльвира Самуиловна, злющая вся, чёрная, на носу бородавка. И котик рыженький, мягонький, пушистенький... С некоторых пор она стала говорить о себе в третьем лице, и что бы сие значило? Может, на поправку пошла?

— Не за что, расти большая.

Юркан понёс кастрюлю с овсянкой в ванную. Элект­ричества, отопления и воды давно уже не было, так что бывшая ванная служила чем-то вроде погреба. Потом Юр­кан сполоснул затрюханные тарелки — какое там «Фэйри»! — кончиками пальцев, в очень несвежем тазу. Фигня, в Афгане и не из такого жрали. Человек ко всему спосо­бен привыкнуть...

Да ещё как. Кажется, давно ли Юркан напросился к Натахе на постой, а смотри-ка ты, освоился, будто отро­дясь здесь и жил. Хорошо, тихо, спокойно... И, кстати, совсем не скучно. Натаха ему такое показала — ни в одном кино не увидишь, ни в какой фантастике с ком­пьютерными спецэффектами... А самое главное, сюда ни одна сволочь не лезет. Так что Юркан даже не то чтобы ослабил бдительность — просто перестал ночами просы­паться от малейшего шороха, выхватывая инстинктивно из-под подушки наган.

У Натахи в квартире напрочь отсутствовали зеркала. Он не спрашивал почему. Нету, и не больно-то надо, всё равно ничего особо весёлого нынче там не увидишь. Оттого и случилось так, что с неделю назад, выбравшись в магазин за Московским проспектом купить вот этой самой овсянки, он посмотрел в стекло витрины, увидел там совершенно незнакомого мужика, с полминуты равнодушно смотрел на него... и лишь потом с удивлением сообразил, что рассмат­ривает собственное отражение. Обросшего, в свирепой бо­роде, в незнакомой одежде — таким его признала бы разве только родная мама, да и то, надо думать, не сразу.

Это забавное происшествие навело его на неожи­данные мысли. Полиэтиленовый пакет с деньгами, привезённый из дому, был отнюдь не бездонным. И успел за прошедшее время изрядно-таки похудеть, не в послед­нюю очередь оттого, что Юркан всё старался побаловать Натаху, угостить её чем-нибудь вкусным. (Его ли вина, что всем лакомствам она предпочитала детсадовскую ов­сянку!) Так вот, дело шло к тому, что даже на эту ов­сянку скоро не будет хватать. С другой стороны, по дво­рам торчало немало брошенных автомобилей, с номера­ми и без. Если приложить руки, из них, наверное, вполне можно было собрать один боеспособный агрегат... И ез­дить «бомбить», причём не слишком опасаясь гаишни­ков. Им, говорят, почти всем нынче выдали ярко-крас­ные шлемы и перевели в особое мобильное подразделе­ние. Занималось это подразделение тем, что оцепляло радужно мерцавшие «дыры», которые всё чаще возни­кали то тут, то там на городских улицах. Так что ловить нарушителей, проверять документы и требовать мзду было теперь практически некому.

Оставалась, конечно, большая проблема в лице ма­фии, но и она... На прежней квартире Юркана вправду могли ожидать некоторые сюрпризы из числе неприят­ных и просто летальных, но здесь, в самой тени сгорев­шего «Гипертеха», его искать явно никто не намеревался. Не февральские, всем жить охота. Да и не того калибра он был свидетель, чтобы с риском для себя облаву на него объявлять. «Негр» с кладбища! Такого либо при­шибить сразу, либо плюнуть и позабыть. Таких, как он, месяцами по всему городу не выслеживают.

Натаха между тем накинула неизменный пуховик, ко­кетливо накрасила губы и повернулась к Юркану.

—  Юрочка, пойдешь картиночки смотреть?

—   Пошли, пошли, — сразу заторопился Юркан. — Да­вай, давай, веди, Сусанина дочь... Ладно, пошли. На улице было тихо, в лунном свете кружился пушистый, точно на рождественской открытке, снежок. Впечатление портили только тёмные, пустые, вы­битые окна облезлых «хрущоб». Зато стена, поставленная американцами, так и сверкала, металлическая сетка даже не думала ржаветь. Только знали бы штатовцы, что решет­ка эта — от дураков. Что же надлежит до умных людей...

—  Наташа видит, вот здесь. — Натаха притормозила у явно засохшего, скрученного винтом деревца и, как-то смешно, очень по-детски взмахнув руками, оттолкнулась от земли. — Ап!

Она медленно поднялась в воздух, по немыслимой ду­ге перелетела решётчатую ограду, промежуток между сте­нами — и исчезла за бетонными плитами, седыми от инея и непогод. Со стороны это выглядело как «полёты» под­хваченного проволокой Дэвида Копперфильда. Но толь­ко со стороны.

—  Ха! — Юркан сиганул следом за Натахой и в ко­торый раз почувствовал себя мальчишкой на парковом аттракционе «Мёртвая петля». Тот же безумный восторг, то же замирание сердца. Да кто сказал, будто чудес не бывает! Его бы, идиота, сюда!..

Наконец замедленное, словно на Луне, парение завер­шилось, и Юркан приземлился рядом с Натахой у парковочной площадки. До выгоревшей башни института отсю­да было рукой подать, однако ничего интересного там не было. Вот опасного — да, выше крыши. И в переносном смысле, и в самом прямом. То ли дело маленький скверик у северного крыла! Там, в пруду, прямо в воде, почему-то упорно не замерзавшей, с некоторых пор стали появлять­ся объёмные цветные картины. Словно какой-то Стивен Спилберг подбирал и показывал эпизоды из фильмов о прошлом. Всегда разные и всегда интересные, но поче- му-то неизменно связанные с беспощадными сражения­ми либо людей, либо животных. То средневековые битвы, то кровавые нашествия каких-то древних завоевателей, то немецкие танки... Разок, помнится, Юркан увидел отвес­ную стену воды, словно бы мчавшуюся на него из тихой глубины пруда, и перепугался гораздо больше, чем танков.

Постепенно пруд начал казаться Юркану окном, вы­водившим в завлекательные, жуткие и безумно интерес­ные миры. Раза два ему всерьёз хотелось нырнуть в про­зрачную стоялую воду, да поглубже... Натаха не давала.

— Ещё не время, Юрочка, — говорила она. — Никуда, Юрочка, не попадешь, только мозги оставишь на дне. Пока ходить нельзя, смотреть можно только.

И вот Юркан с Натахой подошли к пруду, терпеливо дождались, пока легкий ветерок развеет пар над поверх­ностью...

Прямо на них, сверкая красными глазищами, пялился тысячезубый, явно хищный динозавр. Иллюзия присут­ствия была такой, что Юркан сперва шарахнулся прочь, но вовремя вспомнил про спецэффекты Стивена Спил­берга и остался на месте.

Однако взгляд древней рептилии продолжал упорно сверлить его, наводя на нехорошие мысли, а потом чу­довище разинуло пасть, в которую без труда помести­лись бы и Юркан, и Натаха, и... оглушительно заревело. Так, что в окрестных домах наверняка полопались уце­левшие стёкла.

Вот это было уже что-то новенькое. До сих пор «ки­но» всегда было немым.

Секунду спустя до Юркана дошло, что динозавр не просто сотрясал воздух. Он ВИДЕЛ и его, и Натаху. Точно так же, как они видели его.

И ящер соображал, как бы до них добраться...

И вот к поверхности с той стороны осторожно потя­нулась когтистая передняя лапа, странно маленькая для такой туши, не больше человеческой руки. Юркан судо­рожно глотал слюну, заворожённо следя, как она при­двигалась всё ближе и ближе...

...И наконец пробила поверхность. По воде побежали круги. Секунду лапа чудовища — вполне вещественная, в броневой чешуе — торчала из пруда на добрых пол­метра, потом вдруг стала прозрачной и рассеялась облач­ком пара. Юркан выдохнул и посмотрел в воду.

Там вновь не было ничего, кроме тины и водорослей.

— Вот так, Юрочка, — печально проговорила Ната-ха. — Оживают наши картиночки, оживают. Это, Юрочка, цветочки. А взорвут башенку, тут-то пчёлки и прилетят...

Благородные заступники

Ох, что-то мало стали нынче радовать профессора Звя­гинцева телефонные переговоры с Америкой, некогда та­кие желанные...

—  Изя, ты? Ну привет, привет. Голос молодой, гово­ришь? Наверно, в детство впадаю... Спасибо на добром слове, хотя хвастаться особо нечем. Последние новости насчет башни слыхал?

—  Слыхал, слыхал! — Шихман в раздражении шмыг­нул носом и, в очередной раз позабыв о несравненном качестве связи, вполголоса выругался на идиш. — Мне ли не слыхать! Кое-кто из свиты О'Нила диссертацию у меня защищал... Так что я в курсе всей этой фигни. Ну не идиот ли этот ваш Опарышев вместе с нашей Сарой Розенблюм и не нашим О'Нилом? Это же авантюра, де­билизм чистой воды! Способный привести к совершенно непредсказуемым последствиям, вообще к любой чертов­щине! Мой секретарь уже послал официальное письмо в Белый дом. Боюсь только, как бы они не послали меня обратно... Вместе с моей личной позицией. Да что за мода такая пошла, везде всё взрывать? — горестно во­просил он с отчётливой интонацией отчаяния. Видимо, не очень-то надеялся на положительную реакцию Белого дома. — В Москве жилые дома грохнули, в Афганиста­не — древние статуи, в Нью-Йорке небоскрёбы вот уро­нили... Решили, видно, что Питер от жизни отстал? Ис­кажает линию партии?..

Звягинцев ничего не ответил, только тяжело вздох­нул в трубку. А что тут скажешь?..

Блистательная идея насчёт взрыва родилась в голове Сары Розенблюм. Лев Поликарпович не знал всех подроб­ностей жизни этой кавалерственной дамы, но подозревал про себя, что горящие шкафы в разнесённом лаборатор­ном зале на неё падали вряд ли. И уж точно не садились ей на щёку траурные хлопья копоти, отделившиеся от потолка последним ласковым поцелуем единственного ребёнка... Да Бог с ними, с покорёженными шкафами. Ей бы нашу, советскую биографию даже во вполне благопо­лучном её варианте. Небось трезвее смотрела бы на вещи и лучше знала бы, что почём. А то увидела оборван­ную верёвку в крови — и повела себя, точно истеричка с гранатой из очередного фильма про инопланетян... Ну а последующие события заставили профессора Звягинцева серьёзно задуматься, так ли далеко ушли от психологии авторы безмозглой фантастики «экшен» (Экшен — от англ, action — «действие», жанр литературы и кино, главным козырем которого является стремительный, захватывающий, на­сыщенный острыми ситуациями сюжет и персонажи, склонные к действи­ям без размышлений). Той, где космические спецназовцы лезут исследовать брошенную стан­цию, облачившись вместо панцирных скафандров в ка­муфляжные маечки без рукавов. И на всё непонятное ре­агируют по одному принципу — вскидыванием лазерного ствола. Каким бы диким ни казался такой подход само­му Льву Поликарповичу, идею взрыва активно поддержал Питер О'Нил. «Ах ты вот как, неведомая стихия? Ну так получи, фашист, гранату...»

 По мнению профессора Звягинцева, поступать таким образом было всё равно что расстреливать электриче­скую розетку за то, что кого-то ухайдакало током. Да­же нет, не так: не расстреливать, а разносить её ломом... вполне железным и очень электропроводным... Ну и что?.. Пока он изумлялся, как же может быть, что этого не понимают все остальные, идея перепуганной Сары стала воплощаться в конкретику стараниями академика Опарышева. Тут же выискался перспективный молодой учёный, выдвинувший довольно-таки поверхностное (на взгляд Льва Поликарповича) математическое обоснова­ние полезности взрыва. Обоснование мгновенно опубли­ковали... И снова началось труднообъяснимое. Со всех сторон посыпались восторженные отзывы. Здравомысля­щие вроде бы, вменяемые люди, нобелевские лауреаты, дружно кивали почтенными головами и благословляли молодого коллегу, а у Льва Поликарповича Звягинцева постепенно складывалось убеждение, что весь мир друж­но решил спятить.

Или, может, это ему самому пора было на Пряжку?..( Известная в Санкт-Петербурге клиника для умалишённых, располо­женная на набережной реки Пряжки)

Порою заокеанский приятель Ицхок-Хаим Гершкович Шихман казался ему ещё одним островком в сплошном океане массового психоза. Порою же — будущим соседом по «палате номер шесть»...

Не без тайной мысли разобраться ещё и в этой про­блеме он засадил свою «катакомбную академию» за вир­туальный эксперимент. Что будет, если «Гипертех» в са­мом деле взорвут?..

Остальной мир подобными заморочками не страдал.

Взорвать проклятую башню, разнести её на куски — и к чёрту ненужные вопросы. Притом что вопросов на­копилась гора. Высотой с эту самую башню. Куда дева­ются люди внутри периметра? Почему третьего дня к подножию башни упал словно магнитом притянутый вер­толет? Отчего это в окрестностях зоны непредсказуемо меняется погода и весна преспокойно соседствует с осе­нью, не говоря уже о таких мелочах, как произвольные вариации на тему закона всемирного тяготения? Или там несоблюдение принципа электромагнитной индукции?.. Это ещё не считая уже окончательной мелочевки типа закона Ома, токов Фуко, скорости химических реакций, спонтанной эманации в чёрт знает каком спектре, непо­нятных звуков и неведомых голосов. Нет, нет, лучше не забивать себе башку. Взорвать, вздохнуть с облегчени­ем — и забыть.

— Знаешь, Изя, мы тут прикинули... пока только в первом приближении, но всё равно волосы дыбом, — гля­дя в окно на снег, кружившийся над парком Победы, ти­хо проговорил Лев Поликарпович. — Даже если сделать кучу оптимистичных натяжек... При взрыве произойдет резкая флуктуация напряженности полей, вследствие че­го система окончательно лишится динамического равно­весия. Кабы весь Питер... хлопьями не повис. На куполе у Исаакия... — Он сглотнул. — А если учитывать ещё тео­рию Вейника о векторе накопления хронального вещества... Как ты там говоришь-то? И совьётся небо в свиток? И станет солнце, как власяница?

—  Луна, Лёва, Луна. Луна станет цветом, как власяни­ца. А солнце вообще погаснет, — сказал на полном серьёзе Шихман, и в голосе его слышалась самая чёрная злоба. — Я вот подожду-подожду, что мне власти наши ответят... а потом возьму и нагряну к вам. Посмотрю в глаза этой суке Розенблюм... — Он снова, уже вслух, выругался на идиш, пожелав кому-то «попухнуть». — А с О'Нилом и с этой жопой Опарышевым погляделками не обойдется. Получат своё. Даром ли я столько лет ассенизатором про­трубил...

Как на первый взгляд ни смешно, а всё-таки настро­ение у Льва Поликарповича чуть-чуть поднялось. Кому-то Иська Шихман, может, и показался бы Дон Кихотом, со­бравшимся воевать с ветряными мельницами, но только не ему. Он лучше других знал, на что был в действитель­ности способен его старый приятель. Лев Поликарпович мысленно поставил его рядом с собой, и у другого плеча тотчас же незримо выстроились юные коллеги, вся его «катакомбная академия». Проплыл лик покойной Тамары Григорьевны, ступил с фотокарточки отец, приподнялся на больничной койке несчастный Володя, осязаемо кос­нулась руки дочь Марина... Выросла за спиной хмурая тень Скудина, окружённого решительными боевыми дру­зьями...

Лев Поликарпович невольно выпрямился и сказал те­лефонной трубке, уже опущенной на рычаг:

—   Чёрт возьми! Да кто сможет нас победить?

Между тем разговаривал он с Америкой, держа в од­ной руке древние деревянные лыжи, а в другой — такую же древнюю баночку лыжной мази. И со спинки стула перед ним свисали полосатые, домашней вязки, толстые спортивные гетры, умудрившиеся нисколько не выли­нять за добрых полвека.

Профессор действительно собирался кататься.

Ещё во времена счастливого супружества он установил в семье весёлый обычай: каждую зиму, как только всерьёз укладывался снег, они с женой торжественно отправля­лись на лыжную прогулку. Иногда эта прогулка таки ока­зывалась единственной за весь сезон, поскольку ни Лев Поликарпович, ни супруга завзятыми спортсменами не были, — но что с того? Выезжали, и катались часик-дру­гой, и возвращались, как гласит неувядаемый штамп из школьного сочинения, «усталые, но довольные»...

Так получилось, что в самый первый памятный раз они выехали на Пулковскую гору. И рядом, и всё-таки загород; есть и поле, и нечто вроде леса, представленного заиндеве­лыми яблоневыми садами вдоль Киевской трассы; а уж горок, чтобы скатываться с них и весело падать в сугробы...

Они и повадились туда ездить, не соблазняясь ни кра­сотами Кавголова, ни ледяными просторами залива в Зеленогорске и Комарове.

Увы, счастье длилось недолго... Профессор остался вдовцом, зато начала подрастать дочка Марина. И через несколько лет он возобновил прерванную традицию — уже с ней.

А теперь в самый первый раз собирался кататься на лыжах один. Окончательно и бесповоротно один...

От этой мысли дурнотно и болезненно щемило в гру­ди. Лев Поликарпович даже подумал, а не пригласить ли ему Скудина. Но такая мысль показалась ему уже окон­чательно дикой, и он продолжил свои сольные сборы.

По его глубокому убеждению, человек обязан был принципиально идти в лобовую атаку на свои страхи. И откровенно смотреть им в лицо. Потому что ино­го способа избавиться от них просто не существует...

Знать бы ему, как обрадовало бы Скудина подобное предложение. Скажем даже более. Вместо того чтобы та­щиться позади тихоходного спутника, мёрзнуть и ругать­ся про себя, изображая вежливое терпение, суровый пол­ковник ломился бы по целине рядом с лыжнёй. И на то у него была очень веская причина.

«Лев Поликарпович, мне бы посоветоваться с вами... Разрешите?»

Аккурат в это утро, перед рассветом, Ивану опять при­снился сон про Марину. Как всегда, Кудеяр одолевал гул­кие институтские коридоры и мчался лестницами вверх, вверх, прыгая через ступеньки, — туда, на седьмой этаж, где в лабораторном зале ревело и ворочалось пламя... Как обычно в таких снах, коридоры и лестницы были вполне теперешними, какими он видел их в памятном походе за видеокассетой, — облезлыми, в натуральной мерзости за­пустения, в потёках сырости и сажи с плесенью пополам. Времени не поддавался только пожар, бушевавший ввер­ху. И вот этаже где-то на пятом Иван со всего разгона вылетел в царство неповреждённого линолеума, чистых стен и цветов в горшочках на окнах. Прямым ходом в тот «Гипертех» невозвратимых дней счастья, солнца и люб­ви... Шок оказался не меньшим, чем на Варшавской, когда они с ребятами лихо путешествовали сквозь времена года и суток. Иван даже остановился от неожиданности...

...И увидел Марину, шедшую ему навстречу из пустой глубины коридора. Плывшую из одного солнечного пят­на в другое...

«Ваня? — удивилась она. — Зачем ты здесь, Ваня?»

Ему всё не удавалось привести в норму дыхание. «Маша, — кое-как выдавил он. — Марьяна...»

Она покачала головой. С осуждением. Солнце лилось на неё и сквозь неё, причём с направления, с которо­го в данном конкретном коридоре ему не полагалось светить.

«Ванечка, ну почему ты меня никак не отпустишь? — жалобно проговорила она. — Держишь меня и держишь, не даёшь на небо взлететь...»

Вот когда явственная неправильность происходивше­го перешла из области смутных подозрений в разряд до­казанных фактов. На своё счастье, даже во сне Кудеяр — то ли по свойству характера, то ли благодаря трениро­ванной психике, — какая бы чертовщина ему ни снилась, неизменно рассуждал и действовал здраво.

И он отнюдь не забыл, каким образом накануне зло­счастного эксперимента Маша дала ему понять о своей беременности. Никаких предисловий типа «сядь и дер­жись, я тебе что-то скажу» или кавалерийских атак под девизом «у нас будет малыш!». Она просто повадилась говорить о себе «мы». «Хватит НАС щекотать», «налей НАМ чайку»... Помнится, раза примерно со второго до Ивана дошло...

Так вот — это видение-привидение, эта тварь, «косив­шая» под Марину, о самом главном даже не подозревала. То есть не она, те, кто её создал.

«Сгинь!!! — взревел Иван, и правая рука вычертила в воздухе знак, которому его совершенно точно никто не учил. — Убирайся!..»

Висевший перед ним образ утратил сходство с Мари­ной, моргнул вертикальными зрачками и исчез, рассы­павшись, точно картинка с неисправного видеомагнито­фона, цветными квадратиками, а Скудин проснулся. Но за секунду до пробуждения успел всё же заметить, что коридор перед ним снова сделался таким, каким ему и полагалось быть, — выгоревшим, в покорёженной арма­туре, выпирающей из простенков. По этому коридору вполне можно было двигаться дальше.

— Надо с профессором посоветоваться, — вслух ска­зал Кудеяр, открывая в душевой кабинке воду похолод­нее. Ноги слушались не вполне. — А может, с Виринеей? С Глебом?..

Он твёрдо знал только одно. Если тебя так упорно не пускают куда-то, значит, на то есть основательная при­чина. И, стало быть, у него имелась ещё более основа­тельная причина проломить этот запрет. Чего бы это ни стоило. Арахисовый «Москвич» завёлся не сразу. Лев Поликарпович успел впасть в лёгкий траур, вообразив себе начисто севший аккумулятор, но тут двигатель наконец дёрнулся, выдохнул ядовитую сизую тучу и деловито за­трясся. Лев Поликарпович принайтовил к верхнему ба­гажнику лыжи, устроил на заднем сиденье Кнопика и порулил на Пулковское шоссе соблюдать традицию. Вполне возможно — дурацкую.

Он, правда, слышал серьёзное мнение, будто евреи («Не забыть следующий раз Иську спросить...») сохра­нились и выжили как народ не в последнюю очередь благодаря яростному сохранению традиций — тоже на посторонний взгляд достаточно странных, вроде непре­ложного соблюдения субботы... Вопрос состоял в том, было ли ему, Звягинцеву, по большому счёту что соблю­дать? И зачем, ради кого?..

Однако этот философский вопрос определённо был не из тех, которые стоит обдумывать за рулём, и Лев Поликарпович решительно отставил его. Движения транспорта по Московскому проспекту те­перь не наблюдалось почти никакого, но чётная сторона оставалась незатронута, как будто здесь проходила не­зримая граница влияния. Вот и в доме Льва Поликарповича, что стоял на улице Победы, на углу возле одно­имённого парка, жизнь продолжалась почти как прежде. По крайней мере, жильцы никуда отсюда не разбегались. В квартирах исправно работали компьютеры и телевизо­ры, текла из кранов горячая и холодная вода, ярко све­тили лампочки... Как-то профессор вслух задался этим вопросом в присутствии Виринеи.

«А ничего удивительного. — Девушка пожала плеча­ми и посмотрела в окно, на ощетинившийся голыми вет­ками парк. — Кто же ЕГО сюда пустит?»

Звягинцев не зря был обременён научными — хоть и не в оккультной области — регалиями. Он немного пораз­мыслил и понял. Действительно, парк Победы, по сути, являл собой вторую Пискарёвку1. Только не оформлен­ную как мемориальное кладбище. Благородный прах му­чеников блокады здесь был просто перемешан с водой старых глиняных карьеров, навеки с тех пор утратившей прозрачность, с землёй, давшей жизнь зелёным деревьям... Вот, значит, отчего так славно гулялось под теми деревья­ми молодым мамам с колясками. Было кому благословить их из тонких миров. Было кому встать необоримым за­слоном на пути отравленной реальности, расползавшейся от башни сожжённого «Гипертеха»... Лев Поликарпович застыл в глубокой задумчивости. Уравнения, и так громоздившиеся неприступным хребтом, на глазах обрастали всё новыми неизвестными.

1 Пискаревское мемориальное кладбище на севере Санкт-Петербурга. Там расположен величественный мемориал жертвам ленинградской бло­кады. Официальная пропаганда очень долго замалчивала тот факт, что в Московском парке Победы (где располагался кирпичный заводик, став­ший во время войны крематорием) захоронений на самом деле не меньше, если не больше.

Ну а Виринея, даже не бросив на профессора много­значительного взгляда, вновь уселась на ковёр — играть с Кнопиком.

Её участие в научных бдениях «катакомбной акаде­мии» нынче стало, мягко говоря, очень своеобразным. Лев Поликарпович едва узнавал Виринею, своего самого сви­репого технаря. После возвращения из экспедиции она стала вести себя так, будто вычислительные эксперимен­ты и яростные теоретические споры были детсадовскими затеями. На которые человеку взрослому и серьёзному просто грешно тратить отпущенное свыше, далеко не бес­предельное время. Являясь к профессору, она варила на всех кофе, бегала в торговый подвальчик за снедью и мы­ла посуду, а в перерывах между этими жизненно важными мероприятиями либо возилась с Кнопиком, с лёгкостью обучая его немыслимым фокусам, либо уютно устраива­лась в кресле и принималась что-то вязать...

Но.

Почему-то Вене Крайчику прямо в руки падал со шкафа математический справочник. И при этом раскры­вался на строго определённой странице. Отчего Веню неожиданно посещали безумные, на грани гениальности, идеи.

Альберт же, составляя очередную программу, делал непростительные для его уровня опечатки. Исполненные, как очень скоро оказывалось, на самом деле глубокого смысла. Не иначе, это срабатывало подсознание. А в ито­ге эксперимент иной раз принимал совершенно неожи­данный оборот...

Наконец профессор собрался с духом и прямо спро­сил об этом Виринею. «Ты, наверное, в два счёта могла бы... То, что мы здесь сейчас?..»

Виринея, явно страдая, отвела глаза. Но душой не покривила — кивнула.

«Да, Лев Поликарпович. Не совсем в два счёта, но... Могла бы».

Ему жгуче захотелось расспросить её сразу обо всём, он открыл рот... и молча закрыл. Потому что успел мыс­ленно поставить себя на её место — и ужаснуться. Такие, как Тамара Григорьевна и Виринея, по отношению к про­чему человечеству были на положении родителей, чьи дети только-только отправились в первый класс и бьют­ся над первой в жизни задачкой. И так хочется, чтобы ребёнок не морщил чистый лобик, не плакал от неудачи, не пачкался чернилами, так тянет сделать за него это задание, подсказать готовый ответ... Но — нельзя. Если в самом деле хочешь добра.

И ребёнку, если это нормальный ребёнок, совсем не интересна подобная «помощь». Он не хочет, чтобы его постоянно водили за ручку и кормили разжёванным, он хочет постигать мир САМ. Хочет сам побеждать, хочет набивать свои собственные синяки...

Вот только у ребёнка для этого вся жизнь впереди. А было ли время у Звягинцева и его учеников?

Небольшие передышки в напряжённом творческом процессе не только не снижают производительность тру­да, но, наоборот, очень даже ей способствуют. Поэтому, когда профессор остановил в привычном месте «Мос­квич» и стал пристёгивать антикварные крепления лыж, его совесть была кристально чиста. Более того. Вместо тягостных воспоминаний о том, как он когда-то ходил здесь сначала с женой, а потом с дочерью (правду мол- вить, Лев Поликарпович очень боялся этих воспомина­ний...), у него необъяснимо повысилось настроение. Воз­можно, ещё и оттого, что на лыжах, как выяснилось, больная нога мешала ему гораздо меньше обычного. До такой степени, что он даже выбрал гладкое место и по­пробовал пройтись «коньковым ходом», и — надо же! у него получилось. Кнопик едва за ним поспевал. Про­фессор с силой отталкивался палками, втягивал вкусный морозный воздух и думать не думал про «Изокет» (Лекарственный спрей, используемый сердечниками для предотвра­щения и купирования стснокардических приступов), в общем-то давно уже неотлучно поселившийся в кармане. Лев Поликарпович чувствовал себя молодым, а к концу первого километра даже накатила этакая весёлая и злая уверенность: всё у нас получится, всех мы победим, всё будет хорошо...

Очень скоро он едва не оказался за это наказан.

Наметив себе напоследок спуститься во-о-он по то­му отлогому склону, Звягинцев всё-таки остановился передохнуть возле кудрявых и совершенно новогодних от мороза кустов. В пышном инее краснели продолговатые ягоды. Лев Поликарпович присмотрелся к ним, и ему стало совестно и смешно. Ну в самом деле. Он тянулся к четвёртому измерению, собирался содеять в науке фун­даментальный прорыв... а сам понятия не имел, как на­зывались элементарные травки и кустики. Вот, спраши­вается, что это такое: боярышник, барбарис или вовсе волчья ягода какая-нибудь? И серо-зеленоватую птичку, очень по-деловому клевавшую эти ягоды, Лев Поликар­пович по имени не готов был назвать...

Стыдобища, да и только. Непростительный отрыв от корней.

 Кнопик, заиндевевший не меньше кустов, уселся на лыжню передохнуть. Глаза пёсика смешливо поблёски­вали из-под кустистых бровей.

«Нет,— постановил себе Лев Поликарпович, — вот как только всё отгремит, тут я сразу...»

Додумать мысль о пристальном изучении ботаниче­ских и орнитологических определителей он не успел.

— Вперёд, вперёд! — долетело издалека.

Звягинцев вскинул глаза. На склоне, по которому он как раз собирался неторопливо спуститься, появилась лыжница. Молодая, хрупкого сложения женщина, низко пригнувшись, стремительно мчалась на широко расстав­ленных лыжах. И ещё бы ей было не мчаться! Лев Поли­карпович, смотревший против яркого солнца, решил бы­ло поначалу, что лыжницу буксировал снегоход. Потом он понял свою ошибку. Женщину увлекал вперёд гро­мадный ротвейлер в нарядной ездовой шлейке из го­лубой синтетической стропы. Могучий пёс вспахивал снежную целину, точно разогнавшийся танк, и явно по­лучал удовольствие от процесса. Лев Поликарпович не­медленно вспомнил толстого и невоспитанного ротвей­лера Боню, державшего в страхе собачью мелкоту с его улицы. Да. Вздумай хозяин вот так запрячь Боню, тот бы для начала как пить дать его укусил. После чего, всё-таки вынужденный буксировать, неминуемо помер бы от непосильной нагрузки...

Между тем кобель заметил впереди ямку и, придержав темп, стал огибать её по плавной дуге. Будь лыжница поопытней, она заложила бы красивый вираж... Увы! Реф­лексы у неё явно были наработаны куда хуже, чем у пи­томца. Она беспомощно взмахнула руками — и полетела кувырком. Взвилась снежная туча. Пёс немедленно раз­вернулся и отправился проверять, всё ли благополучно. Женщина, смеясь, вынырнула из сугроба и обняла лизав­шего её кобеля.

Глядя на неё, Лев Поликарпович невольно припомнил старую карикатуру. Два пожилых джентльмена сквозь са­довую решётку наблюдают за игрой юных волейболисток. «Пойдёмте, коллега, — в конце концов говорит один муж­чина другому. — Всё равно никто не поверит, что мы ждём результата!»

А кроме того, оставалось совершенно неясным, как отреагировал бы «ездовой танк», если бы заметил побли­зости маленького Кнопика. Если руководствоваться при­вычками всё того же Бони и — что немаловажно — срав­нительными габаритами хозяйки и пса, прогноз напра­шивался неутешительный.

— Пошли, дворянин, — сказал профессор вполголоса и начал переставлять лыжи шиворот-навыворот. — Сам подумай, а если бы мы туда вышли? Прямо под них? Нет уж, неприятностей мы с тобой искать не будем...

Мог ли он знать, что неприятности очень скоро сами отыщут его.

Лев Поликарпович уже взял курс назад к «Москви­чу» и пересекал широкое поле, где из-под снега там и сям островками торчали густые высокие камыши. Летом здесь было очень сыро, вплоть до участков открытой во­ды. Крепкий морозец, однако, успел достаточно надёжно прихватить болотце, так что профессор, человек вообще-то весьма осторожный в быту, ни за себя, ни за Кнопика не боялся.

Ну и зря...

Впереди уже виден был арахисовый борт «Москвича», когда из-за камышей появилась собака. Потом вторая, третья... На них стоило бы взглянуть авторам некоторых статей, у которых все бродячие псы — поголовно Белые Бимы Чёрные Уши, голодные, злополучные и жаждущие человеческой ласки. Отнюдь, отнюдь... Бродяги выгляде­ли весьма упитанными и гладкими, а их зимним шубам позавидовали бы иные выставочные чемпионы. И, что важнее, в собачьих глазах не было и намёка ни на пре­словутую мировую скорбь, ни на столь же пресловутую страдальческую укоризну.

Зато наглости — хоть отбавляй.

Звягинцев, остановившийся, чтобы их пропустить, не сразу понял, что происходило, а когда понял — было уже поздно. Полная дюжина разнокалиберных (впрочем, са­мый мелкий всё же был раза в два крупней его кобелька) четвероногих уголовников неторопливо обкладывала их с Кнопиком, причём явно не затем, чтобы взывать к че­ловеческому участию и доброте. Какие там Белые Би­мы!.. Во рту у профессора стремительно пересохло, а па­мять услужливо прокрутила слышанные и читанные ко­гда-то истории о сердобольных пенсионерках, которые подкармливали такие вот стаи, после чего бывали ими же разорваны. Правда, говорилось, будто несчастные тёт­ки, скорее всего, сами спровоцировали собак...

— Так! — сказал Звягинцев твёрдо и строго, словно обращаясь к нерадивым студентам. — А ну-ка, пошли вон!

«Ага, щас». Мохнатые бандиты продолжали надви­гаться, без большой спешки, но с молчаливой неотвра­тимостью. Кто был их мишенью — незадачливый лыж­ник или маленький пёсик у него под ногами? Кнопик, надо отдать ему должное, не бросился наутёк, не поки­нул хозяина. Зря ли его предками были никого и ничего не боявшиеся терьеры! Он как мог ощетинился и зары­чал. Подобных боевых песен в его исполнении профес­сор ещё не слыхал. Дескать, погибаю, но не сдаюсь! Запоздало сообразив, что вот-вот придётся перехо­дить к самым настоящим боевым действиям, Лев Поли-карпович начал поднимать перед собой лыжную палку. Палка у него была бамбуковая, такая же древняя, как и лыжи. Оружие рейха, прости Господи. Интересно, надол­го ли его хватит? На один удар? Или на два? И удастся ли вообще этот удар нанести?

«А вот прямо сейчас мы это и выясним...»

К полному и окончательному изумлению Звягинцева, одновременно с его движением стая заметно поскучнела, нахальное и вызывающее выражение морд прямо на гла­зах сменилось этаким «а мы что, а мы ничего, мы просто мимо бежали...». Поступательное движение резко замед­лилось, носы опустились к земле, где явно обнаружилась масса очень привлекательных запахов. Не подлежало ни­какому сомнению, что ещё через минуту у собак появятся безотлагательные дела, причём подальше отсюда.

Сперва Лев Поликарпович готов был самонадеянно приписать неожиданную перемену в их настроении свое­му грозному «так!». Потом всё же заметил, что взгляды, изредка бросаемые собаками в его сторону, были направ­лены не на него. Стая косилась и робела при виде чего-то, находившегося у него за спиной.

Кнопик и Лев Поликарпович обернулись, кажется, ра­зом... Зрелище, представшее их глазам, было весьма да­леко от обыденности. На засыпанной снегом болотной кочке неподвижно стоял пёс, по сравнению с которым бродяжки вмиг стали именно тем, чем и являлись в дей­ствительности, — подзаборными шавками. Громадный ко­бель даже не потрудился приподнять шерсть на загривке, чтобы выглядеть ещё страшнее и больше, он в этом не нуждался. Он и так кому угодно мог устроить временный паралич, именуемый в народе кондратием. Пожалуй, Лев Поликарпович видывал и более рослых собак, например догов, но широченная грудь, перехваченная голубой шлейкой, делала кобеля чуть ли не квадратным, а челюс­тям позавидовал бы иной крокодил. В настоящий момент эти челюсти оставались сомкнуты, но взгляд был очень пристальный, висячие уши — насторожённо приподняты, а косой солнечный свет вырисовывал под короткой глад­кой шёрсткой напряжённые бугры мышц.

Его можно было ваять в граните и бронзе и устанав­ливать в парке на постамент. С надписью «Благородный заступник»...

Ротвейлер был явно нечистопородный, но — из тех метисов, имея которых не надо и породистых. Не подле­жало сомнению, что стая, с которой собирались насмерть сражаться Лев Поликарпович и Кнопик, этому бойцу бы­ла бы, что называется, на один левый клык. Примерно как Ивану Скудину — какая-нибудь уличная шпана.

Вспомнив о супостатах, профессор торопливо повер­нулся обратно... Возле камышей было пусто. Четвероно­гие гопники слиняли, смылись, свинтили, некультурно выражаясь — сдристнули! «Счастливый путь...» Звягин­цев снова посмотрел на неожиданного спасителя и толь­ко теперь заметил у него за спиной — вот уж воистину за спиной! — стоявшую на лыжах хозяйку.

Начиная приходить в себя, Лев Поликарпович опус­тил палку и открыл рот для прочувствованной благодар­ности, но девушка опередила его.

— Не бойтесь, вам ничто не грозит, мы очень куль­турные...

И профессор увидел, что неустрашимый Кнопик, ви­ляя хвостом, уже направлялся знакомиться с великаном. Чем могло кончиться знакомство маленького «двор-те­рьера» с кобелём подобных размеров, Звягинцев слишком хорошо знал, но перехватывать или отзывать Кнопика было поздно. Собака Баскервилей величественно шагнула навстречу.

Задира Кнопик, неоднократно и с немалым для себя риском дерзивший всё тому же пресловутому Боне, ра­достно и охотно позволил могучему спасителю нависнуть над своей холкой («Да, да, ты главный, базара нет...») и был милостиво обнюхан. Подошедший Звягинцев стащил с руки варежку, чтобы предъявить кобелю развёрнутую ладонь. Влажное прикосновение вовсе не показалось ему неприятным.

—   Мы воспитанные, мы мирных граждан не трога­ем, — запоздало уведомила хозяйка.

Кнопик всё это время крутился позади нового дру­га, желая, как положено по ритуалу, внимательно изу­чить его охвостье, но для этого ему потребовалось бы подставлять стремянку. Дождавшись, чтобы кобелище отвернулся к хозяйке, Лев Поликарпович подхватил маленького питомца — и сунул его носом поближе к об­ласти повышенного интереса. Чейз (вы ведь наверняка догадались, читатель, что это был именно он!) едва по­косился, вильнув обрубком хвоста, а Рита расхохоталась.

—  Девушка, как вас благодарить? — сказал Звягин­цев. — Вы сами не на машине? А то вон моя стоит, да­вайте в город подброшу...

Караул, куда меня занесло?..

Наконец бешеное движение замедлилось. Женя Корнецкая отважилась слегка приоткрыть глаза (до той ми­нуты плотно зажмуренные от ужаса) и увидела свет в конце туннеля. Правду сказать, темно в туннеле и так не было. Он тёк, мерцал и переливался всеми цветами ра­дуги, но этот свет — мягкий, зеленоватый — явно озна­чал нечто иное. И действительно, тошнотворное ощуще­ние полёта в недрах мчащегося смерча начало сменяться плавным парением. Её как будто выталкивало на перифе­рию воронки; кажется, вихрь намеревался «обронить» жи­вую игрушку... Вот тут Жене испугаться бы заново, да как следует, но, видно, есть предел ощущению ужаса, который может испытывать человек. В какой-то момент бояться попросту устаёшь, всё сменяется равнодушием. Так что Женя просто зажмурилась, крепко стиснула зубы, «сгруп­пировалась», как когда-то учили на физкультуре, и...

...И в итоге не уловила момента расставания с радуж­ной воронкой. Лица коснулось дуновение лёгкого ветер­ка — весьма мало общего с предзимней ленинградской, то бишь петербургской, погодкой, — и почти сразу Женя бултыхнулась в воду. Тоже имевшую весьма мало обще­го с лужами и болотцами, имеющими место в окрестнос­тях аэропорта «Пулково», где неведомая напасть на­крыла снижавшийся самолёт. Женя свалилась в тёплую, крепко солёную, абсолютно курортную морскую воду. Глаза немедленно раскрылись, она тотчас вынырнула и принялась отплёвываться, глотая йодистый воздух с та­кой жадностью, словно выскочила Бог знает с какой глу­бины. Кое-как отдышавшись, она стала оглядываться.

Ярко светило ласковое южное солнышко, стоявшее, как ей показалось, точно в зените. «Вот это да... нас что, террористы в Турцию завернули? И когда только успе­ли?..» Всё действительно произошло в считаные секун­ды. Радужная вспышка за иллюминатором... ощущение бездумной в своей мощи океанской волны, подхватив­шей, чтобы сокрушить... разлетающиеся обломки... сума­сшедшие, полные ужаса глаза стюардессы... и потом почти сразу вот это. Какие, к бесу, террористы?.. Тем не менее сколько-нибудь приличные объяснения не торопи­лись приходить на ум. Объективная же реальность оста­валась прежней. Мокрой. Бездонной. И, насколько мож­но было судить, — вполне бескрайней.

Посмотрев вниз, в прозрачную глубину под ногами, плавно переходившую в бирюзовую тьму, Женя сразу забыла о террористах и стала думать о том, водятся ли здесь акулы.

Между тем одежда намокла и стала ощутимо мешать. Женя решительно расстегнула молнию и избавилась от куртки-«косухи» (между прочим, доставшейся ей недёше­во и не без труда, но что поделаешь), потом, извиваясь и уходя с головой в воду, стянула классно сидевшие, увы, сапожки, а за ними и джинсы вместе с колготками...

Итогом её усилий оказалось почти полное неглиже. Клетчатая рубашонка и красные трусики, представляв­шие собой в районе попы одну узенькую полоску. Плыть сразу стало легче. «Знать бы ещё куда...»

Но не барахтаться же на одном месте, уподобляясь пресловутому цветочку, попавшему в прорубь. Женя по­плыла в полном смысле слова куда глаза глядели, стара­тельно гоня мысль о том, что, вполне возможно, удаля­ется от берега. На всякий случай она стала вспоминать, куда днём должен дуть бриз — вроде с моря на сушу? — и взяла курс по ветру. («А кто тебе сказал, что это имен­но бриз, может, это шальной ветерок точно посередине Атлантического океана?..»)

Скоро руки с ногами начали уставать, заломило шею, и, чтобы хоть как-то отдохнуть, Женя перевернулась на спину. Спокойно полежать, правда, не получилось. Вете­рок катил какие-никакие, но волны, и они плескали пря­мо в лицо. Пришлось вернуться в исходное положение. Между тем солнышко светило вовсю, оно весьма ощути­мо жгло голову и плечи и совсем не казалось ласковым. «Дура, могло быть существенно хуже. Вот вынесло бы тебя куда-нибудь в район Антарктиды...» Утешение ока­залось слабым. Женя заплакала. Она почувствовала себя бесконечно одинокой и несчастной, перед глазами поплы­ли красные круги, и затошнило так, что внутренности, казалось, вот сейчас вывернутся наружу. Женя поняла, что это солнечный удар, и потеряла сознание.

Она не услышала криков с проплывавшего мимо ко­рабля, похожего на большую парусную лодку. Не увиде­ла, как в согласии с этими криками вёсла замерли в уключинах, встав перпендикулярно к бортам, надстав­ленным ивовыми плетёнками, и в воду полетела узкая верёвочная лестница...

Женя пришла в себя уже на палубе. Она лежала ли­цом вверх на подстилке из тростника, и какой-то муж­чина — здоровенный бородатый мужик, кстати говоря, — сноровисто хлопал её ладонями по щекам. Женя с уми­лением посмотрела на него снизу вверх, даже не удив­ляясь, что мужик был одет в какую-то короткую ночную рубашку, и подавно не зная, что это был короткий хитон и что именовался он эксомидой. Женя была спасена, её вытащили из воды. Ну и кому какое дело, если все они тут одеты как клоуны?

— Клонарий, довольно, ты испортишь ей зубы.

Женя скосила глаза. Неподалёку в кресле сидел ещё один ряженый. И у него на широком кожаном поясе ви­сел бронзовый меч.

Похоже, он был тут вроде начальника... Экзекуция немедленно прервалась, и Женя с запоздалым удивлени­ем осознала, что говорили мужики не по-русски. Тем не менее она почему-то всё понимала, хотя в своё время толком не выучила даже английского. Пока она неиз­вестно зачем составляла в уме хрестоматийное «Ду ю спик...», начальник в кресле задумчиво проговорил:

—  Заметь, друг мой Клонарий, какова порнодионка. Клянусь святою матерью Деметрой, она по крови — лакедемонянка, глянь, эта белоснежная кожа, рыжие воло­сы... Ну-ка, разоблачи её.

«Мама дорогая, это что, киносъёмки?..» Она была до того ошарашена происходившим, что да­же не воспротивилась, когда сильные пальцы проворно стянули с неё сначала рубашку, а потом и трусы.

—   Обрати свой взор сюда, Вепрь-Агис, — сказал оде­тый в эпоксиду. — У неё на левой кисти обруч рабыни!

И Клонарий указал на металлический браслет от ча­сов на Жениной руке.

Сидящий в кресле тем временем окинул взглядом зна­тока раскинувшееся на палубе белокожее тело, не поле­нившись, поднялся на ноги и, оценив состояние зубов, ощупью проверил упругость женской груди и ягодиц.

—   Кто ты, файномерис-голобёдрая?

На Женю в упор уставились чёрные блестящие глаза, и у неё мелькнула мысль, что это всё же не киносъёмки, а нечто, имеющее прямое отношение к радужному вихрю и падению самолёта. Тем не менее на то, чтобы хоро­шенько обо всём поразмыслить, требовались силы, а их у Жени в данный момент не было. Начисто.

—   Помогите... дайте пить, — прошептала она и вновь беспомощно обмякла.

—  У рабыни не может быть таких длинных волос, — проговорил опоясанный мечом. И, вытащив клинок, еди­ным духом обкорнал огненно-золотистый водопад, уже начавший подсыхать и распушаться на тёплых палубных досках... Мерно скрипели вёсла, натужно ходившие в уключи­нах, было слышно, как они рассекали зеленовато-прозрач­ные волны, а если ритм нарушался, то раздавался громкий окрик одноглазого седобородого кормчего, и длинный бич из вымоченной в навозе шкуры тавра опускался на плечи виновного гребца, остальные наваливались дружней, и ко­рабль знаменитых критских пиратов быстро скользил по глади Эгейского моря.

—  Ну, вот так значительно лучше. — Вепрь-Агис вы­бросил густые рыжие пряди за борт в жертву владыке морей Посейдону и, рассмеявшись, сказал: — Настало вре­мя, Клонарий, проверить, насколько к ней милостива Аф­родита! Ну-ка, помоги мне.

Вдвоем они перетащили Женю в каморку под палу­бой и опустили на ложе. Клонарий разбавил в кратере густое чёрное вино водой и, отмерив туда немного жид­кости из небольшого глиняного флакончика, промолвил:

—   Это средство из финикийского храма Астарты. Оно способно разбудить Эроса даже в утопленнице.

И он поднес чашу к запёкшимся Жениным губам. Та, едва открывая глаза, жадно к ней припала. Подождав, пока девушка выпьет всё до капли, Вепрь-Агис налил себе в ладонь благоухающего миртового масла и принял­ся втирать его в покрытое крупинками соли женское те­ло. Скоро оно затрепетало, по белоснежной коже живота пробежала дрожь, потом раздался негромкий, протяжный стон. Не мука вызвала его — это была страсть! Да какая! Она грозила убить, если не будет немедленно удовлетво­рена! Что-то неудержимо властное, сковав волю, напол­нило каждую клеточку Жениного тела чудовищной жаж­дой, она ощутила, как из непостижимых бездн подсозна­ния вздымается, заставляя отступить разум, сверкающая волна плотских желаний. И, не в силах противостоять этой волне, она потянулась рукой к серебряной застёжке, которой был заколот на плече хитон чернобородого. Рас­катисто хохотнув, Вепрь-Агис сказал:

—  Ты прав, Клонарий, средство это действует лучше, чем кнут и верёвка...

Опытные пальцы прошлись по чувствительным мес­там её организма. Ответом был страстный женский крик, и время для Жени Корнецкой остановилось...

Когда действие афродизиака завершилось и девушка в окончательном изнеможении растянулась на подстил­ке, Вепрь-Агис ушёл обратно на палубу, а Клонарий бро­сил Жене кусок грубой ткани — одеяло? одежду? — и, не говоря ни слова, отвёл в трюм, где уже томилось с десяток пленниц. Скоро Женя услышала, как смолкли скрипучие вёсла, а корабль замедлил ход и остановился, чуть заметно покачиваясь. Чуть позже за бортом раздал­ся плеск чужих весел и послышались громкие крики: «Элелеу, элелеу». Загрохотали деревянные мостки, пере­кидываемые с палубы на палубу, кто-то гулко прошёлся по прогибавшимся доскам... В трюм хлынул свет, снова появился Клонарий и приказал:

—   Ну-ка, выходите живей.

Прикрывая глаза от ярких лучей нового утра, пленни­цы, все как на подбор молодые и статные, выстроились вдоль плетёных ивовых возвышений над бортами. Стоя среди них, Женя ничему уже не удивлялась, как-то от-странённо наблюдая за происходившим. Интересное дело: вчерашние эротические переживания не то чтобы прими­рили её со здешней реальностью, просто охота устраивать истерику под общим девизом «дайте телефон, я в мили­цию позвоню» испарилась начисто и более не возникала. Поживём — увидим! Что-то всё более уверенно подсказы­вало ей, что это не киносъёмки и не ролевая игра... Она лишь с лёгким замиранием сердца наблюдала, как сидев­ший на корме в кресле Вепрь-Агис оживленно беседовал с невысоким лысым бородачом, одетым в замызганный серый хитон. Очень скоро они договорились и двинулись по направлению к невольницам, а их хозяин махнул ру­кой и изрёк уже привычное:

—  А ну, Клонарий, обнажи их.

Лохмотья тут же полетели на палубу. Лысый пере­купщик тщательно осмотрел живой товар, оскалил пол­ный гнилых зубов рот (да, тут потребовалась бы доза снадобья втрое больше вчерашней...) и важно произнёс:

—  Клянусь трезубцем Посейдона, лучшей цены за этот сброд не даст никто. Плачу две мины за каждую.

Пираты принялись торговаться, но больше для виду. Через минуту по знаку лысого на палубе появились два здоровенных молодца, одетые в такие же засаленные хи­тоны, как и их предводитель. Отрывисто, просто предуп­реждая, щёлкнули бичи, раздались прощальные крики «хайре», и вскоре Женя Корнецкая уже плыла в тесном и вонючем трюме по глади Эгейского моря, мимо островов Киклады — к праматери городов, к лучезарным Афинам.

Темнота, дурные запахи и неизвестность, не говоря уже о неволе... Женя вымоталась до такой степени, что окружающее перестало её волновать. Она устроилась в уголке между рёбрами корабля и почти мгновенно усну­ла. Но нет бы провалиться в дарующую отдых черноту!.. Ей тут же начала сниться ненаучная фантастика наподо­бие той, в которую она угодила наяву. Для начала она увидела небоскрёбы. Небоскрёбы находятся в Америке, это Женя совершенно точно знала даже во сне. Как и то, что в Америке — и вообще за границей — она ни разу в жизни своей не бывала. Между тем такой сон вряд ли приснился бы после международного обозрения по телевизору. Яркость и достоверность картинки тянула на хо­рошую заграничную поездку, причём очень недавнюю. Во сне Женя даже заходила в какое-то здание, правда, не высотное, а довольно-таки плоское... Проникала в глу­бокие подземные этажи и попадала в обширный, интим­но освещённый кабинет. Только за столом в инвалидном кресле сидел не седой головорез с метровыми плечами (которому, как она откуда-то знала, полагалось здесь на­ходиться), а... древний старик. Её дедуля Ганс Людвиг. Какой, к бесу, Ганс Людвиг, когда Фрол Тимофеевич?..— но вот сидел же, да притом что-то строго и торжественно говорил ей, даже не говорил, а вещал, воздевая прозрач­ный от ветхости палец. Произнесённые им слова тотчас обретали плоть в остроугольном готическом шрифте и выстраивались вдоль сумрачных стен, и Женя отчётливо понимала: они объясняли случившееся. Стоит прочитать их, и она всё поймёт. Более того, она, сроду не учившая немецкого, вполне способна была их понять. Сейчас она чуть-чуть поднатужится и... Ещё чуть-чуть...

Автостопом через конец света

Вдумайтесь: Корану, священной книге ислама, мень­ше пятнадцати веков. Будда жил примерно две с полови­ной тысячи лет тому назад. Писания синтоизма в своей настоящей форме были составлены уже после рождения Христа, а вот Библия позволяет проследить историю человечества на протяжении почти шести тысячелетий. Несомненно, вместе с индийскими Ведами она является древнейшим хранилищем накопленной человечеством муд­рости, истинным кладезем её... —  Извините, профессор, а вот известный француз­ский ученый Лаплас исследовал дошедшие до нас астро­логические знания чисто математическим путем, и воз­раст их оказался по самым скромным подсчетам не менее тридцати тысяч лет. Как же они до нас дошли?

— А, голубчик, вот вы о чём. Да, не секрет, что помимо письменных источников существует ещё мудрость, совер­шенно не предназначенная, для чужих ушей и передавае­мая от посвящённого к неофиту изустно. Взять хотя бы «Первовестъе» — Авесту, так, по некоторым данным, в ней содержится двадцать одна книга, а известны тексты

только пяти...

На лекции.

Это только кажется вам, милые граждане, что част­ный извоз — штука нехитрая. Настолько, что, как только случится малейший денежный дефицит, многие задумы­ваются: а не сесть ли за руль, не выехать ли «бомбить»?.. Просто аж до смешного. Знай себе катись не спеша в крайнем правом ряду, а припозднившиеся милые дамы, как и солидные мужи при галстуках и супругах, будут призывно махать ручкой и с готовностью кидать хрусты на «торпеду»...

А вот фиг вам. Раскатали, понимаешь, губу. Пасса­жиров в наше суровое время существенно меньше, чем желающих подвезти. Так что если резко не сорваться с перекрёстка вправо-вперёд, так, чтобы выйти на крей­серский режим, с которого клиента «бомбить» сподруч­нее, — это мигом сделают конкуренты, и сработает древ­ний принцип: кто не успел, тот опоздал.

Тем не менее, возобновив заброшенный ещё с весны промысел, Юркан по-мальчишески радовался уже тому, что хоть выбрался за пределы микрорайона, порядком ему надоевшие.

За время его «внутренней эмиграции» город успел здорово измениться. Собственно, Юркана, лично познав­шего левитацию и своими глазами наблюдавшего в пру­ду доисторического ящера, вроде бы уже трудно было чем-нибудь всерьёз удивить. Однако сподобился.

На календаре дело споро двигалось к Новому году, а вот на улицах... Юркана не покидала циничная мысль, что, наверное, разворотливые турфирмы уже зазывали ино­странцев «встретить Рождество в Петербурге в любое вре­мя года. Выбор за Вами!». В самом деле, в городе встре­чались места, где, невзирая на декабрь, лучшие пред­ставительницы прекрасного пола вовсю хаживали без колготок и лифчиков, где на цветущих клумбах весело жужжали пчелы, а четырехцилиндровое сердце мёртво-рождённого детища советского автомобилестроения отча­янно перегревалось и грозило вскорости «стукануть». А стоило отъехать буквально на полверсты, и можно было угодить в глубокую осень, сумрачную, слякотную и про­мозглую. И даже наткнуться на процессию разгневанных жителей, идущих штурмовать жилконтору с традицион­ными осенними жалобами на отсутствие тепла и горячей воды.

А ещё чуть подальше начиналась самая что ни есть зима, дети закидывали снежками автомобили, въехавшие из «летних» кварталов, а солнце проделывало по небу путь раза в два короче и ниже, чем там...

Даже прогнозы погоды теперь передавали не просто так, а по климатическим пятнам. «У вас как сегодня?.. О-о, житуха! А вот у нас...»

Самое же интересное, что народ, похоже, прекрасно ко всему адаптировался. Жизнь — с поправкой на чудеса вполне апокилиптического пошиба — двигалась своим чередом. В положенный час открывались заводы, офисы и магазины, мамы с папами вели в школу детей, боль­ницы принимали больных, кладбища хоронили усопших, а в роддомах исправно появлялись на свет новые рос­сийские граждане. Город, некогда выстоявший в блокаду, не дрогнул и теперь. Не разбежался на все четыре сто­роны, теряя штаны, не впал ни в гнусное мародёрство, ни в религиозную кому, как неминуемо происходит в красивых зарубежных городах, наравне с Питером со­ставляющих культурную славу человечества. Им там, за рубежом, кое-чего понять не дано... У нас вон даже из Чернобыльской зоны не все разбежались. А тут? Ни тебе радиации, ни кислотных дождей. Подумаешь, солнце не там в небо восходит, делов-то!..

Насколько понял Юркан, самой крупной для себя не­приятностью питерцы числили то, что Московско-Петро­градскую ветку метро от греха подальше «обрезали» у Технологического института. После некоторых таинст­венных случаев, связанных с пропажей под землёй целых составов, поезда в Московский район ходить перестали. Но зря ли город только-только завершил эпопею с пре­словутым размывом около площади Мужества?.. Питер­цы досадливо пожали плечами — и, привычно ругаясь, полезли в бесплатные автобусы, оперативно предостав­ленные начальством. Не впервой!

Только перед каждым таким автобусом теперь мча­лась легковушка «красноголовых», оснащённая специ­альной аппаратурой. Её задача состояла в том, чтобы вовремя запеленговать дыру, могущую возникнуть непо­средственно впереди. А если вовремя запеленговать не получится — то и нырнуть в эту дыру вместо автобуса с людьми, едущего позади. Так, как когда-то выходили на минное поле сапёры — дедушки и прадедушки ны­нешних «красноголовых»...

Было часа четыре пополудни. Двигатель автомобиля, собранного из нескольких бесхозных, окончательно пере­стал тянуть, а стрелка температурного датчика забралась в красную зону и там устойчиво обосновалась. Хорошо хоть, его как раз занесло в позднюю весну, и было тепло. Юркан припарковал пронзительно-голубого «ушастого» у какой-то помойки и, отыскав подходящую деревяшку, энергично взялся за модернизацию. Скоро крышка мотор­ного отсека опустилась на подпорку и в двигатель щедро полилось масло. Дав «монстру Франкенштейна» как сле­дует отдышаться, мученик извоза выехал на Ленинский проспект... и тут-то машину резко повело вправо.

Ничего не поделаешь! Пришлось заменять пробитое гвоздём колесо. Было чувствительно жарко. Рубашка плотно облепила мокрую спину, и Юркан с усмешкой по­думал, что воистину добывает хлеб в поте лица. Наконец он закинул домкрат с баллонником в багажник, поплевал на перепачканные пальцы, потом долго вытирал их тряп­кой, а когда порулил дальше, то — вот уж не характерно по нынешним временам! — удача широко ему улыбнулась.

У выхода из станции метро, полное название кото­рой — вдумайтесь только! — раньше звучало как «Стан­ция „Ленинский проспект" Ленинградского ордена Лени­на метрополитена имени Ленина» — не хило? — стояли два молодых парня и девушка. На вид не из тех, для кого частник является самым привычным и ежедневным «об­щественным транспортом». Все трое — средненько оде­тые, трезвые и серьёзные.

— До улицы Победы доедем?

Правильно, не всякий водитель отваживался сунуть­ся в «нехороший» район. Юркан распахнул дверцу. Пассажиры, видимо, знали, куда едут, в какое климатическое пятно: у всех были в руках тёплые куртки. Они мигом утрамбовались в тесный автомобильчик, и, оставляя гус­той сизый шлейф, «Запорожец» резво тронулся с места. В салоне было жарко, двигатель грохотал, как у иду­щего в атаку среднего гвардейского танка, и Юркану даже стало неловко за свою колымагу. В конце концов, это бы­ли его первые пассажиры за весь нынешний день. К его некоторому удивлению, они ещё и расплатились с ним вперёд, причём сделала это девушка. Она молча выложила купюру, неожиданно крупную, словно везли её как мини­мум на «Мерседесе», и стала безучастно смотреть в лобо­вое стекло, в которое очень скоро должен был полететь снег. Потом вовсе закрыла глаза.

—  Ну так вот, — явно продолжая прерванный разго­вор, подал голос один из парней, высокий, белобрысый, в очках. — Многие расовые признаки, возникшие перво­начально путём мутаций, приобрели приспособительное значение. И под действием естественного отбора на ран­них этапах расогенеза закрепились и распространились в популяциях, живших в разной географической среде...

—  Щас помру, — честно предупредил второй, спор­тивный, с хитрыми и улыбчивыми глазами.

—  Я тоже чуть не помер, — буркнул первый. — Толь­ко, Алик, эта хрень и есть официальная точка зрения. Получается, если взять большую группу негров и отпра­вить их в тундру, то через миллион лет их потомки или вымрут, не сумев приспособиться, или полностью пере­родятся в алеутов и чукчей... А, Виринея? Что скажешь?

Девушка, наделённая столь редкостным именем, ле­ниво приподняла ресницы.

—   Отлипни, Венька. Спать хочу.

—  Что же ты ночью делала? — полюбопытствовал Веня. —   Не ясно что? На шабаш летала.

—  Ну вот, — прыснул сзади Алик. — Я-то уши навос­трил, думаю, ужо Додиковичу настучу...

А Веня неожиданно тронул Юркана за плечо:

—   А вы что думаете, уважаемый, по этому поводу? «Про негров или про шабаш?..» На всякий случай Юркан воздержался от комментариев, только молча пере­дёрнул плечами. Какие, на хрен, расовые теории! Ему бы «Жопик» на дороге удержать, когда, по обыкновению не­ожиданно, под лысыми покрышками засвистит лёд...

—  Древние  были  мудрей  нас, — вздохнул Веня. -У них всё было просто. Ни тебе собак Павлова, ни му­тирующих дрозофил... Наши предки пришли со звёзд! -Запнувшись, он на секунду умолк и поправился: — Толь­ко Додиковичи ниоткуда не приходили, они были един­ственным коренным народом на свете. Они жили в Ан­тарктиде, тогда ещё свободной ото льда, а называли их голубой расой...

—   Ой, мама, — пискнул Алик. — Голубые. Целая ра­са! Так вот, значит, откуда... Ну, Гринберг...

Он явно хотел ещё что-то добавить, наверное, снова собирался кого-то кому-то заложить, но тут Виринея вдруг резко произнесла:

- СТОП!

И так непререкаемо властно это у неё получилось, что Юркан мгновенно затормозил. Реакция у него была тренированная. Дорога, по счастью, была пустынна, ибо вела прямо в «нехороший» район, асфальт пока ещё ос­тавался сухим... «Ушастый» прочертил по нему резиной и замер, даже не слишком уйдя с курса.

И Юркан, вглядевшись, заметил в полусотне метров впереди нечто вроде реденького тумана, заклубившего­ся над проезжей частью. По нему, как по луже, в которую попал бензин, пробегали пока ещё неяркие радуж­ные переливы... Он покосился на Виринею. Он мог бы поклясться, что мгновение назад девушка сидела с за­крытыми глазами. И когда успела заметить?.. Алик вытащил мобильный телефон.

—  Тут дыра, — сообщил он, когда трубка отозвалась. — На Ленинском, против дома сто тридцать семь. Только что образовалась. Пострадавших нет.

Юркан понял, что парень звонил по номеру, который каждый день публиковали во всех питерских газетах, по­казывали по телевизору, печатали на рекламных плака­тах и сообщали по радио. Это была многоканальная «го­рячая линия» базы «красноголовых». Самому Юркану пользоваться ею пока ещё не доводилось.

—  Жёлтые люди пришли с созвездия Лиры, — оби­женным тоном заявил  Веня. — И поселились на Пацифиде, гигантском континенте посреди Тихого океана. Были они свирепы и воинственны, зато принесли с со­бой учение о времени и пространстве, а также гадатель­ные практики. Краснокожий народ пришёл со звёзд Кас­сиопеи...

—  Венечка, открой учебник по астрономии, — посо­ветовал Алик. — Там написано, что звёзды так называе­мых созвездий могут находиться в миллионах световых лет одна от другой. Мы из своего земного болота просто видим их почти на одной линии.

—  А не пошёл бы ты, — беззлобно отмахнулся очка­рик. — Ты это древним скажи. Я ж тебе не истины из учебника излагаю,  а  то,  как  во  времена Заратустры на дело смотрели. Короче, краснокожие явились с Кас­сиопеи и населили Атлантиду. Они внесли в мировую сокровищницу учение о трансформации энергии и ве­щества. Чёрные люди прибыли из созвездия Ориона. Они жили на континенте Лемурия в Индийском океа­не, а человечеству дали могущество тантры (Тантра — от санскритских корней тан — «грубый материальный мир» и тра — «освобождение». Пришедшее из древней Индии философское учение о возведении человека от физиологического существования к высшему сознанию, о контроле над присущими нам животными инстинк­тами. Наиболее известен раздел тантры, посвящённый духовному и энер­гетическому аспектам любви, в том числе плотской) и магии.

«Что такое „тантра"?» — задался вопросом Юркан. Но по природной скромности спросить постеснялся.

— А потом прибыли «красноголовые», — в тон под­держал Алик. — Они появились на двух автомобилях и принесли науку о загородках...

Юркан тоже разглядел огни мигалок, зарябившие в зеркале заднего вида. Действительно, «красноголовые» приехли на двух машинах одновременно. Одна сопровож­дала пассажирский автобус, другой экипаж, видимо, пат­рулировал неподалёку. Этот последний и начал поспеш­но огораживать формировавшуюся дыру, автобус же со своим защитником отправился дальше. Они нацелились было обойти дыру слева, благо ширина проезжей части вполне это позволяла, но тут Виринея как-то странно дёрнула пальцами, и почти в последний момент автобус тяжеловесно колыхнул вправо. Наверное, это было про­стое совпадение, но Юркан почему-то не мог отделаться от мысли, что девушка отдала неслышимую команду, ко­торой и внял автобусный шоферюга.

А секундой позже текучий туман устремился именно туда, влево! И оснащённая приборами машина «красно-головых» еле успела сперва отчаянно затормозить, а по­том задним ходом шарахнуться прочь. Водитель заложил бешеный вираж и помчался догонять своего подзащит­ного. Юркан заметил, что лицо у него было белое.

 «Красноголовые» между тем деловито разматывали фосфоресцирующую ленту ограждения. Юркан собрался было уже трогаться с места, когда взгляд, брошенный на их командира, заставил его прирасти к сиденью и судо­рожно сглотнуть.

Это был не кто иной, как майор Андрон Кузьмич Собакин, бывший Натахин участковый! Так вот куда он, оказывается, пропал. Переквалифицировался!

Юркан поспешно отвёл глаза, чтобы Собакин не об­ратил на него внимания и, чего доброго, не узнал. Память на лица у бывшего участкового была наверняка профес­сиональная. Его не обманут ни патлы, ни отросшая бо­рода... Ну и что прикажете делать, если, увидев Юркана на ядовито-голубом «Запорожце», он вздумает проверять документы?..

Он чуть не запаниковал, когда майор оглянулся и знакомой походкой, вразвалочку, направился к автомо­билю. Подойдя, он склонился к водительскому окошку:

—  У вас всё в порядке? Проезжайте, пожалуйста. Со­ветую следовать за автобусом, только держите дистанцию.

«Вот уж спасибо...»

Собакин смотрел на Юркана так, словно первый раз видел его.

«Спасибо, святые угодники...»

Маленькая машина приняла с места и резво покатила вперёд.

—   И наконец, — тоном гения, вынужденного распи­наться перед троглодитами (Это слово никоим образом не родственно словам «глодать» и «гло­тать» и означает вопсе не людоедов. Так называют первобытных обитате­лей пещер), продолжал Веня, — самыми последними  пришли  на землю посланцы белой расы. Они явились со звёзд Большой Медведицы и поселились на материке Арктида. Этот материк, как теперь счи­тается, являл собой почвенный слой на ледяном покро­ве северного полярного океана, который много тысяч лет спустя растопили потеплевшие волны. Про землю Санникова слышали? Это был её последний остаток. Ну так вот... Белые люди, называвшие себя ариями, владели принципиальными законами Вселенной, положенными в основание мира, и могущество их не знало границ. До­шедшие до наших дней знания Авесты — лишь малая часть их былого наследия. Тем паче что первый руко­писный текст Авесты, или Первовестья, начертанный золотыми чернилами на тысяче дюжин воловьих шкур, был сожжён Александром Македонским после завоева­ния Персии... А киношники, блин, этого Александра нам за культуртрегера выдают!..

Тут в лобовое стекло ударил ледяной ветер, и сразу навалилась зимняя тьма. Юркан поспешно включил фа­ры. «Запорожец» побежал дальше в вихре позёмки, под свинцово-сизыми тучами, скрывшими недавно такое яр­кое и жаркое солнце. Скоро позёмка превратилась в фор­менную метель, с которой не без труда управлялись скри­пучие «дворники». Если так пойдёт и дальше, их очень скоро заест, и тогда смотровую щель придётся расчищать пальцем... Пассажиры дружно завозились, натягивая в тесноте куртки: печка «Запорожца» скончалась давным-давно и реанимации не подлежала. Так и ехали, дуя на руки, слушая шорох снежных струй по бортам и явствен­но ощущая, как толкает машину разошедшийся ветер...

Когда прибыли на угол Победы и Бассейной, Юркан попытался вернуть Виринее деньги.

—   Вы...— неловко выдавил он.— Вы же всех... и меня...

—  Да ладно, — отмахнулась она. И вдруг, посмотрев зелёными глазами, очень тихо добавила: — Надо же ей вкусненького купить. А тантра — это учение о любви. Во всех проявлениях.

Обратно «домой» Юркан приехал не только в состо­янии лёгкого опупения, но и основательно замёрзший.

Больше всего ему хотелось бы сейчас забраться в го­рячую, очень горячую ванну да в ней и заснуть, но, увы, подобная бытовая роскошь была нынче недоступна. Для приличия Юркан начал было рассказывать Натахе по­дробности своего «выхода в свет», но та никакого инте­реса не проявила.

— Ты поспи, хороший, — только и сказала она. — Пос­пи, устал ты совсем. А Наташа покараулит, чтобы серый волк не пришёл.

«Ну, если Наташа покараулит...»

Юркан улыбнулся, сворачиваясь на продавленном ди­ване, и заснул, кажется, даже раньше, чем улыбка успела пропасть с его лица.

Почти сразу перед ним возник огромный, запитый яр­ким белым светом зал. В центре зала, в железной клетке, сидел человек...

Ужасы рабовладельческого строя

Была же гениальная карикатура, кажется, времён Пе­рестройки. Шагает толпа закованных в цепи рабов с вдохновенными лицами революционеров. Над голова­ми развёрнут плакат: «Да здравствует феодализм — на­ше светлое будущее!»

Стоял полдень одного из дней удушливого метагейтнона, когда жара загоняет всё живое подальше от солнца, в сень зелёных ветвей, под портики, в прохладную те­мень закрытых ставнями жилищ. Однако на небольшом рынке рабов, что раскинулся неподалеку от Пирейской гавани, у Фалернской дороги, народу хватало. Женя Корнецкая огляделась по сторонам и философски подумала, что подобные рыночки сущест­вовали у всех народов и во все времена. И те, кто боялся жары или чего-либо ещё, сюда не ходили... Насколько она поняла из обрывков разговоров, цены здесь были сущест­венно ниже, чем в самих Афинах, на какой-то Централь­ной колоннаде, расположенной отсюда в считаных стади­ях. И, самое главное, тут никто никогда не интересовался происхождением «товара», будь то военнопленные, добы­ча пиратов или несчастные, попавшие в руки андроподистов — подлых похитителей свободных граждан.

Женя переминалась с ноги на ногу и думала о том, что её земляки тоже были отлично осведомлены, за ка­кими покупками в Питере следует идти в центральные универмаги, а за какими — на Апраксин рынок. В таин­ственных недрах коего, если сильно захотеть, не так уж невозможно приобрести даже и раба. Всё правильно!

В душном безветренном мареве неподвижно застыла листва серебристо-зелёных олив. Покупатели и праздно­шатающиеся зеваки толклись перед помостами, поднимая пыль в раскалённый полуденный воздух. Доски помоста были чуть не до блеска отполированы босыми ступнями предшественниц. Женя обливалась потом, ей казалось, что тело под короткой одежонкой-эксомидой медленно покрывалось коростой.

Рано утром всех пленниц загнали в низенький сарай на окраине рынка, привели в порядок и, накормив ячмен­ными лепёшками, вволю дали воды. За несколько минув­ших часов выпитая вода успела полностью испариться из тела, пополнив затянувшую горизонт белёсую муть. Бла­годаря этому Жене так и не захотелось в туалет (чего она, кстати, поначалу весьма опасалась), зато жажда мучила немилосердно. Впрочем, другие девушки ни с какими прось­бами к надсмотрщику не обращались, и Женя, глядя на них, сочла за лучшее помалкивать до последнего.

Купить её уже хотели два раза. И оба раза покупате­ли были такие, что на ум ей мгновенно приходили са­дистские картинки «хентай» (Хентай — японская рисованная эротика, очень часто с садомазохист­ским уклоном, вплоть до сексуально окрашенных пыток  ), виденные в Интернете, а на язык начинали проситься путаные молитвы, сплош­ное «Господи, пронеси...». В самом деле, ни музыкант­шей, ни танцовщицей она не была, а на аттическом на­речии шпрехала с варварским акцентом. Посему приоб­рести её собирались не для каких-нибудь культурных утех, а для блуда постыдного. И хорошо ещё, если про­сто для блуда... Думала ли Женя, привыкшая со спокой­ной гордостью осознавать свою красоту, что когда-ни­будь позавидует нескладным толстухам, которых здесь приобретали для хозяйства и кухни?.. Однако Господь проносил: гнилозубый хозяин, жадничая, всякий раз поднимал на неё цену, и покупатели отступались. Так что, когда подул прохладный вечерний левконт, Евгения Александровна всё ещё пребывала в неопределенности среди заметно поредевшей толпы рабынь на помосте.

Солнце висело уже невысоко, торговля понемногу сво­рачивалась, когда в отдалении остановилась повсзка и из неё вышли две хорошо одетые женщины, с прическами, по обычаю богатых афинянок, укрытыми от пыли легки­ми прозрачными покрывалами. Со скучающим видом по­бродили они около помостов и уже собрались было ухо­дить, когда одна из гуляющих, невысокая обладательница иссиня-чёрных волос, одетая по последней моде в тончайший ионийский хитон под голубым химатионом, вдруг указала на Женю и воскликнула:

—   Анагора, взгляни!

У этой самой Анагоры были на диво стройные ножки в сандалиях с узкими позолоченными ремешками. Гра­циозной походкой приблизилась она к помосту — и не­брежным движением пальца заставила торговца вытол­кать Корнецкую вперед, при этом приказав:

—   Обнажи её.

«Ну вот. Опять. Нудисты несчастные...» Однако возражать не приходилось. Анагора внима­тельно осмотрела живой товар и обернулась к спутнице:

—   Клянусь Уранией, такой золотоволосой хризакомы не встретишь даже среди лакедемонянок. А сколь хо­рошо тело! Для этих прелестных чаш наслаждения едва ли нужен мастодетон — повязка грудная! Её тело подоб­но амфоре, до края наполненной живительным черно-си­ним вином! Во имя Афродиты, Леэна будет довольна!

«Она что, совсем дура? Не понимает, что нельзя на­хваливать то, что хочешь купить?.. Сейчас он такую цену заломит...»

Говорившая между тем взглянула на хозяина:

—   Какова же цена?

Товарно-денежные отношения, как им и положено, тут же явили себя во всей красе. У Жени даже слегка ёкнуло сердце. Да, она кое-что слышала о вольных за­бавах благородных древнегреческих женщин... Однако ей показалось, что эти особы всё же вряд ли устроят ей полномасштабный «хентай» с наручниками, тисками и длинными иглами. Ура! Анагора выложила деньги без колебаний. Узнала имя своего приобретения — и подала Жене руку, чтобы свести её с помоста в знак обладания. И уже через полчаса повозка остановилась перед сложенной из камня оградой, за которой в глубине сада виднелись чистые белые стены.

Вокруг дома высились исполинские кипарисы. Раски­дистые платаны отбрасывали густую тень. В воздухе ви­тал ни с чем не сравнимый аромат роз. «Ну да, а на заднем дворе пороли невольников...» По крайней мере, так ут­верждал учебник истории. А может, не учебник, а какое-то фэнтези якобы про древнюю Грецию, поди сейчас вспом­ни. Женя успела вообразить, как состарится в рабстве под этими вот платанами. В глазах немедленно защипало. Но тут навстречу выбежала девушка, и Анагора приказала ей:

— Позаботься о новой рабыне.

Та почтительно улыбнулась хозяйке и потащила Корнецкую на кухню.

В доме чувствовался достаток. Коротко остриженная смешливая повариха молча выставила перед Женей хо­лодную рыбу в остром соусе, сыр и миндаль, разложила ещё тёплые псестионы — ячменные пирожки с мёдом, за­жаренные в масле. И, подмигнув весёлым глазом, напол­нила чашу неразведённым кипрским. У варваров ведь, ка­жется, принято пить вино именно так?

Когда Корнецкая наелась до отвала, ей нагрели воду в большом медном котле. Всё та же девушка помогла новенькой как следует вымыться, а потом отвела в ком­нату и указала на соломенный тюфячок. Изъяснялась она всё больше жестами, видимо полагая, что хозяйское приобретение аттическим не владеет. Впрочем, у Жени и не было особой охоты ни с кем разговаривать. Она провалилась в благодатное небытие сна, не успев даже загадать о заветном: вот бы проснуться у себя дома перед телевизором, показывающим исторический фильм...

Когда её разбудили, стоял вечер следующего дня. Сквозь широко распахнутые ставни внизу открывался вид на белые улочки Керамика, из-за Акрополя возвышалась гора Ликабетт, а Пирейская дорога струилась жёлтой змеёй между холмов к Афинской гавани.

—   Поспеши, тебя госпожа зовёт!

Кажется, начиналась рабская жизнь... С порками на заднем дворе и булавками, вколотыми в грудь. Корнецкая едва успела плеснуть холодной водичкой в лицо. Слу­жанка повлекла её во внутренние покои и в спальной комнате заставила преклонить колени у невысокого ложа Анагоры.

Та красовалась на нём полностью обнажённая. То есть не красовалась, а явно пребывала в самом естественном для себя состоянии. Заставив Женю скинуть грязную, сплошь порванную эксомиду, она долго рассматривала совершенное тело своей покупки, затем приблизилась и, велев подняться, спросила:

—   Кто ты по крови?

—  Я из далёкой северной страны... — по-прежнему не понимая, как это ей удаётся, отозвалась Корнецкая на древнем аттическом наречии. Ласковые пальцы хозяйки вдруг коснулись её сосков, и Анагора произнесла нараспев:

Нежный огонь разливается в моей груди,

когда я вижу тебя,

и с душой, полной сомненья,

я безмолвствую...

«Ох, мама мия. Вляпалась. Лесбиянка...» Однако Анагора отстранилась, глядя на неё с любова­нием и печалью, как на нечто желанное и недостижимое.

—  Ты действительно прекрасна, «хорошо рождённая» (Так переводится с греческого имя «Евгения»). Но испить тебя навряд ли суждено мне, ведь ты — мой дар пленительной Леэне, чье тело обнимали руки десятой музы, самой божественной Сафо...

«Сафо? Сафо... Это случайно не та, которая...»

По всему получалось — именно та. Во веки веков про­славившая остров Лесбос и всё, что с ним связано. Анагора достала небольшую шкатулку, и Женя скоро убеди­лась, что кое до каких знаний древних нам в самом деле ещё расти и расти. По крайней мере, всякие там «Шанели» и «Живанши» отдыхали наверняка. И то, что играю­чи сотворила с её телом Анагора, современным мастерам эротического макияжа не приснилось бы даже в самом завистливом сне...

— Да, мастодетон тебе точно не нужен. — Анагора вы­брала из своего платья нежно-зелёный хитон из тончай­шей индийской ткани, удивительно оттенивший волосы Корнецкой. Надела поверх него на Женю серый химатион и, застегнув пряжку на левом боку упакованного по всей форме подарка, принялась собираться сама.

Солнце уже исчезло за вершинами величавых кипа­рисов, когда запряжённая парой повозка весело покати­лась сквозь вечернюю прохладу афинских улиц. Скоро хозяйка с невольницей уже поднимались по широкой, выложенной мрамором лестнице в небольшой сад, в ко­тором цвели одни только розы. Цветы женской сущнос­ти, Афродиты и любви.

Входная дверь оказалась незапертой. Миновав про­ход, озарённый висевшим на бронзовой цепи лампио­ном, Анагора с Корнецкой оказались в ароматном сум­раке передней комнаты. Здесь их слуха достигли сладо­страстные женские стоны, отчетливо доносившиеся из спальни. «Ого. Кто-то даром времени не теряет...» — по­думалось Жене. Сексуальная ориентация у неё была — нечем похвастаться — сама что ни есть обычная, а значит, при мысли о лесбийской любви вроде полагалось испытывать ужас и отвращение. Странно, ни того ни другого почему-то не возникало.

Госпожа тронула её за руку и улыбнулась:

—   Сейчас Леэна отдаст пыл сердца своего, и мы зай­дем.

Действительно, скоро раздался крик страсти, а когда стоны затихли, Анагора за руку ввела Женю в неболь­шую спальную комнату, напоённую ароматами будора­жащих благовоний.

И вот тут, кажется, ужас и отвращение довелось ис­пытать самой Анагоре!

По крайней мере, она замерла и ошеломленно уста­вилась в сторону ложа. Потупившаяся было Женя не­медленно вгляделась туда же: караул, что ТАКОГО уви­дела там её весьма раскрепощённая госпожа? Окровав­ленный труп? Волосатого похотливого шимпанзе?

Оказалось — ничего особенного, по крайней мере по Жениным меркам. Освещённые тусклым светом однопламенного лампиона, там всего-то возлежали, обнявшись, меднотелая светловолосая женщина и широкоплечий об­ладатель густой, чёрной как смоль бороды.

—  Ты, ты... с мужчиной! — Рука Анагоры враз похо­лодела, поэтесса вздрогнула и пошатнулась, да так, что Корнецкой захотелось её подхватить. Леэна же, ничуть не смущаясь, мягко соскользнула на пол и приблизилась к вошедшим, неся с собой запах здорового тела, мускуса и утолённой страсти.

—   Не всегда трибада пребывает во власти Антэроса, временами ложится она на алтарь Афродиты! — Афи­нянка повела скульптурным плечом. — Вспомни, Анаго­ра, мою наставницу, великую Сафо, из-за любви к муж­чине кинувшуюся в море с Левадийской скалы! Видимо, в переводе на русский это было вроде при­зыва «не быть святее Папы Римского».

А Леэна качнула плавно крепкими бёдрами и продек­ламировала:

- Насколько было бы лучше, если бы наши сердца были вместе И передо мной не разверзались бы мрачные бездны! Ты так гордился этим сердцем, Фаон, ты говорил, Что природой оно создано для любви...

—  Дивные слова, Анедомаста-дерзкогрудая!  —  Под­нявшийся с ложа бородатый муж пылко глянул на Леэну, а та указала на него правильно очерченным подбородком:

—   Это Леонтиск, философ-орфик.  В душе его, где прежде безраздельно царила мудрость Персефоны, недав­но поселились Афродита с проказником Эротом. И, дабы обрести былую ясность мыслей, незатуманенных страстя­ми, он по закону аналогий врачует подобное подобным. То есть ныне ведет себя как истинный теликрат: замани­вает женщин в сети и разбивает их наивные сердца...

—   О, Мелибоя, услада жизни моей! — полушутя ото­звался философ. — Теперь я буду верен только тебе!

—   Скажи мне скорее, кто эта Тельгорион-очаровательница, что стоит рядом с тобой, Анагора? — спросила Ле­эна. — Глаза её подобны глубинам Эгейского моря, на гу­бах поцелуев желанье живёт, а шея подобна мраморной колонне!

—   Это мой дар тебе, Панторпа — дающая наслажде­ние... — Прекрасные глаза Анагоры внезапно увлажни­лись слезами. — Быть может, ты найдёшь в ней то, чего я не смогла отдать тебе, желанная...

И, не в силах сдержать рыданий, она стремительно бросилась к выходу. Было слышно, как через минуту помчалась прочь её повозка. —  Ах, моя бедная, чувствительная Анагора...

Впрочем, Леэна уже вновь улыбалась. Узнав, что пода­рок зовут Евгенией, она заставила Корнецкую выпить не­разведённого ярко-розового сирийского вина, потом при­нялась бережно раздевать её, словно разворачивая заку­танную в шелка хрупкую драгоценность. Когда на Жене остались только сандалии, Леэна повернулась к Леонтиску:

—   Проверим, философ, меру твёрдости слов твоих и нерушимость любви!

Она вышла и, вскоре вернувшись с двухпламенным лампионом, ярко осветила почти не тронутое загаром те­ло своей новой рабыни.

—   Взгляни, Леонтиск, сколь пленительна грудь, по цвету подобная пене морской, ты на бёдра взгляни - они бархатисты и формой своею чудесны, а лоно, стыд­ливо укрывшись меж ними, готово, как ножны, принять твой, о муж, в небо вздыбленный меч...

На секунду замолчав, она вдруг подтолкнула Корнец­кую к философу:

—  Я дарю тебе её, непостоянный. И клянусь во имя Урании, что навряд ли бессмертные Боги дадут тебе си­лы противиться чарам Эрота и помнить о клятвах лю­бовных своих...

«Приплыли. А ещё говорят, что подарки нельзя пере­даривать...»

Леэна рассмеялась с неожиданной горечью, а Леон­тиск, всё пристальнее всматривавшийся в Женю, вдруг вскочил и, подойдя, уставился на её упругий шелковис­тый живот. Потом протянул руку, и Корнецкая невольно напряглась: если у них тут поэтессы такие, то каковы же философы?.. Но оказалось, что влекло его вовсе не пре­словутое лоно, а территория чуть пониже пупка, где семь одинаковых по цвету и величине родинок располагались в виде созвездия Большой Медведицы. Необъяснимо оробев, философ благоговейно дотронулся рукой до её затылка. И вот наконец, внимательно рассмотрев рису­нок линий на левой ладони Корнецкой, он чуть ли не с молитвенным восторгом воскликнул:

— О, богоподобная! Три знака Харизмы на теле твоём!

И преклонил перед нею колени.

«Мама дорогая. Ну, попала... Ну, влипла...»

Брат-3

Говорят, во сне человеческий мозг переваривает ин­формацию, поступившую за день, так и этак крутит её, пытается лепить нечто на пробу, как из разноцветного пластилина. По этой причине нам могут присниться ва­риации на тему дневных переживаний, но в совершенно фантастической интерпретации.

Ещё говорят, будто во сне наши астральные тела от­деляются от физических и устремляются в путешествие. И куда, в какие миры занесут их дующие на тонких пла­нах ветра, поди скажи наперёд. Управлять сновидческими путешествиями умеют только очень продвинутые лю­ди, не нам с вами чета.

И наконец, существует мнение, что во сне можно соприкоснуться с ноосферой — энергоинформационной оболочкой Земли, хранящей совокупные знания чело­вечества. Многие считают, что именно оттуда даруются нам неожиданные подсказки, уникальные встречи и ве­щие сны. Это — глобальная сеть, обходящаяся без про­водов и компьютерного «железа». Там есть всё: и про­шлое, и настоящее, и вероятное будущее. Вот только за­просто, как в Интернет, в ноосферу не заберёшься и по сайтам тамошним не погуляешь, дабы потешить празд­ное любопытство. Там ни тебе паролей, ни кодов, ко­торые можно «сломать», ни прочих препятствий, дос­тупных пониманию технократа. Пропуском туда служит нечто неосязаемое и не подлежащее измерению никаки­ми приборами. Огонь, мерцающий в сосуде. Напряжение духа, алчущего познания...

Ни к духовидцам, ни к экстрасенсам, ни к прочим чертознаям Юркан отродясь себя не причислял. И не стремился к тому. А слово «ноосфера» если и слышал, то сугубо краем уха, весьма мимолётно. Он даже снам, способным затмить любое кино, до сих пор как-то особо не был подвержен. Что повлияло на него? Жизнь рядом с покорёженным «Гипертехом»? Натахины «картинки» в пруду? А может, сегодняшнее общение с Виринеей и опасная близость дыры, возникшей непосредственно на глазах?

Как знать...

Правильно же выразился много лет назад фантаст Ро­берт Желязны: «Кто на кого напал, было неясно. Ясно было только, что бой проигран». Астральное, ментальное, эфирное или какое там ещё тело Юркана, едва успев себя осознать, ощутило чуждое присутствие — и рефлекторно спряталось подальше от недружественных глаз, метнув­шись за колонну. Этот рефлекс Юркан привёз с афган­ской войны, тот не подводил его там, не подвёл и теперь.

Колонна была толстая, надёжная, из полупрозрачного камня, смахивавшего на дымчатое стекло. Внутри камня змеились, преломляли свет слои и прожилки. Колонн бы­ло много. Они стояли по всему периметру зала и поддер­живали его своды, наверняка тяжёлые, сплошь покрытые мозаикой. Мозаика очень реалистично изображала звёзд­ное небо, по крайней мере, Большую Медведицу Юркан опознал сразу. По барабану купола расположились все двенадцать знаков Зодиака. Откуда лился яркий свет, поч­ти не дававший теней, Юркан так и не понял (Здесь, как и в главе «Первый сон Вирииеи Павловны» (в предыду­щей книге данного повествования), авторы ни в коей мере не претендуют на какие-либо религиозно-исторические реконструкции, а на духовидче-скис откровения — и подавно. и посему трибунал был нелицеприятно обозван «судили­щем». Да ещё жреческим. То есть, уже по логике атеисти­ческой эпохи, на сто процентов заведомо несправедливым).

На полу, покрытом гладко отполированным перелив­чато-чёрным камнем, были отмечены стороны света. На западе, внутри круга колонн, виднелось возвышение, и там, за столом, сидели пятеро мужчин.

Человеку свойственно ассоциировать фиолетовый цвет с высшей мудростью, причём мудростью государственной. Отсюда знаменитая «порфира» светских и духовных вла­дык. Умных книг, где об этом было написано, Юркан не читал, но, видимо, их авторы не ошиблись в своих рас­суждениях. Сновидец с первого взгляда сообразил, что оказался в присутствии величайших авторитетов то ли некоей религии, то ли какой-то державы.

И они, эти авторитеты, собрались в своём зале на суд. Причём судили не простого воришку, стырившего чужой кошелёк, а такого же государственного человека, как ми­нимум ровню себе!

Давным-давно Юркану довелось смотреть по тогда ещё чёрно-белому телевизору фильм-спектакль по опере «Аи­да»... В перерывах между действиями зачитывали либрет­то, так вот, Юркану почему-то завалилось в память назва­ние одного эпизода: «Судилище жрецов». Имелся в виду суд над Радамесом. Молодой полководец разболтал воз­любленной — как теперь выразились бы, дочери лиде­ра непримиримой оппозиции, — военную тайну Египта, за что и был осуждён. Однако по логике оперы «находке для шпиона» полагалось безусловное зрительское сочувствие,

Мог ли думать Юркан, что однажды окажется зрите­лем на подобном мероприятии, да не на театральной по­становке с загримированными артистами, а в самом что ни на есть реалити-шоу? И, что самое смешное, он опять примется активно сочувствовать «государственному из­меннику», засаженному в железную клетку?

Наверное, дело было в почти сверхчеловеческой мощи и благородстве, коими дышал весь облик «изменника». В отличие от коротко остриженных судей он был длин­новолосым: снежно-белые пряди спадали на широкие пле­чи, подчёркивая глубокую синеву глаз под стрельчатыми бровями. Он сидел на полу и был весьма просто одет — в красную куртку и свободные штаны чуть более тёмного тона, только ноги кутало нечто вроде шубы из опять-таки белого искристого меха. Позади клетки правильным полу­кругом расположились пятеро могучих меченосцев, зако­ванных в медные латы. Все они были глухонемые от рож­дения. Не пристало носящим хиарэну (Хиарэна — в зороастризме божественная благодать, отмеченность, харизма. Здесь понимается как врождённая предрасположенность к тому или иному жизненному пути) воинов внимать происходившему ныне во Храме Справедливости.

Ведь сегодня здесь судили родного брата царя.

Сам повелитель могучего Хайратского царства сидел на простой деревянной скамье сбоку от судейского по­моста. И на лице его, таком же красивом и выразитель­ном, как у пленника в клетке, читалась решимость, сме­шанная со стыдом.

Женщин в зале правосудия не было. Их удел — хра­нить духовный огонь, направляя мужчин по пути доброты, но властью над жизнью и смертью они обладать не должны. Женский разум опутан бременем чувств и от­того к должному беспристрастию не способен.

Зато по сторонам света размещалось ещё несколько мужчин в цветных одеяниях. Как скоро выяснилось, это были обвинители.

—  Встань, Кратаранга.

Бородач в багровой хламиде, сидевший на юге, сделал знак рукой стражникам, но подсудимый не стал дожи­даться, пока его ткнут остриём меча, и встал сам, выпря­мившись во весь рост. Рост оказался гигантским.

—  Именем Ахура-Мазды («Господь Мудрости», высшее Божество в зороастрийской религии), при рождении давшем мне право это, — продолжал бородач в красном, — я тебя объ­являю виновным  в  самом  страшном  грехе,  за кото­рый прощения нет, — в мужеложстве. На потомков тво­их деяние это возложило родовое проклятье, но, на то не взирая, ты новый грех совершил: приблизился к жен­щине и взял силой её. — Говоривший глянул на судей­ский стол. — По законам хайратским преступник досто­ин оскопления и мучительной казни. Так сказала мне совесть.

«В белом плаще с кровавым подбоем...» — вплыло от­куда-то в память Юркана.

Тем временем поднялся обладатель оранжевого одея­ния, размещавшийся в северной стороне зала. Голос его был низок и, подхваченный акустикой зала, загрохотал оперными перекатами.

—  Именем Зурвана («Время». В зороастризме был период так называемой «зурваиитскои ереси», когда это Божество почиталось главнейшим) невыразимого, — говоривший воз­дел руки к небу,— благодатью великого Ахура-Мазды дав­шего мне право это, я тебя обвиняю, Кратаранга, в применении хварэны, дарованной тебе при рождении, на благо Ангра-Маинйю Ненавистного!

«Кого, кого?..» — Юркан понимал происходившее с пятого на десятое, но жгуче хотел разобраться. И чему, спрашивается, его поколение учили на школьных уроках истории? Вдалбливали про каких-то жирондистов, луд­дитов и, Господи прости, санкюлотов. Вот спасибо-то, пригодилось!

—   Исследуя силы, положенные в основание сущего, ты нарушил запрет и вторгся в познанию не подлежа­щую область. Дерзко проник ты в основы живого и со­творил чудовище, в сердце вселяющее страх с отвраще­нием, — разумную суку!

Говоривший проглотил слюну, а «шуба» на полу клет­ки вдруг зашевелилась и, поднявшись на лапы, оказалась собакой. Очень большой и очень красивой, похожей на среднеазиатскую овчарку. Была ли она в самом деле ра­зумна, понимала ли, что речь шла о ней? Так или иначе, она встала рядом с хозяином и подсунула голову ему под руку, как бы говоря: «Я с тобой, Кратаранга. Всё будет хорошо...»

—   В гордыне своей ты уподобил себя дочери Зурвана, Вакшье, и, на запрет не взирая, по воле своей поки­дал Зурван-карана, разматывая времени нить с другого конца! — Обладатель оранжевой хламиды повернулся к судьям и заключил: — По законам хайратским преступ­нику надлежит быстрая смерть. Так сказала мне совесть.

«Во ребятки дают. Теперь только дождаться тьмы, пришедшей со Средиземного моря...»

Юркан услышал, как сидевший в самом центре су­дейского стола спросил:

«Злой Дух», изначальный соперник благого Ахура-Мачды. —  Скажи, Кратаранга, зачем ты захотел, чтобы ска­мья защиты была свободна?

И он указал на пустующие места у подножия помоста. Кратаранга презрительно рассмеялся:

—  Как могут низшие понять поступки и устремления отмеченного царской хварэной? Как могут они обвинять его или защищать?

С этими словами он распахнул одежду, обнажая мо­гучий, с выпуклыми мышцами торс, чтобы все собрав­шиеся могли узреть знаки высшей человеческой отме­ченности. Уж наверное, порфироносные авторитеты ви­дели эти знаки далеко не впервые, но впечатление всё равно было явно не слабым.

—  Признаю справедливым лишь суд царей! — Крата­ранга насмешливо глянул в сторону владыки Хайрата. — Что ж, братец, отними мою жизнь, только вспомни вна­чале, как я спас твою в великой битве у Солёного озера. А вам, служители закона, скажу так. — Он гордо повёл подбородком в сторону судейского стола. — Скажу, что мужеложство никогда не манило меня. А что касается остального — вся моя вина в том лишь, что ум мой дер­зок, а душа не ведает страха! Для чего свыше ниспослан нам разум, если не ради того, чтобы дерзко к тайнам стремиться?

Юркан уже сообразил: бытовавшими здесь приёмами красноречия этот человек владел виртуозно. Что такое «хварэна», которую тут без конца поминали, разобраться сновидец ещё не успел. Но если она имела хоть что-то общее с «харизмой», набившей россиянам оскомину в политических баталиях нашей собственной недавней ис­тории, — можно было не сомневаться, что Кратаранга и без специальных защитников как нефиг делать перетя­нул бы на свою сторону любой суд. Если бы только ему дали полностью высказаться.

И если бы оный суд был хоть сколько-нибудь спра­ведлив...

Ну так судилище каких-то древних жрецов, что с него взять. И лично царь в качестве полновесной гири на весах местной Фемиды. Вот владыка Хайрата властно взглянул на судейских, и все пять оживившихся было физиономий сразу сделались постными.

Поднялся верховный судья и раскатисто произнёс:

—  Кратаранга, родич царский, в оглашённом повинен и достоин медленной смерти.

«Ну, братан, действуй! — мысленно воззвал Юркан к осуждённому. — Откуси я собственную голову, если ты запасного варианта не приготовил!»

Кратаранга, ни дать ни взять, услыхал. Его зрачки внезапно закатились под лоб, всё тело охватила крупная дрожь, и, бешено закричав, он плашмя рухнул на пол.

—  Аааа-ыыыы...

Тело осуждённого выгнулось дугой, потом судорожно забилось, изо рта пошла пена. Белая сука с жалобным воем заметалась по клетке. Было слышно, как голова царского брата ударялась о металл прутьев.

Верховный судья подал знак меченосцам.

Один из них отомкнул замок, двое других наставили оружие на собаку. Но, как выяснилось, не её им следо­вало в первую очередь опасаться. Воин, склонившийся над Кратарангой, даже не успел вскрикнуть, когда палец «припадочного», пройдя сквозь глазницу, глубоко вон­зился ему в мозг. В этот же миг сука змеёй нырнула под наставленный меч и опрокинула второго стража. Крата­ранга выскочил из клетки и уже расстёгивал пряжку по­яса, который ему оставили, видимо, из уважения к цар­ственному происхождению. Пояс, распрямившись, превратился в меч, и стало понятно, почему его прохлопали воины, уж точно поднаторевшие в обыске узников.

Это был не вполне обычный клинок. Вместо перели­вов какого-нибудь коленчатого булата прямо от рукояти начиналась узкая туманная полоса. Кратаранга стреми­тельно описал этой полосой обратную восьмерку, летя в прыжке навстречу ошарашенным меченосцам.

—  И-и-и-и-ить!

Меч с лёгкостью прошёл сквозь оружие и доспехи врага. Пока мгновенно обессилевшее тело стражника ва­лилось на полированный камень, бывший узник успел снести головы ещё двоим. Последний охранник — тот, что попал на зубок суке, — катался по полу, зажимая ладонями пах.

Не обращая внимания на его истошные вопли, Кратаранга легко вспрыгнул на судейское возвышение и махнул туманным клинком вдоль стола. Вот вам, судьи неправед­ные! Хайратский царь рухнул в кровавую лужу возле по­моста, сбитый сильным ударом ноги. Обвинитель в крас­ном бежал к выходу, его лицо было изжелта-серым, а рот распахивался для крика. Кратаранга со свистом метнул клинок ему в спину, и крик так и не прозвучал.

Сука подошла к обвинителю в оранжевом — единст­венному, кто не двинулся с места, — и с интересом об­нюхивала края его одеяния. Кратаранга оглянулся на не­го и велел:

—   Подойди.

Быстро вернув в руку меч, он приставил туманное остриё к горлу брата и посмотрел в глаза обречённо по­дошедшему служителю закона.

—  Ты не солгал, в тобою сказанном я грешен, но, пока вы здесь совещались, приблизился к вам Обман­щик. Слушай же дальше. Он чуть-чуть пошевелил пальцами, удерживающими рукоять. Меч коснулся плоти, и было что-то такое в этом лёгком прикосновении, что владыка Хайрата забился в кровавой луже, а Кратаранга прошептал:

—  Признайся, ведь ты всегда стремился к мужчинам, но, называясь при этом именем моим, греха не ведал. Ну?

Он нажал чуть посильнее, и царь хрипло вскрикнул:

—  Да, брат мой, это правда! Это правда!

—  Так же было и с той женщиной! — Кратаранга не отводил клинка, и владыка Хайрата громко выдо­хнул:

—  Да, брат, это так! — Внезапно гримаса ненависти перекосила его крупное бородатое лицо, и он закричал: -Убей меня! Ну же, убей! Двоим нам жизни не будет!

—   Будь ты проклят, подлый убийца. Кратаранга что-то сделал с мечом, отчего тот потерял туманное очертание и вновь превратился в гибкую ме­таллическую полосу. Беглец опоясался им и, подозвав собаку, направился к массивным бронзовым дверям.

Юркан хотел было последовать за ним, но, пока он соображал, видят ли его здешние жители, — пока на это вроде бы ничто не указывало, — поверженный царь про­ворно приподнялся на колено... и, неведомо откуда вы­хватив длинный изогнутый клинок, вонзил его за ухо оранжевому обвинителю. До Кратаранги ему было, ко­нечно, далеко, но на своём уровне и он был очень не­прост. Вот он достаточно хладнокровно прислушался, а потом с громкими криками кинулся звать стражу.

Похоже, убирать опасных свидетелей было принято у всех народов и во все времена...

Невесомо скользя над черно-переливчатым полом, Юр­кан поплыл следом за Кратарангой. И правильно сделал: исторический боевик продолжался. У самого выхода из дворцовых ворот к беглецу ки­нулись вооружённые личности, одетые в угольно-чёрные хламиды. Это были избранные среди носящих хварэну воинов — личная охрана владыки Хайратского. Но даже лучшим из лучших не по силам оказалось остановить Кратарангу. Одного воина царский брат уложил ударом ноги, другого рассёк до самых печёнок. Третьего вынесла из седла белая сука, молча взвившаяся в высоком прыжке.

Просвистели мимо смертоносные пернатые стрелы... Стражники, которые их выпустили, без сомнения, попа­дали за сто шагов в маленькое колечко, но Кратарангу хранили высшие силы. Он мигом оказался в опустевшем седле — и, сжав пятками лоснящиеся вороные бока, по­гнал жеребца по песчаной дороге, к дубовым рощам на морском берегу.

С шумом бились волны о камни, выглаженные водой, солёный ветер развевал белые, точно снег, волосы всад­ника. Летела возле хозяйской ноги стремительная разум­ная спутница...

Тут сновидение сделало некоторый скачок, какой бы­вает в кино, когда режиссёр не хочет утомлять зрителя перипетиями долгой погони и всеми ухищрениями пре­следуемого. Юркан вздрогнул и обнаружил, что уже на­ступил вечер. Может, даже несколькими сутками позже. Спешенный Кратаранга с собакой — оба до предела из­мученные — плелись даже не по неприступной горной тропе, а по самому что ни есть туннелю, проложенному в толще скалы и наверняка страшно секретному.

Здесь было почти совершенно темно, только из отверс­тий, пробитых там и сям наверху, падали лучики света.

Вот Кратаранга остановился перед массивной камен­ной плитой, загораживавшей проход, и особым образом постучал... Раздался глухой скрежет, многотонная махина плавно сдвинулась в сторону. Стали видны железная решётка и стоявший за нею человек в капюшоне, кото­рый о чём-то спросил усталого путника. Кратаранга на­чертал в воздухе некий знак и назвался. Решётка скрип­нула: его пропустили.

Ещё несколько шагов, и... Человек и собака вышли в совершеннейший рай. Они стояли посреди огромного цветника, разбитого на горной террасе.

Хайратский царевич явно был здесь не впервые. Не­смотря на усталость, он быстро зашагал по дорожке, вы­ложенной разноцветными кусочками камня, и вскоре при­близился к еле заметному проходу вглубь скалы, перекры­тому дверью. Похоже, здесь его ждали... Дверь открылась навстречу, пропуская Кратарангу в небольшой зал, осве­щённый факелами. Возле стен по сторонам света разме­щались фигуры стражей Вечности, соответствовавшие че­тырём формам времени, а в центре возвышалась статуя их повелительницы Вакшьи — всесильной владычицы судеб.

Этот зал чем-то напоминая тот, откуда с боем вырвал­ся Кратаранга. Конечно, он был оформлен намного бед­ней и в то же время выглядел... гораздо более настоящим. Юркан по-прежнему ни бельмеса не понимал в местной религии, но разобраться, где истинная святость, а где — пустая золочёная шелуха, по силам даже невежде.

Навстречу Кратаранге уже спешил из полумрака не­высокий седобородый человек в простой белой одежде и высокой войлочной шапке, похожей на шлем с боко­винами. Он держал в одной руке пучок прутьев (Это «барэсмак», ритуальный пучок травы или прутьев, символизи­ровавший ]х>дство и единство всего живого на свете). Сука сразу ткнулась мордой ему в ладони, приветствуя стари­ка, как доброго друга.

 Кратаранга опустился на колени...

—  Что делать мне теперь, мудрейший? — спросил он очень тихо. И добавил виновато: — Я ещё и внёс сквер­ну в сей храм, войдя с обагрёнными кровью руками...

Старец, невесело кивнув, возложил руку на его темя и некоторое время молчал, как бы к чему-то прислуши­ваясь. Потом негромко проговорил:

—  Скверну ты внёс, но ничтожна она перед ликами Высших. Воистину, имя твоё вписано в свиток судеб... Доколе жив брат твой, смерть стоит у тебя за спиной. Уходи.

Кратаранга вскинул глаза, а старец добавил:

—  Тропою Зурвана.

Кратаранга вздрогнул всем телом и хотел что-то ска­зать, но седобородый поднял руку:

—   Предначертание должно исполниться. Сегодня ты сохранишь разум тем, кто после сохранит будущее.

«Ну вот, ещё один жрец пошёл загадками говорить, — подумал Юркан. — Эй, любезный, нельзя ли выражаться понятнее?»

И прирос к полу, когда старец вдруг поглядел в его сторону и — Юркан мог бы поклясться — со значением подмигнул...

Вот он надел на палец Кратаранге перстень из жел­товато-зеленого металла, в котором, переливаясь, играли гранями два кристалла — кроваво-красный с небесно-го­лубым. Они вместе приблизились к фигуре стража бу­дущего — Тиштара. Отодвинулась занавесь, открывая на стене большое круглое зеркало... И начались спецэф­фекты! Седобородый повернул статую Вакшьи лицом на восток. Поверхность зеркала перестала отражать убран­ство храмового зала и сделалась матовой, потом из цент­ра начали разбегаться волны, и вот наконец распахнулся проход в коридор с бешено вращающимися радужными стенками!

«Где-то я такие радуги уже видел, — вспомнилось Юркану. — Э, погодите-ка, а это случаем не?..»

Старец обнял Кратарангу, как сына.

—   Береги себя, — шепнул он ему на прощание. — Пом­ни, тебе предстоит познать деву, бесскверную духом и те­лом, дабы состоялось рождение величайшего из мужей -Хозяина Старых Верблюдов (Буквальный перевод имени «Заратуштра». Как полагают ученые, это было скорее «низкое имя» — защитное, охранительное прозвище великого пророка и основателя самой древней из мироиых «религий откровения» — зороастризма. Эта религия, возникшая около 3500 лет назад в азиатских степях, сохранилась в живой традиции и до сих пор. Зороастризм, в част­ности, предписывает своим последователям «добрые мысли, добрые слова и Добрые дела», абсолютную честность и чувство глубокой ответственнос­ти за окружающий мир). Помни: срок сей уже бли­зок...

Кратаранга нагнулся и подхватил на руки собаку. Его верная защитница весила, наверное, пуда четыре, но Кра­таранга держал её без видимого труда. Более не медля, шагнул он в радужный коридор и мгновенно скрылся из виду... а буквально через секунду на том самом месте, где он только что стоял, возник плотный кривоногий мужик в серой утеплённой форме, изготовленной, вне всякого со­мнения, в Санкт-Петербурге начала двадцать первого века.

—   Ёшкин кот, — прошептал этот мужик абсолютно по-русски, изумленно тараща глаза. — Ёж твою сорок, да никак Эрмитаж?..

Юркан судорожно дёрнулся всем телом и проснулся, пулей вылетев из астрального, ноосферического или ка­кого там сна. Ещё бы ему было не вылететь!

Это вам не судилище древнехайратских жрецрв, не по­единок на туманных мечах и не чудеса в храме непонятных Богов, это было кое-что существенно круче. В ново­прибывшем Юркан безошибочно опознан майора мили­ции, бывшего участкового, а ныне командира «красного-ловых» — Андрона Собакина...

Пиф-паф, ои-ой-ой...

Ну и что хорошего дала человеку урбанизация? Кото­рую, помнится, в пресловутые тоталитарные годы нам ещё и преподносили как показатель развитости того или иного государства?.. Вот уж благо так благо, спасибо большое. Каменные джунгли, рост преступности и сплошная беда с экологией. Вернее, с её отсутствием. Современному чело­веку, покончившему с наследием прошлого, больше подо­бает не призыв к урбанизации, а демократический лозунг: «Любите природу, мать вашу!»

Семён Петрович Хомяков был человеком современ­ным. Он обитал вдалеке от дымящей промышленности — далеко за городом (хотя какое «далеко» для стремитель­ного «Мерседеса»?), в уютном коттедже, укрывшемся сре­ди сосенок и берёзок Карельского перешейка. В девянос­тые годы питерские мафиози понастроили шестиэтажных особняков с лифтами, подземными гаражами и чуть ли не вертолётными площадками на крышах. Семён Петрович так высоко не заносился. Его скромный домик насчиты­вал всего-то четыре этажа.

Некогда познавший тяжкое детство, Семён Петрович привык довольствоваться малым. Затевая это строитель­ство, он не стал гнаться за показным шиком и всякими неправдами добывать кусок престижной земли где-ни­будь в Сестрорецке или Разливе. Престиж — оно конеч­но, да. Но что за радость отгораживаться каменной стеной если не от злобствующих соседей, то от трассы, по которой, сотрясая окрестности, круглые сутки несутся ревущие автомобили?.. Семён Петрович предпочёл уеди­нение и тишину.

Ради этой тишины через лес протянули несколько километров персональной бетонки — до самого Примор­ского шоссе. А чтобы надёжнее обеспечить «папе» уеди­нение и покой, пару гектаров соснового бора огородили колючей проволокой, подключённой к системе «Кактус». До смерти не убьёт, но впечатлит на всю оставшуюся жизнь.

Надо же Семёну Петровичу хорошенько отдохнуть, надо же ему набраться сил перед баталиями в Законода­тельном собрании и иными делами, ещё более важными?

Обязательно надо.

Особенно перед делами вроде сегодняшних, намечен­ных на поздний вечер и ночь...

Нынче Семён Петрович тоже улёгся только под утро, а посему позволил себе встать не особенно рано, часа в два пополудни.

Сразу после сна есть ему никогда не хотелось. По­мнится, в школе их в обязательном порядке пичкали го­рячими завтраками. И тоже выдавали это издевательство за какой-то, мать его, показатель. Может, потому-то Се­мён Петрович только до седьмого класса и смог дотер­петь?.. Ну что ж, теперь он был сам себе голова. Никто не решал за него, как ему завтракать. Размяв вилкой жел­товатый кусок сметаны на рассыпчатых пластинах творо­га, он запил получившуюся благодать кофе по-бедуин­ски (турку подшлёпывали ладонью ровно четыре раза, не больше и не меньше, — так он любил), заел свежей хур­мой... Посидел немного, глядя в окно, потом облачился в любимую шубу из чернобурой лисы и вышел наружу. Сюда не докатывалось пагубное влияние дымки, ко­торую Семён Петрович про себя числил ещё одним со­мнительным благом урбанизации. В карельском лесу ца­рила вполне нормальная зима с пушистым снегом и кре­пеньким, градусов на пятнадцать, морозцем. Сейчас небо было ясное, но холодный фронт протащил перед собой изрядную полосу тумана, осевшего густым инеем куда только можно, и деревья с кустами стояли выкованные из серебра.

Семён Петрович предпочёл бы любоваться этой красо­той сквозь двухкамерный стеклопакет, но врач настаивал на каждодневных прогулках, а врачей надобно слушать. Заботливо расчищенная дорожка петляла по личному хомяковскому сосняку. Под тёплыми белыми валеночками поскрипывал снег, и Семёну Петровичу вспоминался про­шлый год в Оренбурге. В честь сходняка местные лю­ди нормально «заблатовали вертушку» — и махнули в казахские степи пошмалять из автомата Калашникова по всему, что шевелилось в ярких лучах прожекторов... Вис­лые щёки депутата, зарумянившиеся от морозца, шевель­нула лёгкая улыбка. Не придётся ли ему ностальгически вспоминать ту охоту, да и нынешнюю прогулку по карель­ской зиме, где-нибудь в беломраморном дворце над Тиб­ром, в промежутке между гладиаторскими боями и вечер­ним праздничным пиром?..

Позади него, метрах в двадцати пяти, ненавязчиво при­сутствовала охрана, а в сторонке, между деревьями, прямо по сугробам хаотически блуждал Вольтанутый. Иногда Семён Петрович серьёзно задумывался, не косит ли этот человек под юродивого, больно уж осмысленные и зоркие делались у него временами глаза. Однако обманщик уже давно хоть на чём-нибудь, а попался бы. Хомяков в людях понимал, его было нелегко провести. Но Вольтанутый не попадался, и «папу» брали сомнения. Стал бы мужик в здравом уме так вот шастать туда-сюда с полными ботин­ками снега, якобы собирая грибы. И прикид свой стрёмный махнуть на лепиху нормальную так и не пожелал... Нет, всё-таки больной он. С тараканом в башке. Ну и хрен с ним, не важно. Важно то, что понта от него немерено. Вспомнив в очередной раз ресторанные сетования чекиста о научных непонятках вокруг «Гипертеха», Семён Петро­вич вновь улыбнулся, на сей раз с жалостью и презрени­ем. «Так вам и надо, февральские. Не умеете вы с кадра­ми работать. А кадры, они, как мой дедушка Константин Алексеевич любил повторять, решают всё...»

Они и решали. Ведь самое главное в нашем деле что? Оперативность. Как только из дыры появляется подхо­дящий терпила безответный, надо сразу брать его на гоп-стоп и, не дожидаясь, Господи упаси, приезда отморозков «красноголовых», шмелём делать ноги. И возможно всё это стало только благодаря Вольтанутому. Хоть у него и тараканы бегают в калгане, а место, где клиент засветить­ся должен, засекает в шесть секунд, и пока, слава Богу, масть канает. Хотя, конечно, случаются проколы...

Вспомнив, как на прошлой неделе из дыры с рёвом вылетел саблезубый тигр и следом нарисовался десяток здоровенных волосатых мужиков с дубинами, Семён Пет­рович вздрогнул и, поёжившись, глубже натянул на щёки ушанку.

Сегодняшний промысел требовал должного психиче­ского настроя. Лучше думать о том, как на другой же день после тигра хомяковским подручным удалось заштопорить бобра в таком крутом прикиде, что с одного тюрбана набрался полный стакан разноцветных сверкаль-цев. Не говоря уже о драгоценном клинке с весёленькой надписью на древнеарабском: «Клянусь, смерть, я то зеркало, в которое будут смотреться враги». Мама дорогая, как он размахивал этим клинком, тараща безумные глаза, пока не ткнулся мордой в асфальт...

Между тем тропинка отсчитывала терапевтические по­вороты, и Семён Петрович почувствовал интенсивное вы­деление желудочного сока. Вздохнув, он свернул к полян­ке, где для него уже было установлено плетёное кресло, а между двумя костерками метался повар в безупречном колпаке. На одном костерке жарилась диетическая куроч­ка для «папы». На другом — бастурма из говядины, отта­явшей только в маринаде. Для окружающих.

У каждого есть свои маленькие слабости, которым не грех потакать. Семён Петрович любил обедать вот так, по-походному, заедая курочку салатом из свежих ово­щей. Если бы не предстоявший вскорости выезд, он бы ещё опрокинул кружечку имбирного пивка сорта lager, которое он в шутку называл «лагерным». Однако перед работой, как и за рулём, алкоголя он себе не позволял. Ни единого грамма.

Неспешно макая сочные куски в соус, Хомяков вне­запно заметил, что Вольтанутый ничего не ест, и, пома­нив его к себе, выломал румяный окорочок:

—   На, убогий, подхарчись.

—   Не. — Блаженный тут же заулыбался и, указав на догоравший   костерок,  доверительным  шёпотом  сооб­щил: — Дормидонтыч гриб жарить будет. Только вон то­му не говори...

И, прижав указательный палец к губам, повёл взгля­дом на повара.

Губы у него были вконец запаршивевшие, покрытые в уголках белым налётом.

Семёну Петровичу на миг вспомнилась зона, и в гла­зах его даже мелькнуло что-то похожее на человеческое... Но только мелькнуло. Он деловым тоном поинтересо­вался:

—   А почему дымка в лес не заходит? Или тебе её здесь не видно?

Вместо ответа Вольтанутый вдруг вскрикнул:

—  Дормидонтыч всё видит! — Метнувшись к краю поляны, он что-то выхватил из сугроба и через минуту вернулся с обломком сосульки, который, по-видимому, принимал за подосиновик. Снова улыбнулся и поведал так, словно разговор вовсе не прерывался: — Дымка там, где люди. Там, где хорошо, там дымки нет... — И, снова заверив: — Дормидонтыч дымку видит! — принялся на­саживать «гриб» на ветку.

«Может, в самом деле зажарит?» — невольно подума­лось Хомякову.

Примерно через час, уже в сумерках раннего зимнего вечера, массивные железные ворота в высокой бетонной ограде отъехали в сторону, выпуская колонну из трёх лоснящихся «Мерседесов».

В ведущем, «шестисотом», на командирском месте ря­дом с водителем сидел Дормидонтыч и приветливо пома­хивал ладошкой проносившимся за двойными стёклами ёлкам. Семён Петрович держал в свободной руке япон­скую рацию и от нечего делать изводил ведомые машины проверками связи. Уже на подъезде к Питеру, где-то в Ольгине, Вольтанутый вдруг замахал руками и почему-то радостно сообщил:

—  Дормидонтыч дымку видит!

Мощные тормоза «Мерседеса» тотчас же заставили летевшую машину буквально присесть. И весьма вовре­мя. На дорогу выскочил тощий мужик, его так трясло, что он едва мог говорить. Наконец сидевшие в иномар­ках разобрали: —  Дальше нельзя! Прямо передо мной грузовик про­валился!..

И, словно боясь, что ему не поверят, мужик всё по­казывал на свою пронзительно-жёлтую, чуть живую от старости «шестёрку».

—  Дормидонтыч видит...

Блаженный вытянул кривой, с траурной каймой под ногтем палец в направлении боковой улочки. Кавалькада послушно свернула и проползла опасное место, что на­зывается, огородами, царапая днищами по ухабам. Боль­ше помех на дороге не возникло, и скоро «Мерседесы» уже катились по городским улицам.

Их путь лежал в южную часть города. Довольно дол­го ничего не происходило, но как только машины опи­сали круг на площади Победы и вновь взяли курс к северу, Вольтанутый захлопал в ладоши:

—  Дормидонтыч знает, идут сюда!

Почти сразу в лучах фар вспыхнули радугой клочья уползающего тумана, и из них на проезжей части воз­никли две человеческие фигуры.

Это были широкоплечие мужики, не столько рослые, сколько мускулистые и определённо подвижные. Ли­ца обоих закрывали большие решётчатые шлемы. Один шлем был украшен высоким гребнем с пышным сул­таном. Обладатель султана прикрывался металлическим щитом и держал в правой руке короткий прямой меч. Его противнику защитой служила небольшая округлая бронзовая рамка, обтянутая бычьей кожей, а поражать врага он должен был серповидным клинком с наручем. На обоих бойцах были пояса, украшенные бронзовыми накладками, набедренники с поножами, и, вглядевшись, Семён Петрович благоговейно прошептал:

—   Мать честная, да это же гладиаторы! Всё, что имело отношение к древнему Риму, с неко­торых пор приобрело для него особую значимость. Сразу примерещился Колизей, белоснежный песок под ярким полуденным солнцем, пятна крови, рык львов... И, конеч­но, императорская ложа и дивный аромат свежего лавро­вого венка на его, Хомякова, челе...

Между тем бойцы, застигнутые перемещением в са­мой что ни есть боевой стойке, принялись бестолково топтаться по непривычно скользкому заснеженному ас­фальту. Сражаться друг с другом они, на горе Хомякову, явно передумали. Один из них снял украшенный султа­ном шлем и оказался белокурым юношей, почти подрост­ком. Он был бы даже красив, если бы не тупое, абсолют­но растительное выражение лица. Бессмысленно улы­баясь, уставился он в густо-синее послезакатное небо. Раскрыл рот и принялся ловить губами снежинки...

Зато его противник вдруг яростно вскрикнул и, ки­нувшись к «шестисотому», со всей дури рубанул мечом по отливавшему респектабельностью капоту. Хомяковская охрана, сбитая с толку необъяснимым молчанием «самого», остановить его не успела.

— Работаем! — очнувшись от древнеримского наваж­дения, яростно взревел в рацию депутат. Сейчас же по­слышались звуки, будто рядом кто-то быстро-быстро с силой захлопал в ладоши. Это мокрушники из третьей машины открыли бесшумную стрельбу из «Упыря» — новейшего спецназовского автомата.

Пули, способные вывести из строя самоходную уста­новку, легко прошили гладиаторские доспехи вместе с телами их владельцев. Сноровисто ободрав снаряже­ние с убитых, бандиты сорвались прочь во всю мощь мерседесовских двигателей, с визгом проворачиваемых колёс... Пролетев площадь с несостоявшимся Домом Советов и памятником Ильичу, именуемую в народе «Под кеп­кой», колонна двинулась дальше уже чинно, не привле­кая к себе нежелательного внимания. На углу Бассейной Семён Петрович остановил «шестисотый» и коротко при­казал телохранителю:

—  Выдь посмотри.

На носу «Мерседеса» вместо известной всему миру серебристой эмблемы виднелся безобразно искорёжен­ный металл.

—  Капоту хана, — почти сразу доложил телохранитель. «Не в жилу это, — провидчески подумалось Хомяко­ву. — Не в масть и не в кость...»

В этот самый момент беспечно, как на экскурсии, ози­равшийся Вольтанутый вдруг словно проснулся.

—  Дормидонтычу пиф-паф не нравится, — громко за­явил он.

Распахнул незаблокированную дверцу — и бросился бежать прямо по проезжей части.

Семён Петрович трезво оценил обстановку и без осо­бой паники скомандовал в рацию:

—   Эй, на двойке, затопчите юродивого.

Хотя внутренний голос уже подсказывал ему, что не­приятности по одной не случаются...

Вор должен сидеть в тюрьме!

Андрон Кузьмич Собакин ждал «подкидыша», кото­рый должен был отвезти его на службу. Пританцовывая на морозе, он нетерпеливо прохаживался туда-сюда на безлюдном углу Московского и Бассейной. Пять шагов туда, пять — обратно. Ему было холодно, однако тот факт, что на его бывшей земле вместо какой-нибудь за­блудившейся весны царила более-менее нормальная зи­ма, внушал оптимизм. Собакин поглядывал на тихо па­давший снег и чувствовал себя так, будто годовой ритм, не пожелавший сбиться из-за близости первоисточника дымки, был его личной заслугой.

Потом, как-то совершенно незаметно, его мыслями завладел дивный образ любимой подруги, ненаглядной Клавдии Киевны. На губах майора возникла мечтатель­ная улыбка, а взгляд утратил цепкую сосредоточенность.

Пребывая мыслями во внеземном, Андрон Кузьмич сбился с ритма «пять—пять» и начал спускаться по от­логому асфальтовому пандусу в подземный переход.

Он вздрогнул и вернулся к реальности, только когда по стенам перехода заиграли блики цветных проблеско­вых маячков.

— Царица Небесная, — спохватился майор, сообразив, что «подкидыш» может и уехать, не заметив его. И в этот момент до него с жуткой одновременностью дошли сразу две вещи. Первая: там, где он топтался у перекрёстка, никакого подземного перехода не было и в ближайшем будущем даже не планировалось. И вторая: больно уж многоцветными были отблески маячков. Прямо радуж­ными. То-то они сразу показались ему подозрительно знакомыми, только он это ощущение неправильно истол­ковал. Вовсе не маячки светили по сторонам, а те самые зловещие радуги, которые он каждую смену выслеживал на городских улицах. А стало быть, он вовсе не спускался по пандусу под Московский проспект. Он, чья нынешняя служба состояла в том, чтобы обнаруживать дыры и все­мерно ограждать от их воздействия идущих и едущих питерцев, умудрился сам, своими ногами забрести аккурат в такую дыру!

Зачем-то прихлопнув ладонью на голове форменную ушанку, майор рванулся было назад, но оказалось, что по­нятий «вперёд» и «назад» больше не существовало. Рав­но как, впрочем, «верха» и «низа». Всюду было только одно. Радужный, бешено вращающийся туман.

Андрон Кузьмич почувствовал, как наваливается не­сусветный, сулящий безумие ужас. Нет, не то чтобы он осознанно испугался чего-то. Или кого-то, способно­го таиться за неоновой вывеской этой вселенской неоп­ределённости. Майора Собакина, вооружённого и при исполнении, не так-то легко было испугать. Это дейст­вовала сама энергетика вневременного, внепространст-венного континуума, вовсе не предназначенного для пре­бывания существ из плоти и крови. Нечто подтачивало самые корни разума, разъедало его, как опасная кисло­та... Андрон Кузьмич ещё крепче прижал ушанку и уже собрался закричать смертным криком, понимая, что вот сейчас спятит, — но тут навстречу и мимо с невообра­зимой скоростью мелькнуло нечто большое, красное с белым. Мысли майора немедленно прояснились, а ещё через мгновение под ногами образовался твёрдый камен­ный пол.

Собакин оказался в небольшом, скудно освещенном помещении, габаритами напоминавшем актовый зал в ГорГАИ. Оказавшись по крайней мере в привычной сис­теме координат, Андрон Кузьмич сейчас же проверил­ся — табельный пистолет Макарова вместе с положенной к нему запасной обоймой находился на месте, в поясной кобуре справа. Майор сунул руку за пазуху... Удостове­рение покоилось в форменной рубашке, и пуговка на на­грудном кармане, как и учили, была застёгнута. Облег­ченно вздохнув, он оторвал свой взгляд от заколки галс­тука и осмотрелся. Даже в приглушённом свете явно импортных ламп, лихо стилизованных под древние факелы, было видно, что в зале присутствовали в немалом количестве матери­альные ценности. Большей частью — несомненные пред­меты неведомого Собакину, уж точно не православного культа. Заметив в самом центре статую ладной голой ба­бы, Собакин путём сложной ассоциации вновь вспомнил Клавдию Киевну и с чувством произнёс:

—   Ёшкин кот...

А уж как пошло бы Клавочке кольцо, блестевшее на пальце у изваяния, — простой зеленоватый металл и два камушка, красный да голубой... Умели же древние де­лать!

Собакин вздохнул, чуть сдвинул ушанку со лба и про­должил осмотр помещения. Мозаичный пол, драгоценная утварь и статуи, явно помнившие века... Так вот куда вынесла его дыра — в Эрмитаж! Майор огляделся, и до­гадка блистательно подтвердилась. Поблизости от се­бя Андрон Кузьмич заметил смотрителя зала, бородатого пенсионера с веничком в руках, форменную музейную мышь. На голове у дедули красовалось нечто вроде само­дельной будёновки. Странно, что в зале хозяйничала не ветхая старушенция с брошкой и в войлочных тапочках, как обычно бывает, ну да не суть важно.

—   А где это весь народ, отец? — кашлянув, поинте­ресовался майор. — Санитарный день, что ли?

Старик не ответил. Он как-то странно смотрел на Андрона Кузьмича и пятился прочь. «Ну и хрычей у нас в Эрмитаже на довольствии держат. Ещё в Гражданскую контуженных», — мысленно раскритиковал музейное на­чальство майор... и в этот момент раздался грохот явно несанкционированного проникновения. В помещение во­рвалось с десяток здоровенных граждан мужского пола, сплошь одетых в чёрные спортивные костюмы с капюшо­нами.

«Во дела! Уже на бюджетные объекты наезжают, сво­лочи!» — возмутился Собакин.

Между тем бандитствующих элементов нисколько не смутило присутствие сотрудника органов. Они на него попросту не обратили внимания. Окружив престарелого работника культурной сферы, они принялись доставать его, что-то крича на непонятном языке (видимо, по фе­не) и угрожающе размахивая длинноклинковым холод­ным оружием.

Тут уж Собакин обнажил ствол и, дослав патрон, снял пистолет с предохранителя.

— Стоять к стене, стрелять буду! — Он решительно выдвинулся из-за колонны и, фиксируя задержанных в секторе поражения, громко велел смотрителю: — Кнопку тревожную жми, отец!

Но тот, человек преклонных лет, его как будто не по­нял. То ли от старческого маразма, то ли из-за шокового состояния. Он пятился к центральной статуе, ни дать ни взять желая закрыть её собой. Зато обнаглевшие бандюки, по-прежнему невзирая на то, что перед ними нахо­дился сотрудник милиции в форме, кинулись со своими свиноколами наперерез. Создавалась, таким образом, ре­альная угроза для жизни.

Радуясь в душе, что живой свидетель у него имеется, капитан на всякий случай выпустил первую пулю ми­мо—с нагаром на остальных легче будет в прокуратуре разбираться — и, плавно выбрав свободный ход, не со­рвав, тут же прострелил ближайшему нападающему бед­ро. Однако другие — укуренные, что ли? — не отреаги­ровали. Делать нечего, оставшимися шестью патронами Собакин положил пятерых, после чего сноровисто заменил обойму, не забыв бережно упрятать в карман отстре­лянную, уже совсем с близкого расстояния засадил пулю вооруженному преступнику прямо в плечевой сустав, ли­шив его таким образом конечности...

И вдруг заметил, что один из нападавших, отшвырнув старика, сдёрнул украшение с пальца каменной тётки.

—   Стоять!!! — Майор выстрелил в него, пытаясь стре­ножить, но декоративные импортные светильники, и так-то не особенно яркие, совсем потонули в облаке порохо­вых газов. Пуля прошла мимо цели, и наглый похититель со всех ног рванул в проём подземного перехода.

—  Ах ты, гад! — Собакин, не раздумывая, пустился в погоню. Вор должен сидеть в тюрьме! С ходу окунувшись в радужное сияние, Андрон Кузьмич на секунду потерял ориентировку в пространстве. А когда реальность вновь встала на место, он увидел припорошённый снежком ас­фальт мостовой, знакомые фонари и — буквально в пяти метрах от себя — распростёртого в кровавой луже расхи­тителя общенародной собственности...

«Дымка её боится...»

...Двери второго «Мерседеса» синхронно захлопали. Выскочившие из него трое резво пустились вдогонку за Вольтанутым.

— Не ломать, просто затопчите, — напутствовал их Семён Петрович по рации. Уж что говорить, их физи­ческая форма не шла ни в какое сравнение с жалкими кондициями убогого, давно подточенными портвейном и прочими спиртосодержащими гадостями. Разрыв быстро сокращался. Хомяков успокоенно откинулся на тёплые кожаные подушки, сочтя инцидент исчерпанным. И, как водится, поторопился.

Надо было ему с самого начала понять: случилось одно и второе — жди третьего. Бог, как известно, троицу любит!

Совершенно неожиданно — почему-то обойдясь без медленно густеющего тумана — ударила яркая радужная вспышка. И неподалеку от юродивого на проезжей части материализовался здоровенный мужик в драном и гряз­ном, но не потерявшем царственности красном прикиде. Да не один, а с большущей белой собакой на руках!

Собственно, Семён Петрович не особенно удивился бы, возникни перед ним ревущий боевой слон или ама­зонский охотник, обвитый живой анакондой. За время промысла с Вольтанутым он насмотрелся уже всяко­го и именно поэтому сразу сообразил, что именно было неправильно с этим беловолосым предком Арнольда Шварценеггера.

Дыра по какой-то причине не поджарила ему мозги.

Проскочив единым духом Бог знает сколько столе­тий, парень вывалился в двадцать первый век не бес­смысленным студнем, сохранившим лишь внешнее человекоподобие, а вполне прежним собой. То бишь не терпилой безответным, а очень даже дееспособной боевой единицей. Куда там гладиаторам, сдёрнутым с арены где-то на задворках древнеримской империи! Малый в крас­ном моментально просёк ситуацию и, спустив наземь собаку, ринулся выручать Вольтанутого. Для начала он что-то сказал обидчикам юродивого самым повелитель­ным тоном. А когда те не послушали, невероятно краси­во и быстро приласкал ближайшего хребтом о мёрзлый асфальт. Это было что-то из области боевых искусств, может быть, из того солнечного источника, откуда все каратэ и кунг-фу потом разошлись. Белая сука практи­чески одновременно положила второго. И тоже, как за- метил Семён Петрович, калечить не стала, лишь обез­движила.

Вот в этом они с её хозяином очень крупно ошиблись...

— Быка валите, недоумки!!! — бешено закричал в ра­цию Семён Петрович, и, словно в ответ на его крик, произошло новое явление. Прямо у обезображенного ка­пота «Мерседеса» выпрыгнул из радужной молнии ещё один мордоворот. В чёрной лепихе и с занесённым ме­чом. И первое, что он сделал по эту сторону дыры...

Ну конечно — с уханьем саданул клинком по лобо­вому стеклу-хамелеону.

Да знал ли он, скотина безмозглая, сколько стоило это стекло?

Покажите нам того, кто на месте Семёна Петровича сумел бы совладать с нервами. Мигом всколыхнулись мо­лодецкие навыки, давно не знавшие применения, но от­того ни в коей мере не заржавевшие. Почтенный депутат разом выхватил из кобуры пистолет. Да не какую-нибудь миниатюрную дамскую пукалку, а мощный девятимилли­метровый ствол с автоматическим снятием с предохрани­теля. Быстро дослал патрон, выскочил из многострадаль­ного автомобиля — и лично «сходил на мокрое», то бишь длинной очередью снёс фехтовальщику половину башки. Рефлекторно сдёрнув с пальца клиента гайку с двумя сверкальцами, Степан Ильич выпрямился... и аж похоло­дел. В нескольких шагах от себя он вдруг узрел своего злейшего по нынешним временам врага. Нет, не саблезу­бого тигра, не взбешённого мамонта — какое там! Перед ним предстало нечто существенно худшее, а именно -офицер «красноголовых». С перекошенной от ярости фи­зиономией и с дымящимся пистолетом в руке.

Бешено топоча сапожищами по асфальту, легавый с ходу кинулся к хомяковским подручным, волочившим Вольтанутого. И, когда те схватились за пушки, без вся­ких разговоров принялся шмалять.

—   В тройке! — заорал Семён Петрович уже не в ра­цию, а просто так. — Замочите мента!!!

Лев Поликарпович собирался галантно доставить свою новую знакомую непосредственно в дебри Красноармей­ских улиц, где она проживала. Но пока он раскочегаривал успевшего остыть арахисового «Москвича», пока тот за­стревал на ледяных ухабах, пока, наконец, опасливо спу­скался с Пулковской высоты — сгустился зимний вечер, и Лев Поликарпович испросил у пассажирки разрешения ненадолго заглянуть на улицу Победы. Там, сказал он, должно быть, уже собрались его ученики, так он хоть ключ от квартиры им передаст.

Рита, естественно, не возражала.

По дороге они разговорились, профессор представил­ся, и Рита, для которой название «Гипертех» было далеко не пустым звуком, как раз хотела спросить Льва Поликарповича, не был ли он случайно знаком с таким ужасно серьёзным дядечкой из институтской охраны по фами­лии Скудин. Но в это время «Москвич» осторожно объ­ехал припаркованные у поребрика автомобили и затор­мозил при въезде во двор, и фары осветили какую-то молодёжь, в самом деле стоявшую возле парадного, и...

К водительской дверце наклонился не кто иной, как Иван Степанович Скудин собственной персоной.

—   Здравствуйте, Лев Поликарпович. Давайте я его от­гоню. Если будет минутка, мне бы с вами посоветоваться...

Конечно, Кудеяр разглядел посторонние тени за стёк­лами автомобиля, а на «чердаке» — второй комплект лыж. Профессор был не один, на что, конечно, имел полное право. Но мог ли предположить полковник, что в следую- щую секунду из машины выпорхнет давно похороненная им «покойница» — и, недолго думая, повиснет у него на шее.

—   Ванечка! Здравствуй!

В порыве чувств она даже чмокнула его в щёку. Скудин подхватил её, оторвав от земли.

—   Ритка. Сестрёнка...

Она была вполне настоящая, тёплая и живая. А сле­дом за Ритой наружу выбрался крупный, сурового вида кобель и пошёл знакомиться с хозяйкиными друзьями.

Друзей оказалось немало. Все гладили его, ласкали, почёсывали. Особенно Чейзу понравился один из них, рослый и темнокожий. Кобель пристально изучил доселе неведомый запах, а потом сел и протянул преподобному Брауну лапу.

И в это время непосредственно за углом соседнего дома, на перекрёстке Московского и Бассейной, послы­шались крики и звон металла, и почти сразу началась пальба. Да какая — очередями!

Скудин отреагировал без промедления.

—   Глеб, Борька, вы здесь. Остальные — за мной!

Уже вылетая из-за угла на проспект, Кудеяр сообра­зил, что зря рефлекторно скомандовал «остальные». Кро­ме Гринберга, за ним последовала и старшина Ефросинья Дроновна Огонькова.

Как следует поучаствовать в сражении скудинской ко­манде не довелось. Их, похоже, приняли за подкрепление, подоспевшее на выручку одинокому «красноголовому». Моторы трёх «Мерседесов» разом взревели, и мощные автомобили унеслись прочь, в положенные секунды на­брав надлежащую по справочникам стокилометровую ско­рость. На асфальте под оранжевыми фонарями осталось не­сколько распластанных тел... Пожалуй, меньше всех по­везло уцелевшему бандиту, брошенному подельниками. Он истратил последний патрон, тщась попасть в гнав­шуюся за ним белую суку, потом зачем-то бросился вслед «Мерседесам», уже исчезнувшим вдалеке...

И напоролся на Фросеньку.

Стройная девушка в камуфляже не произвела на спор­тивного детину впечатления серьёзной противницы. Од­нако хватка маленькой руки оказалась совершенно желез­ной, а вроде бы несильный, но точно рассчитанный толчок возымел сокрушительные последствия. Бандит полетел кувырком, и встать по собственной воле ему уже не бы­ло суждено. Его кисть оказалась безжалостно подвёрнута внутрь, он взвыл дурным голосом, дёргаясь на обледене­лом асфальте.

Вот такая картина отразилась в гаснувших зрачках Кратаранги, рядом с которым и произошла эта короткая схватка. Прекрасная девушка, осенённая боевым вдохно­вением, сквозь разлетевшиеся волосы сиял рыжий фо­нарь, заставляя их вспыхнуть огненным ореолом...

Подоспевший майор Собакин принялся вязать плен­ного по рукам и ногам. Неподалёку зашевелился юроди­вый, нацепил на голову сбитый в драке подшлемник, посмотрел на «красноголового», улыбнулся и одобрил:

—   Моя милиция Дормидонтыча бережёт.

Андрону Кузьмичу, который уже прикидывал, как бу­дет писать рапорт, захотелось с горя плюнуть. Ясное дело: показания психически невменяемого прокуратуру не впе­чатлят. Но тут в голове у него словно щёлкнуло, он чуть не выронил ремень, которым спутывал задержанного.

—   Евтюхов!.. Василий Дормидонтович!.. Неужто ты?! Живой? Какими судьбами?.. Вернулась бегавшая куда-то белая сука и привела с собой Виринею. Когда подошли Скудин и Гринберг, мо­лодая ведьма сидела на корточках рядом с раненым. На­пряжённо закусив губы, она держала ладони над крова­выми пятнами на его груди, и было заметно, что пятна в размерах почему-то больше не увеличиваются. Белая сука тихо скулила, прижавшись носом к хозяйской щеке.

—   Знакомые всё лица!

Гринберг похлопал убогого по плечу. Тот дотронулся до неподвижного тела и пустил слюну по подбородку:

—   Дымка его боится, а Дормидонтыч — нет... — Пос­ле чего спохватился: — Тьфу, зараза! Наверное, теперь не отвыкну.

И торопливо утёрся.

Ефросинья Дроновна уже говорила по мобильному телефону, вызывая «Скорую помощь».

Дорога на Дельфы

В период с... только на территории СНГ было зафик­сировано... случаев исчезновения по необъяснимым причи­нам одушевленных и неодушевленных объектов, а также внезапное появление людей, животных и предметов, от­носящихся к прошедшим историческим эпохам.

...в районе российских территориальных вод неподалёку от города Сочи внезапно стало наблюдаться странное па­русное судно, с которого, предположительно огнемётом, был уничтожен оказавшийся поблизости от него прогулоч­ный морской катер. Прибывший вскоре по тревоге погра­ничный сторожевой корабль после предупредительного вы­стрела открыл стрельбу на поражение и вторым залпом неопознанное судно пустил ко дну. По косвенным оценкам специалистов, это была хеландия византийское судно начала X века нашей эры, обычно оснащавшееся установ­ками для метания состава Каллиника — так называемого «греческого огня», зажигательного средства с высокой сте­пенью адгезивности...

...в районе петербургского Центрального парка куль­туры и отдыха неожиданно появился ископаемый плото­ядный ящер времён мезозоя. Оказавшийся поблизости ми­лицейский наряд немедленно открыл огонь на поражение, однако короткоствольное оружие оказалось совершенно неэффективным, и только прибывшим по тревоге бойцам спецподразделения «Тверь» удалось уничтожить опасно­го хищника путём применения ручного противотанкового гранатомета РПГ-7. Имеются многочисленные человече­ские жертвы...

...на улице Пушкина в Волгограде неизвестно откуда появился мужчина, экипированный в кольчатый панцирь и шлем с личиной, предположительно — печенежский воин конца X века нашей эры. Будучи настроенным крайне аг­рессивно, он успел убить и тяжело ранить холодным ору­жием шестерых граждан, пока подоспевший милиционер не уничтожил его открытым на поражение огнём из пис­толета Макарова...

Информация для сугубо служебного пользования.

Дату основания Дельф знают только Боги...

Разломив ячменную лепешку с мёдом, Леонтиск про­тянул половину Корнецкой и не торопясь принялся же­вать.           .

Струившийся среди обточенных камней прозрачный ручеёк весело и звонко журчал, лучи жаркого полуден­ного солнца едва пробивались сквозь кроны раскидистых длинноигольчатых сосен... Благодать! Жене волей-неволей вспоминалась её прежняя жизнь в мире техни­ческого прогресса. Суета, бездуховность, стяжательство и ещё раз суета. Какой бесконечно далёкой и ненужной казалась теперь эта жизнь! Как здорово было здесь!

Вот уже почти неделю она путешествовала с Леонтиском. Боготворивший Женю философ настоял на палом­ничестве в священный город. Он сказал, что ей было жиз­ненно важно туда попасть. Но не затем, чтобы просто уз­нать своё будущее. Главное, по его словам, было постичь значение начертанного на её теле письменами высших сил.

Если верить сделанным им туманным намёкам, полу­чалось, что смешные родинки оказывались важны чуть не для всего человечества.

—   Неужели этот город настолько древний? Корнецкая еле удержалась, чтобы не добавить: «...даже в твоё время». Она зачерпнула в ладошку воды из ручейка, и та неожиданно уколола ей нёбо мелкими пузырьками. На вкус вода оказалась почти как «Полюстровская» минерал­ка плюс едва уловимое сладковатое послевкусие. И ещё за­пах. Очень тонкий и очень приятный. Казалось — если как следует принюхаться к этому аромату, непременно вспом­нишь что-то очень хорошее. Наверное, Дельфы были уже недалеко. Жене вспомнилась где-то когда-то читанная ста­тья о разломах в земной коре, о минеральных источниках, о выделении газов и о храмах, с незапамятной древности возводимых людьми в подобных местах... Леонтиск ответил не сразу.

—   Вот уже тысячу лет люди приходят туда узнавать будущее. — Философ в задумчивости отломил кусок ове­чьего сыра. — И немногим было отказано в этом Богами, хотя пифия удаляется в Адитон всего лишь девять раз в год, в строго определённые дни. Что же касается прозорливости оракула... Когда владыка Лидии царь Крез, замыслив битву с повелителем Персии Киром, решил узнать судьбу сражения, то для начала испытал способ­ности множества провидцев. В одно и то же время его гонцы явились к ним и задали единственный вопрос: чем занимался их владыка в этот день? Все ответы оказались ложными. Кроме одного — того, что произнес Дельфий­ский оракул. «Мне ведомо число песчинок в пустыне и мера воды в море, — ответила жрица. — Я понимаю речи немого и слышу неслышимое. Ноздрей моих достигает запах черепахи, которая варится вместе с мясом ягнёнка в закрытом сосуде из бронзы». Когда Крез услышал это, он возликовал... Согласись, Евгения, трудно без наития свыше представить владыку обширного царства, зани­мающегося варкой похлёбки! — Улыбнувшись, Леонтиск протянул Корнецкой горсть миндаля. — Сила про­рочеств традиционно связана с местом, на котором рас­положены Дельфы. Старинное предание говорит о том, что на одном из пастбищ пастух обратил внимание на странное блеяние овец. Подойдя, он встал среди живот­ных — и сам вдруг заговорил не своим голосом, а потом обрёл дар прозорливца. Вскоре стали считать, что место это находится под покровительством могучих сил, кото­рые исходили из самых недр земли. Древние связали его с Богиней Геей и назвали Её пупом. Кстати, священное изображение этого пупа — мраморный шар — хранится в Дельфийском храме. Правда, теперь там властвует лу­чезарный Аполлон, но прорицают всё равно женщины...

Леонтиск ненадолго замолчал, зачерпнул прозрачной воды из ручья, и Женя внезапно почувствовала, что го­лос его сделался печальным.

— Вопрос, начертанный на пергаменте, забирает жрец храма и передаёт его пифии. Девственница, прошедшая особое очищение, удаляется в святилище, именуемое Ади-тоном, и там, сидя на золочёном треножнике, вслушива­ется в дыхание священного пара, исходящего из-под зем­ли. Прорицание обычно даётся в гекзаметрической форме и требует вдумчивого истолкования. Тому же лидийскому владыке было предсказано, что он погубит великое царст­во. Он недостаточно вник в эти слова, предпочтя услы­шать то, что ему хотелось. Он решил, что имелось в виду царство Кира, а на самом деле речь шла о его собственном. Мы думаем, так заповедано ради того, чтобы ум смертных усердно трудился, а не коснел в ожидании готовых отве­тов...

—  А ведь признайся, Леонтиск, ты уже бывал там, — догадалась Женя. — И, верно, тебе открылось что-то из будущего. Не поведаешь?

Она улыбнулась, ожидая интересного рассказа, но философ, не отвечая, вдруг вскинул голову и посмотрел на неё, и глаза у него стали, как у артиста Ливанова из сериала про Шерлока Холмса и доктора Ватсона, когда они отправились к Рейхенбахскому водопаду, и Ватсо­на отозвали обратно в гостиницу фальшивой запиской, и Холмс смотрел ему в спину, прекрасно всё понимая и молча прощаясь навеки... Женя считала сериал ре­жиссёра Масленникова со всех сторон замечательным, но этот эпизод, по её мнению, стоил всего остального фильма.

Впрочем, продолжалось это секунду. Леонтиск отвёл взгляд, вздохнул и стал собираться.

—   Нам пора, «хорошо рождённая».

Не торопясь миновали они лавровую рощицу, в ко­торой стояла терпкая, пряная духота. Прошли через за­росли черноствольных земляничных деревьев. Вступили в чащу кустарникового горного дуба... Леонтиск вдруг остановился и прошептал, отодвигая спутницу себе за спину:

—  Впереди кто-то есть!

И тут же из зарослей впереди выскочили трое мужчин.

—  Андроподисты, — выдохнул Леонтиск.

Женя уже знала, кого так называли. Подлых разбой­ников, которые набрасывались на свои жертвы испод­тишка, как правило из засады, но не довольствовались отнятием кошелька и ценных вещей. Их целью и добы­чей становился в первую очередь сам человек. Андропо­дисты захватывали свободных людей и продавали их в рабство. И тем зарабатывали себе на жизнь.

В общем, далеко не робингуды. И не предшественни­ки Спартака.

Самый рослый из нападавших, бородатый, широко­плечий македонец, без всяких предисловий рассёк воз­дух короткой медной дубинкой. Дубинка аж свистнула — разбойник намеревался с ходу оглушить Леонтиска, од­нако не вышло. Философ удивительно ловко пригнулся и, с силой пнув врага ногой в рёбра, тут же мощнейшим ударом кулака приласкал в челюсть второго. Упав, тот выронил из рук похожий на загнутую лопату бронзовый топор с рукоятью из оливкового дерева.

Третий негодяй, мощный, крепкогрудый спартанец, быстро вытянул из-за пояса меч. Короткий клинок был железным и по форме напоминал ирисовый лист. С бое­вым криком «Эниалос!» спартанец ринулся на противни­ка. Леонтиск был опытным бойцом, знакомым не только с благородным искусством греческого кулачного боя, но и с убийственной мощью панкратиона. Он понял, что дело приняло серьёзный оборот, и в его руках мгновенно возник длинный кинжал из чёрной микенской бронзы, твёрдой, как хорошая сталь. Клинки заскрежетали один о другой... Быстро обойдя вооружённую руку врага, философ полоснул спартанца по рёбрам. Но тот, похоже, носил под хитоном нагруд­ник из ткани, пропитанной особым составом, от которо­го материя становится подобной броне. Нагрудник удер­жал секущий удар, и почти не пострадавший разбойник ответным выпадом проколол сопернику левое плечо.

Яростно вскричав, Леонтиск пошатнулся... В это вре­мя обладатель медной дубинки пришёл в себя и, вско­чив, занёс своё оружие над головой для новой атаки. Но удара так и не последовало. Глаза македонца внезапно остановились, а ещё секунду спустя по лицу хлынула кровь, смешанная с мозговым веществом. Так и не издав ни единого звука, разбойник мешком рухнул в траву.

Это Женя Корнецкая подобрала с земли тяжёлый бронзовый топор. И с хладнокровием, немало удивившим её самоё, проломила нападавшему череп. После чего, кста­ти, не подумала с отвращением отбрасывать смертонос­ную «лопату» и в истерике визжать: ах, ах, караул-кош­мар, я убила! Напротив, она вполне квалифицированно перехватила топор и оглядывалась по сторонам. «Да, уби­ла. И ещё убью, если кто сунется. Желающие есть?»

Между тем рана, нанесённая Леонтиску спартанцем, оказалась гораздо серьёзней, чем показалось вначале. Из крупного сосуда возле ключицы толчками вылетала алая кровь. Философ продолжал сражаться с прежней отва­гой, но силы уходили, движения утратили быстроту. Но­вый удар в грудь заставил его выронить кинжал.

Спартанец торжествующе рассмеялся, наслаждаясь бессилием жертвы, и это была его большая ошибка. Не привык душегуб до конца сохранять боевое сосредоточе­ние, не приобрёл глаз на затылке, а зря... Неуклюжий с виду топор в Жениных руках взвился по восходящей дуге, следуя за стремительным разворотом всего тела, — и со страшной силой ударил андроподиста чуть пониже того самого затылка, оборвав смех.

Третий разбойник всё ещё валялся в глубоком нокауте. Тем не менее он был жив, а значит, мог вскоре очнуться и стать снова опасным. Женя подобрала кинжал филосо­фа, склонилась над оглушённым и с прежним хладнокро­вием погрузила чёрный клинок ему в горло.

Больше в зарослях никакого движения не было за­метно.

Леонтиск покидал этот мир с трудом. Каждая клеточ­ка могучего тела до последнего боролась за жизнь. Женя склонилась над ним, провела рукой по волосам, загляну­ла в широко распахнутые глаза уходившего... В них не было ни отчаяния, ни страха, ни даже досады. Лишь спо­койное, без тени тревоги, ожидание земного конца — и того, что должно было открыться за ним.

Так вот о чём он когда-то спрашивал оракула, вот о чём не пожелал ей рассказать. Леонтиск знал день своей смерти. И давно был готов к нему.

— Дорога на Дельфы... На развилке... свернёшь влево. Прощай, богоподобная...

Тело философа затрепетало, вытянулось и застыло, а кровь, пузырившаяся на губах, начала успокаиваться. В самый последний момент эти губы осенила улыбка. Леонтиск ушёл в вечность, как и подобало истинному эллину, — собранным и спокойным.

Женино сердце наполнилось пониманием жизни, а сознание стало пронзительно ясным и всеохватываю­щим. Она взялась за скользкую рукоять топора и при­нялась рыть под невысоким миртовым деревом могилу для Леонтиска. Земля была сплошной камень. Женя без устали расшатывала тяжёлые глыбы, выворачивала их из вековых гнёзд, отваливала в сторонку...

Потом молча предала земле окончившего свой путь философа.

Когда могильный холмик приобрёл завершённый вид, она согнала бесчисленные полчища мух с тел уби­тых ею андроподистов и без всякой брезгливости при­нялась обыскивать трупы. Дойти нужно было обяза­тельно.

Органы знают всё...

РАПОРТ

Докладываю, что... декабря, примерно в 17.00, вслед­ствие происшедшего не по моей вине катаклизма я съехал во временной туннель, по которому меня занесло в хра­нилище материальных ценностей музейного типа. В нем на моих глазах было совершено разбойное нападение на присутствовавшего там гражданина с бородой преклон­ных лет, одетого в белое (установочные данные отсут­ствуют), по-видимому, материально ответственного ли­ца, и, усмотрев в действиях нападавших элемент банди­тизма, а также то, что они создавали реальную угрозу для жизни окружающих (то есть меня и деда), я, крик­нув, что буду стрелять, дал предупредительный выстрел и открыл огонь по нижним конечностям, но, видимо, ска­зался временной переход, и все пули ложились нападав­шим в пространство между верхними. Уложив их пять штук, я вдруг заметил, как один из бандитов сдёрнул ювелирную материальную ценность с женской статуи обнажённого вида и устремился во временной проход, и я, крикнув, чтобы он стоял, бросился за ним. Когда мы оба прибыли на поверхность, то я увидел его уже в за­стреленном качестве, на асфальте, а также заметил, что неподалёку два антисоциальных элемента совершали противоправные действия над близко знакомым мне сан­техником Евтюховым В. Д. На моё появление и сделанное в их адрес замечание они отреагировали болезненно, по­этому пришлось открыть стрельбу по нижним конечнос­тям, в результате чего и случилась указанная неприят­ность.

Начальник дорожно -патрульного участка майор милиции Собакин.

РАПОРТ

Докладываю, что... декабря в 20.53 часов по поступив­шей в районную дежурную часть телефонной заявке воз­главляемый мною боевой расчёт прибыл по адресу: Мос­ковский проспект, угол дома номер 190.

В районе угла на проезжей части находились четыре мужских тела со следами огнестрельных ранений. Двое из лежавших были живы, рядом присутствовали полковник сил специального назначения Скудин И. С., майор милиции Собакин А. К. (служебное удостоверение ЛГ №..., рапорт его прилагается) и старшина сил специального назначе­ния Огонькова Е.Д., а также психически неполноценный калека, который впоследствии оказался вполне полноцен­ным сантехником Евтюховым В. Д.

Следуя приказу №017, а также устным директи­вам руководства главка, задержанный старшиной Огоньковой Е.Д. бандит был направлен в спецгоспиталь ГУВД, но по дороге скончался в результате остановки сердца, а дважды раненный в район груди перемещённый во време­ни направлен в травматологическое отделение дежурной

по городу больницы. Убитый майором Собакиным А. К. бандит направлен в медбюро № 8, а погибший из времен­ного туннеля — в спецоблморг.

Командир четырнадцатого боевого расчёта старший лейтенант Хорьков.

ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ

Тело застреленного... декабря в результате огнево­го контакта у дома 190 по Московскому проспекту иден­тифицируется как принадлежащее находящемуся во все­союзном розыске гражданину Баркашову Олегу Семёно­вичу, 1976 года рождения, он же Цыпа, Байкал, Динамит.

Умерший по пути в спецгоспиталь ГУВД от получен­ных в результате рукопашной схватки повреждений иден­тифицирован и опознан как Волобуев Христофор Панте-леевич, 1980 года рождения, дважды судим за разбой, он же Ряба, Снайпер и Трактор.

Оба идентифицированных являлись активными члена­ми так называемой Комсомольска-амурской ОПГ, возглав­ляет которую бывший номенклатурный работник, ныне депутат Законодательного собрания Семён Петрович Хо­мяков, он же Хомяк, он же Папа.

По непроверенным косвенным данным, указанное пре­ступное сообщество обладает значительными матери­альными ресурсами, имеет контрразведку и аналитиче­ское подразделение, а также тесные связи в коррумпиро­ванных структурах власти, МВД и ФСБ.

Предпринятая два года тому назад попытка ликви­дировать ОПГ силами РУБОПа ни к чему не привела, все задержанные были отпущены через семьдесят два часа.

 

Подготовил Христофоров.

 Ну вот я и здесь!

Священные Дельфы предстали перед глазами Корнецкой только к вечеру следующего дня. Цель своего путешествия она увидела издалека. Сам город уже спря­тался в густой тени гор, но белоколонный храм Аполло­на ярко рдел в лучах предзакатного солнца и казался устремлённым в небо. Поневоле вспоминалась та версия древней легенды, согласно которой юный светозарный Бог именно здесь вступил в единоборство с чудовищем Пифоном, убил его и на могиле порождения Аида осно­вал святилище, чтобы прорицать волю своего отца Зевса.

Сперва Жене показалось, что храм был совсем близко, но, как водится, до него оставалось ещё топать и топать. Пока она одолевала последние подъёмы и спуски, кры­латые кони солнечной колесницы покинули свою заоб­лачную дорогу, спустившись за горизонт. К тому време­ни, когда усталая и босая Корнецкая поднялась по ши­рокой мраморной лестнице, круглая как килик луна уже заливала всё вокруг бледным разбавленным молоком, и остывшие колонны излучали холодное серебро.

Была когда-то дивная по остроумию карикатура. Си­дят два астронавта на краю лунного кратера, вид у обоих унылый. И один говорит другому: «Ну вот мы и здесь. НУ И ЧТО?..»

— Ну вот я и здесь, — вслух, хотя и негромко, повто­рила Женя по-русски. — Ну и что?..

Ворота святилища были уже закрыты. Женя медленно двинулась в обход и скоро заметила на западной стороне бронзовый лист, висевший на короткой цепи. Глубоко вздохнув, она трижды ударила в него кинжалом Леонтиска. Терять ей было особо нечего, и, наверное, поэтому в голову лезли всякие рожки и ножки насчёт обычаев древних — начиная от убежища, которое в греческих храмах предоставляли спасавшимся от погони, и кончая новго­родским вечевым колоколом, в который мог ударить лю­бой взыскующий справедливости. В конце-то концов, за­чем они повесили тут этот гонг, как не затем, чтобы люди при необходимости пользовались? И что уж такого с ней сделают, если она придётся ну в хлам не ко двору и не ко времени? Ну, выгонят. Не убьют же, действительно.

Звон ещё витал в ночном воздухе, когда с той сторо­ны послышались шаги.

«Если есть в этих стенах хоть какая-то святость...» Вот приоткрылась незаметная дверь, и низкий муж­ской голос спросил:

—  Кто ты, о женщина, и зачем ты тревожишь Богов в час, когда всё земное объято крылами Морфея?

—   Путь, проделанный мною, был тернист и опасен... — Женя поднесла руку к лицу, закрываясь от бившего пря­мо в глаза света факела.

—  Но влекла мою душу не жажда наживы, не стремление упиться богатством и славой,

но, лишь следуя воле Судьбы и внимая Богов намеренью,

хочу я склонить

смиренно колени пред входом в обитель пророка...

Сейчас же дверь широко распахнулась. Появился бо­родатый мужчина огромного роста, одетый в снежно-бе­лый хитон. Более не задавая вопросов, он повёл Женю длинным сумрачным коридором. Пока Женя прикидыва­ла, не длинноват ли был этот коридор для внешних габа­ритов храма, они вышли в небольшой, ярко освещённый круглый зал. Факелы по стенам горели бездымным аро­матическим пламенем — ай да древние греки! В самом центре зала на чёрном каменном полу белым мрамором был выложен круг — символ бесконечности повторений колеса судьбы. В этом кругу стояла моло­дая, удивительно красивая черноволосая женщина в яр­ко-красной накидке. Жене сразу бросилось в глаза, до какой степени отличалась её красота от чувственной пре­лести той же Анагоры или Леэны. То есть она, несомнен­но, была хороша, но достоинство духовности, помножен­ной на высокое знание, делало её просто прекрасной. Жестом велев Корнецкой приблизиться, женщина при­казала:

-  Сними всё с себя. Не бойся.

Её гибкие, сильные пальцы уверенно коснулись завя­зок хитона на Жениных плечах. Вот на обнажённое тело упал свет факелов, и черноволосая, внимательно вгля­девшись, воскликнула:

-   Свершилось! Предначертанное свершилось!

Не давая Корнецкой одеться, она взяла её за руку и повела за собой. Скоро, миновав ярко освещенное про­странство зала, они уже спускались по узкой каменной лестнице в необъятные глубины храмовых подземелий. Жене было не привыкать ходить босиком, так что гра­нитные плиты совсем не казаяись ей уж такими холод­ными. А вот от полного непонимания происходившего её то и дело прохватывала мелкая дрожь.

— Не бойся ничего, — чувствуя Женино состояние, ещё раз коротко проговорила спутница. И вывела её в небольшой сумрачный зал, перегороженный плотной тканью надвое. — Богоречивый, предначертанное свер­шилось...

Черноволосая склонилась в низком поклоне. В ответ из-за занавеси послышался сиплый, задыхающийся муж­ской голос: —   Тиорида, дитя моё, освети же её...

И Корнецкая почувствовала, как кто-то невидимый пристально осматривает её тело, освещённое пламенем факела.

—   О Боги, чёрный день, и вправду свершилось... -Жене показалось, что голос за перегородкой сделался скорбным, но уже в следующее мгновение она от изум­ления даже вздрогнула, услышав негромкое: — Подойди ближе, «хорошо рождённая». Дай мне руку.

От неожиданности ноги натурально перестали пови­новаться. С трудом сделав шаг, Женя приблизилась к занавеске вплотную... Одно время чуть не на каждой станции питерского метрополитена красовались якобы каменные «древнегреческие» рельефы в виде мрачнова­той физиономии со вздыбленными волосами и рази­нутым ртом. В этот рот надо было засунуть руку, по­сле чего опустивший монетку клиент получал бумажку с «пророчеством». Друзья много раз подначивали Женю испытать таким манером судьбу, но она неизменно отка­зывалась. И вовсе не из суеверных соображений. Прори­цания автоматического оракула для неё были такой же фигнёй, как и туманные посулы цыганок. Ей просто ка­залось, что дурацкая машина должна была обязательно обжечь её или уколоть. Или вовсе сломаться и намертво защемить её руку...

Вот и сейчас, просунув ладонь в узкую щель, Женя еле сдержала бешеное желание сразу же отдернуть её. И, в общем, не зря. Её плоти коснулись человеческие пальцы, покрытые чем-то, напоминавшим старую, пере­сохшую клеёнку. Корнецкая мгновенно вспотела, её за­колотил озноб.

Зато голос за занавесью вдруг стал красивым и силь­ным. - Внемли, урожденная в Деве и носящая знаки харизмы,

Изрекаемой воле Бессмертных, сотрясающих поступью землю

И волнующих моря простор под блистающим куполом неба,

Наделивших тебя благодатью, чтоб смогла осознать ты причину

Замыканья спирали в окружность,

Отчего мир твой катится в бездну.

Знай, что тот, кто способен замедлить

Продвиженъе живущих к Тартару,

Погибает от голода в стужу, в нищете и полнейшем презренье,

В занесённой по крышу снегами неприступной обители мёртвых.

Высоко над его головой пролетают железные птицы,

Чрево их переполнено смертью, низвергающей пламя на землю,

Звук ночного полёта ужасен, камнепаду, лавине подобен,

А на крыльях, отмеченных адом, различимо видны перекрестья.

Знай, что тот, кому сам Хронос послушен,

Происходит из древнего рода,

Кровь его одна из старейших на Гее,

Только это давно позабыто и несёт лишь одни уязвленъя.

А тебе предрекаю, что дар твой, о Евгения, скоро проснётся,

И по силам придётся тебе удержать подступающий Хаос...

На мгновение повисла тишина, затем голос, снова став­ший отталкивающе-скрипучим, с трудом выговорил:

— Иди же в свой круг Хроноса, Евгения. Тиорида позаботится об этом...

И Корнецкая услышала, как что-то подобное огром­ной змее, шурша чешуёй, медленно поползло за занаве­сью в потаённую глубину храма...

Вот тут её заколотило по-настоящему. Какие, к бе­су, подземные пары из разлома, якобы содержавшие наркотические газы для одурманивания неграмотных пифий! Черноволосая окутала её плечи широким, бла­гословенно тёплым химатионом и повела Женю в бо­ковой проход. Там ярко горели двухпламенные лампионы, а в воздухе разливалось благоухание ароматных смол. Там снова был нормальный, живой, ЧЕЛОВЕ­ЧЕСКИЙ мир, и Женя готова была целовать каждый его камень. Вот так и оценишь, только побывав у по­добной завесы...

—   Это придаст тебе сил. — Тиорида подала Корнецкой чашку тёплого козьего молока, смешанного с мёдом, на­питка, которым, согласно легенде, вспоила Зевса в крит­ской пещере божественная коза Амальтея. Подождав, пока Женя выпьет, жрица начала объяснять: — Знай же, есть четыре формы Хроноса. Первая — это непредсказуемое, изменчивое его течение в эпоху Хаоса. Её сменяет свобод­ное, резко перескакивающее, расчленённое время Ура­на. Следом наступает жёсткая предопределённость царст­ва Кроноса. И наконец время становится законом под властью громовержца Зевса...

Заметив, что Корнецкой захотелось добавки, рассказ­чица чуть заметно улыбнулась, налила из гидрии ещё и внимательно посмотрела Жене в глаза.

—   Все формы Хроноса живут в человеке, и не пото­му ли душа его может заглядывать в будущее, не забы­вая о прошлом и пребывая притом в настоящем, а осо­знание не ведает границ и не подвластно пространст­ву и времени... А теперь, Евгения, слушай внимательно, здесь тайна. — Тиорида скинула красное покрывало, и на её голове засверкала диадема верховной жрицы-пи­фии. — Есть на Гее места, где Хронос и Топос едины, век там неотличим от мгновения, а люди подобны Богам. Осознай суть легенды. Вот здесь, — черноволосая пока­зала рукой себе под ноги, — Аполлон лучезарный унич­тожил змея Пифона, разорвав временное кольцо. Тем самым он  наделил понимающих властью над вечнос­тью... Пойдем же. Она поманила Женю рукой, и, миновав небольшой, узкий коридор, они оказались перед запертой бронзовой дверью.

Сняв со стены лампион, Тиорида отворила дверь. И, высоко подняв руку, осветила небольшую комна­ту, сплошь заваленную различной одеждой. Корнецкая пригляделась и ахнула. Среди прочего добра валялись... малопоношенные джинсы фирмы «Rifle».

—  Да, «хорошо рождённая», ты не ошиблась,— с улыб­кой проговорила пифия. Оказывается, она внимательно наблюдала за Женей. — Мы знаем будущее, но вмешаться в него мы не в силах. Это удел в нём живущих...

И добавила очень серьёзно:

—  Торопись.

Корнецкая уже успела почувствовать себя в преслову­том сэконд-хенде «У Раскладушкина». Причём перед са­мым закрытием, когда продавцы уже складывают товар в большие полиэтиленовые мешки и пересчитывают выруч­ку. Не мешкая, не брезгуя и особо не привередничая, она натянула на себя чьи-то брюки и свитер с чужого плеча, обулась в безразмерные боты «привет с кладбища»... И, памятуя, что на её исторической родине в момент отбытия приближалась зима, накинула на плечи толстую шубу из искусственного меха.

Внимательно посмотрев на неё, Тиорида сняла с Же­ниной шеи ожерелье из огненно-красного граната, пода­рок Леонтиска. Женя почувствовала себя окончательно осиротевшей и хотела что-то сказать, но пифия коротко пояснила:

—   В вашем времени его нет.

Отворила толстую каменную дверь в глубине комна­ты и жестом пригласила «хорошо рождённую» следовать за собой. Спуск по узкой мраморной лестнице был долог. Же­ню даже успел заново пробрать страх, уж не спускаются ли они опять в сумеречное царство человека-змеи?.. Но потом лестница не то чтобы кончилась — дальше её сту­пени уходили, как в воду, в густую пелену белого ис­крившегося тумана. Здесь пифия остановилась и снова заглянула Корнецкой в глаза.

—   Евгения, дальше иди не торопясь и представляй мысленно своё время — людей, книги, улицы... И не бой­ся ничего.

Она улыбнулась одними губами:

—   Гелиайне — прощай...

Женя вдруг отчётливо поняла, насколько старше и мудрее её была Тиорида.

—   Гелиайне... — еле слышно прошептала она. — Спа­сибо за всё...

Собралась с духом, шагнула вперёд — и начала мед­ленно погружаться в осязаемо плотную туманную ку­пель.

Надо было сосредоточиться, как велела ей жрица, но какое там! В голову, как студенту на экзамене по плохо выученному предмету, упорно лезла всевозмож­ная чепуха. Вспомнился дурацкий сон — небоскрёбы и готический старик в инвалидной коляске, завертелись отрывки из каких-то фильмов, чуть ли не про Хищни­ка и Чужого. Женя едва не шарахнулась назад, пони­мая, что этак недолго и «промахнуться», зевнуть свой единственный шанс и вылететь вообще неизвестно куда...

Туманная пелена внезапно рассеялась. Корнецкая очу­тилась в узкой, вытянутой пещере. Там царила кромеш­ная темень, но это была вполне нормальная, «посюсто­ронняя» темень, а впереди брезжил свет. Он озарял на стенах большущие кристаллы гипса — жёлтые и корич­невые. Женя невольно оглянулась... Пещера как пещера, никаких волшебных туманов.

Корнецкая вздохнула (она сама не взялась бы сказать, с облегчением или с тоской), и изо рта вылетело плотное облако пара. В пещере стоял самый натуральный мороз. Женя двинулась вперёд и вскоре выглянула в узкую рас­щелину.

Природа была как в кино! Величественные кедры, вер­хушки которых уже убелила сединой ранняя зима, мох­натые сосны, замершие в торжественной неподвижности... И синее, невероятно глубокое небо, настежь распахнутое навстречу стратосферному холоду.

Мы бежали с тобою

Золотою тайгою,

Как канали тайгою мы с Кирюхой вдвоём,

Хоть простят нас едва ли,

Нам не нужны медали,

А нужна нам ш-швобода, и её мы возьмём...

«И почему не догадалась, дура, прихватить шапку?..» Ещё, наверное, нелишне было бы припасти в дорогу харчей, ведь зимний поход неизвестно куда по тайге, где растут кедры, — наверняка дело нешуточное. Ну так зря ли говорят: знал бы прикуп, жил бы в Сочи... Спасибо и на том, что зима не успела завалить лес снегом мет­ра на полтора, да и плевок пока ещё не замерзал на лету, — с чего, как говорят, по мнению жителей таких мест, только начинаются серьёзные холода... Тем не ме­нее стоять на месте было ни в коем случае нельзя, ноги в затрёпанных ботах и так уже мёрзли. Подняв ворот­ник шубейки до самых ушей, Женя двинулась чуть за­метной тропинкой вдоль каменистой гряды. И вскоре поняла, что зэковская баллада припомнилась ей не слу­чайно.

С противоположного конца широкой просеки явствен­но доносился рёв бензопил, вгрызавшихся в древесину. Изредка раздавался предупреждающий крик, и тогда на землю, задевая соседей прощальными взмахами веток, ва­лился очередной красавец-кедр: лёгкие планеты лишались ещё одной альвеолы. Шаг, другой — и Корнецкая почув­ствовала на себе тяжёлый взгляд обладателя чёрного ну­мерованного бушлата.

«Во даёт жизнь, откуда здесь пушнина?» — отчётливо прозвучала в Жениной голове мысль заключённого. Что касается пушнины, Корнецкая сперва истолковала было это слово применительно к своей искусственной шубе, но скоро поняла, до какой степени заблуждалась. Зэк преисполнился несбыточного вожделения:

«Ща сейф лохматый с Колюхой по тихой возьмём...»

Женя помахала зэку рукой. Она его ничуть не боялась.

И тут раздалось грозное:

— Стой, стрелять буду!

На Евгению Александровну изумлённо уставились два молодца с рожами такими же красными, как и погоны на их обтянутых шинелями плечах.

Причины и следствия

... за период с... по... на территории России наблюдалось четыре случая потери связи с находившимися в зонах бое­вого дежурства самолетами авиации дальнего действия с ядерным оружием на борту, после чего по совершенно не­понятным причинам они входили в пике и врезались в по­верхность земли... 07 ноября в 19.40 на Н-ском ракетном комплексе са­мопроизвольно начался отсчёт у находившейся в шахте стратегической ракеты. Все попытки остановить про­цесс ни к чему не привели, ликвидатор не сработал, и только благодаря решительным действиям истребите­лей-перехватчиков ракету удалось уничтожить на восхо­дящем участке траектории...

20 ноября в 13.56 на М-ском химическом комбинате, специализирующемся на производстве «красного поро­ха», из которого изготовляются инициирующие взрыва­тели для ядерных боеголовок, по непонятным причинам произошёл сбой в центральном компьютере, контроли­рующем технологический процесс синтеза. В результате сбоя произошёл взрыв мелкодисперсной среды в реакцион­ной камере, от которого сдетонировал весь запас «крас­ного пороха», находившегося на складе готовой продук­ции. Имеются многочисленные человеческие жертвы. На месте комбината образовалась воронка диаметром 405 м, ущерб исчисляется сотнями миллионов долларов...

25 ноября в 06.34 была потеряна связь с находившим­ся в зоне боевого патрулирования атомным подводным ракетоносцем типа «Родина». Посланное в квадрат 17-48 поисково-спасательное судно в результате торпедной атаки было пущено ко дну, а подводная лодка по совер­шенно непонятным причинам на полном ходу врезалась в расположенный неподалёку подводный хребет и затонула на недоступной для подъёма глубине...

29 ноября в 07.59 на Т-ской АЭС реактор второго бло­ка без видимых причин начал входить в неуправляемый закритический режим, и только благодаря мужеству об­служивающего персонала, а также прибывших вскоре со­трудников подразделения «Ижица» удалось локализовать процесс. Погибли 5 человек, запредельную дозу облучения получили 7 человек, радиоактивного заражения земли, во­ды и воздуха удалось избежать...

Сугубо закрытая информация.

Платная или бесплатная у нас медицина? Как недавно выяснили все телезрители — никто этого не знает. И да­же российский министр здравоохранения — тоже не зна­ет. Вот это и называется — дожили.

Сергей Васильевич Канавкин не торопясь размял вил­кой замоченный в уксусе тоненький ломтик чушкиного бушлата. Покрутил носом... Нет, сало было отменное. Как и нос. Курносый, как раз из тех, которые кто-то придумал считать «истинно русскими». Наверное, эту глупость вы­родил тот же лох, который сказал, будто шмаровые, сиречь приверженные анаше, не бухают. Ещё как бухают! Канавкин единым духом принял на грудь налитое в стакан на три пальца «шило» — чистый спирт, с утра выдан­ный стервой старшей медсестрой для дезинфекции. Задер­жал дыхание... И, крякнув, смачно принялся «визжало» жевать.

Тот, кто считает, будто именно так пьют русские, да к тому же восхищается этим, просто не видал, как пьют, к примеру, словаки...

Если уж на то пошло, в физиономии Сергея Василье­вича можно было усмотреть некое ускользающее сходст­во с Есениным. Таким гуляка-поэт, его тёзка, мог бы стать годам к сорока, если бы из него поэта убрать, а гу­ляку оставить. Плотная шапочка вьющихся жёлтых во­лос и голубые глазки на широком мясистом лице, не привыкшем одухотворяться какой-либо мыслью, о боже­ственном вдохновении мы уже вовсе молчим.

Если говорить строго, начальный период жизни Сер­гея Васильевича выдался не слишком тяжёлым. Родился он в семье медиков. Решил, естественно, идти по роди­тельским стопам, но тут же споткнулся. Вылетел со вто­рого курса Первомеда. Однако наследственность не под­вела: не сподобившись сограждан лечить, молодой Канавкин принялся... нет, не калечить. Он устроился на службу в городской морг, обмывать тех, кто попадал в руки к его бывшим сокурсникам. Там Сергей Василье­вич трудился, правда, недолго. Довелось вылететь и из морга, хотя кое-кто считает, будто оттуда вылетать уже некуда. Выгнали Канавкина, конечно, не за двойки — за аморальное отношение к трупам. Нет, нет, совсем не за то, о чём вы сразу подумали!.. Всего лишь за... Ладно, обойдёмся без подробностей. В этой истории для нас с вами главное то, что, отогнав от умерших, Сергея Васи­льевича приставили — держитесь крепче! — к живым.

...Как тут не вспомнить историю, случившуюся с од­ним из авторов в восемьдесят пятом году, во время туристской поездки «По морям и землям Дальнего Вос­тока». Корабль был уютный и вполне мореходный, но старенький и скрипучий. На встрече с экипажем нам рассказали, что лет «дцать» он транспортировал япон­ские делегации. А теперь, в Бог знает каком возрасте, ему доверена более почётная роль — возить советских туристов! Бедная старая галоша чуть не рассыпалась от хохота, потрясшего кают-компанию...

...Итак, Сергей Васильевич, а в ту пору просто Серёга, угодил на «Скорую помощь». Коллектив, помнится, по­добрался дружный. Доктор был молодой, интеллигент­ного вида. Болящие старушки любили его, называли сы­ночком, норовили сунуть в карман халата бумажный (и весьма полновесный по тем временам!) рублик. Знать бы им, что преемник Гиппократа был измучен нищенской зарплатой и тараканами в общежитии, где его поджидала супруга с тремя наследниками. Чтобы как-то преодолеть безнадюгу и иметь возможность хоть временами жить по-людски, он систематически утолял страдания боль­ных вместо лекарства дистиллированной водичкой -врач как-никак, всё же не из-под крана шприц напол­нял, — а сбережённую наркоту толкал налево. На столь же систематический промысел своих подчинённых, при каждом удобном случае облегчавших карманы пациен­тов, доктор внимания не обращал...

Наконец эскулапа взяли с поличным и посадили, эки­паж расформировали, и Сергей Васильевич отправился трудиться в стационар. В бывшую больницу имени Куй­бышева. Бывшую, поскольку к тому времени её передали под символический патронаж одного из православных святых. Святой имел к практической медицине пример­но такое же отношение, как и упомянутый большевик, но кого это волнует?

Зря ли говорят, что театр начинается с вешалки... На самом переднем краю «театра теней» нашего то ли бес­платного, то ли всё же платного лечения, на пороге ре­анимации грудью встречал занемогших санитар Сергей Васильевич Канавкин.

Только давайте, читатель, без обобщений! Мы весь­ма далеки от желания возвести поклёп на «Скорую по­мощь» или наговорить гадостей про бывшую Куйбышев­скую больницу. Просто — из песни слова не выкинешь!

Так вот и дышал Сергей Васильевич — покупал, варил и толкал нехорошее зелье, обирал и лечил. А затем в час­тично вверенное ему медицинское заведение начали по­ступать перемещённые во времени. И поначалу было это хорошо. Рыжья, белья (только не кружевного, а — сереб­ра!) и сверкальцев урывать удавалось немерено... пока не прорезались «красноголовые» и не дали всем форшмака. Теперь вместе с каждым вновь прибывшим менты при­таскивали заручную — описание его прикида с ценностя­ми, — и только после того, как возникала полная уверен­ность, что крыша у перемещённого съехала начисто, все это добро родина забирала себе. Забирала исправно... Все зна­ли, что из временной дыры ещё ни один нормальный не появился. Может, «красноголовые» тоже кушать хотели?

Разделавшись с салом, Сергей Васильевич под колбас­ку «Одесскую» выпил ещё и даже готов был запеть: «Эх, прохаря вы мои, прохаря»... И вот в этот самый что ни есть душевный момент внизу позвонили. Испортили, сво­лочи, песню! Канавкин вздрогнул, выругался в сердцах и неспешно отправился вливаться в рабочий процесс.

Увидев вновь прибывшего, он аж замер.

Паразиты-менты откуда-то приволокли быка метров двух ростом и соответственного сложения. Им что, они развернулись и уехали, а его надо было тащить! Между тем напарник Гришка вот уже вторую неделю пребывал в жесточайшем запое, и Канавкин отдувался один за дво­их. Матерясь, Сергей Васильевич кое-как закатил тяже­ленные носилки в грузовой лифт, поднял наверх и начал обихаживать тело.

Сверившись со списком, он проворно содрал с ране­ного чудной красный прикид. Закинул его через специ­альный люк в полу для санобработки и начал уклады­вать в пронумерованный стальной шкаф упомянутые в списке предметы. Массивный свинокол в ножнах, затем блестящий пояс чёрт знает какой тяжести... И наконец дошёл до строки, гласившей: «перстень жёлтого метал­ла — одна штука». Тут уж санитар злорадно ощерился.

— Врёшь, не возьмёшь, мы своё всегда отгалаем...

Сергей Васильевич ловко, как фокусник, стянул с пальца раненого туго сидевшую «гайку», затем, покопавшись, выудил из своего нагрудного кармана семилерное, то есть фальшивое, кольцо из полированной латуни — и со звоном бросил его на полку шкафа. Проделал он это исключительно вовремя. Буквально тут же в дверь про­сунулась очкастая вывеска старшей, и быка покатили в операционную. Дежурной реанимационной бригаде бы­ло невтерпёж спасти жизнь сумасшедшему. А может, просто попрактиковаться хотели...

Вернувшись, Канавкин хватанул ещё спиртяги, горь­ко сожалея о том, что ему даже выпить-то было по-нор­мальному не с кем. Потом вспомнил о добыче, достал перстень и поднёс его к свету.

Был он какой-то левый... Явно не рыжий, без чекухи, со сверкальцами тусклыми, как глаз снулого карпа.

«Ничё... Биксе презентую какой-нибудь».

Сергей Васильевич принял на грудь ещё и запел уже вслух:

—  Эх, прохаря вы мои, прохаря...

03 декабря в 03.48 специальными круглосуточными по­стами слежения была отмечена потеря связи между кей­сами № 1,2 иЗ и всеми стратегическими системами стра­ны. В целях безопасности все самолеты авиации дальнего действия с атомным оружием на борту были сразу же выведены из зон боевого дежурства и отправлены на по­садку, РЛС дальнего обнаружения отключены, мобильные ракеты убраны с позиций, а цепи на шахтах разъединены вручную. Подводные лодки с ядерными комплексами на бор­ту отозваны из секторов патрулирования и поставлены на курс к своим базам. При перешифровке схемы сигнал на боевые системы не возобновился.

Фактически это означает полную потерю государством стратегического оборонительно-наступательного комплекса. Для справки: кейсы № 1, 2 и 3 находятся соответст­венно в ведении Президента страны, министра обороны и начальника Генерального штаба. Они содержат специ­альную аппаратуру для активации и постановки на бое­вой взвод ядерного оружия, а также программу шифро­ванных команд в ракетные части стратегического назна­чения, включая боевые комплексы подводных кораблей...

Сугубо закрытая информация.

Ангелы в штатском

Новый год миновал, не принеся городу осязаемых перемен. Погода и природа не пожелали отметить услов­ную временную границу, придуманную людьми, никаки­ми экстраординарными явлениями. То, что в одних рай­онах наряжали облепленные снегом ёлки, а в других впо­ру было наряжать, как где-нибудь в Аризоне, пальмы и кактусы, за экстраординарное явление теперь не счита­лось. Так, лишний повод для шуток и анекдотов.

Зато мало-помалу надвигался другой праздник, уже не календарно-условный, а самый что ни есть настоящий: двадцать седьмое января, день освобождения от фашист­ской блокады. В этом году дата не собиралась быть круг­лой, тем не менее о празднике начали говорить и писать намного раньше обычного. И как писать! Молодые про­ворные репортёры отыскивали ветеранов не просто затем,

1 Для тех, кто не застал советских времён: в эпоху тотальной подо­зрительности отправлявшуюся за рубеж делегацию, например, искусство­ведов обязательно сопровождали «искусствоведы в штатском», делегацию спортсменов — какие-нибудь «бегуны» или «пловцы в штатском». Так в народе называли сотрудников госбезопасности, приставленных надзирать, чтобы советские делегаты сразу не побежали выбалтывать иностранным разведкам наши военные тайны. чтобы, как раньше, кратенько расспросить о былом да присовокупить дежурное сетование на по-прежнему не­лёгкую судьбу героических стариков. В этом году всё бы­ло иначе. Спустя шестьдесят с лишним лет у дряхлых бабушек и дедушек на полном серьёзе спрашивали сове­та. Не формального, как когда-то: «что вы можете поже­лать молодым», — а вполне конкретного совета по вполне конкретному выживанию. Физическому и духовному.

Город снова почувствовал себя в блокаде. И взывал к опыту тех, кто подобное уже «проходил»...

У Льва Поликарповича Звягинцева отношение к пред­стоявшему событию было весьма непростое. Наверное, от­того, что на этом празднике — вот уж без преувеличения празднике жизни — он очень долгое время был офици­ально чужим. Это притом, что блокадного лиха он успел хлебнуть полной чашей. И что такое Дорога жизни через чёрный и жуткий ладожский лёд, знал не понаслышке. Вся штука в том, что на Большую землю его вывозили в составе спецприюта для таких же, как он сам, «враженят». В итоге удостоверение блокадника Лев Поликарпович по­лучил аж полвека спустя, в девяносто шестом, когда в эпопее со сталинскими репрессиями ставились оконча­тельные точки над «ё». До тех пор публику вроде него к всенародным торжествам старались особо не подпускать...

А кроме того, сами обстоятельства эвакуации были такими, что лучше вовсе не вспоминать. Прямо скажем, откровенно выпадали они из общего героического кон­текста. Но как не вспоминать, когда с экрана самоотвер­женно работающего телевизора тебе в каждом выпуске новостей только и твердят про блокаду? Да и детская память — слишком цепкая штука. Её вся последующая жизнь не сотрёт.

От улицы Жуковского в северном направлении, как зубья реденького гребешка, отходит несколько улиц. Здесь нет особых архитектурных чудес, сюда редко сворачива­ют автобусы с импортными туристами. Застройка боль­шей частью дореволюционная, восстановленная в том же духе после войны и — до сих пор жилая. Несмотря на близость к Невскому, популярности у питерских богатеев этот район не снискал. В своё время здесь было решитель­но невозможно приватизировать жилплощадь. Почти в каждом доме или останавливался, или проводил собрание, или по крайней мере разок гостевал какой-нибудь извест­ный революционер, и государство грудью стояло на стра­же мемориальных квартир. Могло ли оно допустить, что­бы подобную квартиру выкупил какой-нибудь «малиновый пиджак», сделал евроремонт — и окажется утрачена ды­рочка от гвоздя, на который вешала когда-то пальто На­дежда Константиновна Крупская?.} Оттого здесь доныне полно мемориальных досок по наружным стенам, а внутри таятся дебри никем не расселяемых коммуналок. В ком­муналках доживают век те самые блокадники, так и не дождавшиеся многократно обещанных отдельных квартир.

В целом район производит впечатление не самого при­ветливого, особенно в слякотную и хмурую питерскую зиму. Но есть здесь одно местечко, овеянное уже откро­венно мрачноватой, чуть ли не готической аурой. Его от­лично видно с улицы Жуковского, но почти никто не по­ворачивает в ту сторону головы, а зря.

1 Авторы ничего не имеют против Надежды Константиновны Круп­ской, но приватизация и упомянутом районе происходила именно так.

Ибо там, среди обшарпанных «пролетарских» домов сугубо царского времени, затесался самый настоящий дво­рец. Не особенно большой, но затейливый. Этакая кружевная, бирюзовая с белой пеной, отвесно взметнувшаяся вол­на. При наличии мало-мальского воображения дворец было совсем легко населить привидениями, летучими мышами и домовыми. Особенно в те времена, когда закопчённые сте­ны пестрели шрамами от осколков, половина окон зияла провалами, а другая половина была заколочена чем Бог послал...

Маленькому Лёве очень нравилось рассматривать этот дворец из окошка дома напротив. А воображения ему было не занимать...

Если бы в преддверии блокадной даты Лев Поликарпович захотел посетить этот памятный для него питер­ский уголок, он увидел бы, что за последнее время готики существенно поубавилось. У дворца наконец-то появились хозяева. Посвежела бирюзовая краска фасада, в окнах за­блестели со вкусом подобранные стеклопакеты, а парад­ная дверь украсилась табличкой с названием процветаю­щей фирмы. Фирма сулилась осуществить даже подсвет­ку, современную, антивандалъную, прямо из-под земли, как около Эрмитажа.

Однако Звягинцев съездил сюда всего один раз, когда-то очень давно, и более на этой улице не появлялся. Он знал, что дом напротив, где в начале войны располагался спецприют, впоследствии разрушила бомба, а новодел для него никакого интереса не представлял. И вообще...

...Когда однажды тёмным январским вечером под ок­нами остановилась полуторка, после чего в доме появи­лось несколько решительно настроенных взрослых муж­чин, военных, и воспитатели с преподавателями (многие жили здесь же) как-то по-особому засуетились, малолет­ние обитатели приюта стихийно поняли всё. Такие уж здесь были дети. Спасибо родному государству, — понят­ливые не по годам. «Вывозить будут», — сказал Колька. Он был постар­ше Лёвы и временами объяснял ему премудрости жизни.

«А нас возьмут?» хотел было спросить Лёва, но тут снизу послышался истошный крик нянечки тёти Тоси:

«Не поеду без них!..»

Тётя Тося славилась умением «брать горлом». Многие перед ней пасовали, и, собственно, не в последнюю очередь благодаря этому все спецвоспитанники были до сих пор живы. Но на сей раз крик захлебнулся так, словно тёте Тосе без церемоний заткнули рот, и Лёва ни о чём не стал спрашивать. И без Кольки всё сделалось ясно.

А кроме того, для разговоров требовались силы... Ко­торых ни у кого в общей спальне практически не осталось.

Все понимали: вот сейчас уедет машина, увезёт тётю Тосю и других взрослых, и они останутся одни. Никто даже не двинулся с места. Происходило то, что должно было произойти.

Однако потом там, снаружи, что-то случилось. Что-то пошло не так. Не по плану. Лёва понял это едва ли не самым первым. У него был редкостный музыкальный слух, он раньше всех научился отличать по звуку немец­кие самолёты от наших. Вот и теперь он вперёд других уловил, как к голосу мотора полуторки примешался ро­кот двух двигателей незнакомой марки. Даже не рокот, а мурлыканье, очень негромкое и мягкое, но отдававшее недвусмысленной мощью. А потом на улице начали орать. Командовать, спорить и материться. Да с такой ярос­тью, что не один Лёва втянул голову в плечи, вот-вот ожидая стрельбы. Орал в основном один из военных, при­ходивших в приют. В какой-то момент его голос, пона­чалу приказной рык, сорвался на визг... и оборвался ещё драматичнее тёти-Тосиного. Так, словно его обладателю не просто заткнули рот, но и вышибли добрую половину зубов, а самого отправили в глубокий нокаут. На этом скандал прекратился. А ещё через минуту в коридоре зазвучали шаги. Очень быстрые и очень уверенные шаги сильных, не ведающих слабости и одышки, не тронутых голодом, не боящихся мороза людей...

Когда распахнулась дверь, Лёва только успел заметить тёмный, высокий, очень напугавший его силуэт и сразу зажмурился. Не столько от страха, сколько потому, что в лицо ударил свет фонаря. Свет показался ему ослепи­тельным, слишком ярким для вечных сумерек затемнения. У Лёвы даже мелькнула мысль о немецком десанте (Коль­ка потом говорил, что и у него тоже), но лишь на миг: люди переговаривались по-русски.

Дальнейшие воспоминания почему-то не складывались в целостную картину. Наверное, от потрясения, вызван­ного полной нереальностью происходившего. Не может же, в самом деле, реальность быть настолько хорошей, хотя и грозной до ужаса. Ребятишек, едва не оставшихся на верную смерть, одного за другим подхватывали казавшие­ся неимоверно сильными руки. Поднимали очередной неве­сомый, бесформенный, закутанный во что попало кулёк, и, как пушинку, передавали в другие такие же руки, потом ещё и ещё, до самой полуторки, а там бережно усажива­ли к кузов, к плачущим воспитательницам, к тёте Тосе. В памяти Лёвы осталось прикосновение к щеке жёсткой ткани, пахнувшей почему-то лекарством. Перламутровые лунные блики на гладких крышах машин, стоявших бампер в бампер с полуторкой. Силуэт одного из чекистов, навер­ное, того крикуна, мешком осевшего возле переднего ко­леса...

И ещё голос, повторявший хриплым взволнованным шёпотом:

«Который... Который... Который?!» Лёва жутко струсил, решив, что речь наверняка шла о нём. И чтобы его не выявили и не оставили в опустев­шем приюте совсем одного, ещё крепче зажмурился, втя­гивая голову в плечи. Колька потом говорил, что и его не миновало сходное чувство.

Но им повезло. Лёву никто не узнал, не крикнул гроз­ным голосом: «Звягинцев! А ну вылезай!» И вот незнако­мые машины заворчали чуть громче и отодвинулись, давая дорогу. Полуторка тронулась с места. Некоторое время машины сопровождали её, как почётный эскорт. Тётя Тося всё оглядывалась на них, твердила что-то об ангелах и Рождестве и осеняла крестным знамением то детей, то шедшие бок о бок автомобили, то крестилась сама...

Интересные сюжетики подкидывала блокадная жизнь, ни в каком кино, даже в очень хорошем, вроде «Балтий­ского неба», подобного не увидишь. А напиши в мемуарах, потомки, чего доброго, начнут крутить пальцами у ви­ска: «Ну, силён. Ангелы. Марсиан там, случаем, не было?»

...А потом — всё как у всех. Ночная бесконечная Ла­дога и вражеский налёт, во время которого теория веро­ятности дала явный сбой, потому что спецвоспитанни­кам опять удивительно повезло. Их не убило разрывом, они не провалились под лёд. Их благополучно встрети­ла Большая земля и не то чтобы сытый, но всё-таки не помирающий с голоду тыл, где эвакуированных сочув­ственно и по-народному мудро называли «выкувыренными»... (Действительно называли.)

Тем не менее о своём «опалённом войной детстве» Лев Поликарпович распространяться не любил. Даже в се­мейном кругу. И дворец возле улицы Жуковского не наве­щал.

 

Трубить общий сбор!

Телефонная трель раздалась примерно за час перед тем, как у профессора должна была собраться его «катакомбная академия».

- Да?

—   Здравствуйте, Лев Поликарпович. Скудин беспо­коит. Вы не позволите к вам заглянуть? Мне бы посо­ветоваться кое о чём...

Звягинцев сразу вспомнил, как Иван произнёс эти же слова несколькими днями ранее, но тогда обстоятельства помешали. Взяв пульт, профессор отрубил звук телеви­зора.

—   Конечно, Ваня. Ты где?

—  Да я рядом, на углу. Сейчас буду.

Тут надо пояснить, что с некоторых пор Кудеяр был почти такой же вольной птицей, как и профессор с под­чинёнными. То есть мечта академика Опарышева выжить его из института счастливо сбылась. Другое дело, Скудину не пришлось унижаться, сочиняя заявление с просьбой о предоставлении ему добровольно-принудительного от­пуска без содержания. Вот именно, с просьбой. Вы за­мечали, любезный читатель, как часто наше государство, силком заставляя нас делать что-нибудь весьма нежелан­ное, ещё и обязывает об этом просить? Да вы наверняка сталкивались. Например, если вы покупаете микроавтобус или отечественный внедорожник, при его регистрации вас для начала погонят из МРЭО в военкомат. Чтобы там вы его поставили на учёт для каких-то таинственных и ту­манных государственных нужд. Видимо, так проще чинов­никам, которым лень заглянуть в базу данных ГИБДД. Ругаясь и жалея потраченного впустую времени, вы та­щитесь в этот самый военкомат. И заполняете там типовой бланк заявления, начинающийся пресловутым: «Прошу...»

Ну так вот, Кудеяру и его ребятам никаких челобитных составлять не пришлось. Выручил генерал-майор Коль­цов, возглавлявший структуру «красноголовых». Употре­бив свои — заметим, очень немалые — полномочия, он за­брал Скудина с его группой к себе, а на охрану гатчинско­го «Гипертеха» поставил других людей. Скудин покинул привычный кабинет без каких-либо сожалений. Научное учреждение Опарышева и Кадлеца без тридцать пятой ла­боратории, без Льва Поликарповича и Марины успело стать для него чужим. И вполне безразличным.

Кольцов разумно использовал пополнение. Иван да­же не особенно удивился, узнав, что генерал был в курсе подпольной деятельности Звягинцева. Более того, Коль­цов её горячо одобрял. Вообще было похоже, что началь­ство ожидало научных решений именно от опальных учёных, а не от разных там международных комиссий. С чьей подачи сформировалось подобное мнение, было не особенно ясно, но не всё ли, впрочем, равно?

Важно было то, что спецназовцев не отправили патру­лировать улицы и не приставили в помощь американцам, продолжавшим мужественно охранять стену. То, чем они теперь занимались, можно было истолковать как продол­жение их прежней службы. Просто основная площадка «Гипертеха» как бы перенеслась на улицу Победы, в край­ний дом, стоявший фасадом к одноимённому парку. И всё...

...Вот заверещал недавно поставленный домофон, и Кнопик с заливистым лаем понёсся в прихожую. Сейчас придут друзья, сейчас будет весело и интересно!

Иван Степанович Скудин, что было для него не осо­бенно характерно, держал под мышкой папку с бумага­ми. Одно утешение, что не особенно толстую.

—  Помните, вам как-то на день рождения подарили круг для точила? — сказал он Льву Поликарповичу. -Шутили ещё, что это как бы философский камень, он же оселок для оттачивания научной мысли... Ну и на худой конец — хороший аргумент в научной дискуссии. Вот ещё один такой аргумент вам несу. Может, сгодится. Только надо кое-что провентилировать...

—  Кхм, — кашлянул профессор. Вот уж чего он от бывшего тестя — невзирая на гэбистское происхождение последнего — ни в коем разе не ожидал.

—  Опарышев, — пояснил Иван, раскладывая бумаги на столе. И сразу перешёл к делу: — Вот тут разведка доносит, что на первых курсах института он учился луч­ше, чем на последних... Не поясните?

—  Так на первых курсах только общие предметы, — пожал плечами профессор. И хмыкнул: — Сплошная ис­тория партии. Ну, ещё физика с математикой, как про­должение школьной программы. А вот дальше уже спе­циальность, там головой думать приходится.

—  Ага. — Скудин нахмурился, кивнул, сделал помет­ку. — Едем дальше... Учился он, как мы поняли, серед­нячком, после чего распределился в ЦНИИПЭ, куда...

—  Брали даже не всяких отличников. Блат, Ванечка. Рука, как тогда говорили. Волосатая...

—  Тогда уже был проходимцем.

Кудеяр снова кивнул, усмехнулся, перевернул стра­ничку. Он помнил, как Эдвард «Тед» Кеннеди решил было баллотироваться в президенты и что по этому по­воду сказал один продвинутый американский коммента­тор. «Ничего не получится, — гласил вердикт матёрого политолога. — Тед в школе списывал. Этого избиратели ему не простят...» И не простили. Пришлось младшему Кеннеди засовывать президентские амбиции куда по- дальше и довольствоваться малым. Но ведь это Америка. Предъяви-ка у нас такой аргумент... Ха-ха, вот именно, почувствуйте разницу.

Так... Добродеев Иосиф Юрьевич... сборник инсти­тутских трудов... помощник... аспирантура... экзамен по специальности...

Он очень боялся что-нибудь упустить и без конца косился на Звягинцева, внимательно читавшего второй экземпляр Борькиной справки.

—  ...похороны. Ага, вот тут дальше я чего-то не по­нимаю. Лев Поликарпович, ему уже за сорок было, ведь так? Давно кандидатскую защитил...

—  Знаем мы таких кандидатов. — Профессор отвлёкся от текста и сдёрнул с носа очки. — Вот тут сказано: «злые языки утверждали». Да не злые языки, а так всё и было. У Иосифа Юрьевича в самом деле незаконченная рабо­та лежала. Мы все ему говорили — давай, а он только от­шучивался: некогда. Вот в итоге и перевёл добро на говно.

Звягинцев сам почувствовал, что разволновался сверх меры, и сунул руку в карман, где у него на всякий слу­чай хранился сердечный спрей «Изокет».

—  Угу, — проворчал Кудеяр и передвинул карандаш на строку вниз. В научных тонкостях, как и в тонкостях взаимоотношений учёных, он по-прежнему разбирался не без труда. Однако совместная жизнь с Мариной и работа в «Гипертехе» не прошли для него даром. Он делал выводы — медленные, но верные. — Так вот, похо­роны. Он тут типа поклялся все работы покойного в порядок привести и издать... Издал?

Лев Поликарпович почему-то вдруг успокоился и сно­ва надел очки.

—   Нет, — сказал он. — Не издал. Дело в том, что... Скудин перебил, чтобы не потерять мысль: —   Но зато собственные статьи посыпались, как после слабительного. Марина ещё по этому поводу... Лев Поликарпович, вам это не кажется странным?

—   Ещё бы не казалось, Ваня, — медленно проговорил профессор. — И не мне одному. Но тут вот какая исто­рия... Видишь ли, супруга Иосифа Юрьевича уже была в годах. Она никогда не имела отношения к науке, бы­ла домашней хозяйкой, я даже не в курсе, какое у неё образование. А их дочь... Она знаешь чем занимается? Лошадьми. В детстве когда-то попробовала заниматься верховой ездой — и всё, на всю жизнь заболела. Иосиф Юрьевич так переживал, когда она бросила хороший вуз и пошла, представь, в конюхи... Ведро, лопата, метла... Впрочем, она теперь известный в Питере человек, свою конюшню держит. Может, замечал, сколько в городе по­явилось конных повозок? Это почти все её, а почему? Оказывается, лошади чувствуют дыры и умеют их обхо­дить. Вот...— Он на миг призадумался, глядя вдаль.— Я к тому, что родственники передали Опарышеву архив Ио­сифа Юрьевича без всяких уговоров и даже с большой радостью. И в дело пойдёт, и денежки от издания будут, и... вплоть до того, что в квартире чуть не целая комната освободилась. Квартиру большую он ведь себе так и не выхлопотал, а архив... Компьютеров-то не было, всё на бумаге, на бумаге — папками, ящиками, коробками...

—   Хватило, я так понял, Опарышеву на докторскую,— пробормотал Кудеяр.

—   Знаешь древний анекдот? — усмехнулся Лев Поликарпович. — Встречаются два почтенных учёных, у одного в руке важный такой портфель. «Докторская?» — с ува­жением спрашивает второй. «Что ты, — отмахивается вла­делец портфеля. — Ветчинно-рубленая...» Честно тебе ска­жу, когда докторская диссертация защищается по совокупности мелких работ, к ней относятся с некоторым по­дозрением. Как к той самой ветчинно-рубленой. Но не в том дело. Года два подряд Опарышев при каждом удоб­ном случае рассказывал, как хорошо идёт у него подго­товка архивов к печати. Даже молодого парня какого-то, вроде бы головастого, к этому делу привлёк. Как бишь его...

—  Парамонов Владимир Иванович, — негромко под­сказал Скудин. — Младший научный сотрудник.

—  Вот, вот. Я сам с ним не имел чести, но говорили, парень был вправду толковый. А потом случилось не­счастье...

—  Погодите, Лев Поликарпович... «Был», вы сказали?

—  Ну, может, он и сейчас есть, дай-то Бог, просто давно уже из виду пропал. Наверное, в бизнес ушёл. Или за границу уехал... Ну да Бог с ним. Приходит как-то Опарышев на службу... Этого я тоже сам не видал, но премного наслышан. Был он тогда уже учёным секре­тарём ЦНИИПЭ и вот-вот должен был перебираться в Москву, в аппарат Академии наук. В общем, как-то после длинных выходных опоздал он на работу, чего никог­да не бывало, около обеда приходит, как говорится, весь чёрный, зовёт к себе всех, кто знал Иосифа Юрьевича... И закатывает чуть ли не истерику. Просит, чтобы его ли­шили всех званий и должностей и заслали куда-нибудь, куда Макар телят не гонял. Что такое? А пока он ездил на дачу, прорвало у него в квартире стояк с горячей во­дой. И как раз в той комнате, где архивы лежали...

Иван задумчиво кивнул. Ему немедленно вспомнился двойной потоп в Ритиной квартире. Размокшая штука­турка, валящаяся с потолка, свист пара пополам с кипят­ком... И неподъёмный чемодан — тоже, как выяснилось, с рукописями.—   Соседей внизу заливает, а квартира заперта, хозяе­ва в отсутствии, — продолжал рассказывать Лев Поликарпович. — Сотовых телефонов тогда ещё не было, связи, соответственно, никакой. Пришлось аварийщикам соби­рать понятых, звать вневедомственную охрану, выламы­вать двери, а в квартире такое!.. Всё плавает. В горячей воде. Ну а мастерюгам, сам понимаешь, не до бумаг, им чинить надо... Выходные, я уже сказал, были длинные, а на улице мороз... Бумага старая, чернила тоже... Короче, удалось спасти едва четверть архива, да и то...

Он неожиданно замолчал. Кудеяр, как раз собирав­шийся спросить его: «Лев Поликарпович, а вы уверены, что архив в самом деле погиб?» — оторвал глаза от бу­маг и увидел, что профессор как-то странно смотрел на экран беззвучно работавшего телевизора. Его рука при этом незряче шарила по столу, нащупывая пульт: види­мо, передавали нечто такое, что отвести взгляд даже на мгновение было решительно невозможно.

Телевизор стоял у Скудина как раз за спиной. Иван мигом развернулся, бросая руку к регулятору громкости.

—   ...А вам, уважаемая доктор Розенблюм, — наполнил комнату родной и знакомый голос Ицхок-Хаима Гершковича Шихмана, — я бы вообще посоветовал сменить науч­ную деятельность на что-нибудь, более соответствующее вашему интеллектуальному уровню. Вы могли бы, к при­меру, выучиться вязать...

То есть на самом деле таков был перевод, отнюдь не заглушавший оригинала. И Звягинцев, и Скудин отлич­но знали английский. Немногое, продиравшееся сквозь сплошное «пи-и-и-и...» пуританской цензуры, отличалось от русского перевода, как крапива от незабудок. Ну а все как есть чудеса шихмановского красноречия постиг, по­жалуй, лишь Кудеяр. Он умел читать но губам. На экране представал просторный зал, предназначен­ный для научных дискуссий. С компьютерами, лазерны­ми панелями и чуть не голографическими проекторами. Вот показали крупным планом одну из панелей. Она отображала бумажный лист, неряшливо разграфлённый по вертикали. Формулы, вкривь и вкось начирканные по левую сторону от черты, пестрели красными пометками. От них тянулись стрелки на правую половину листа. Там красовались аналогичные формулы, но, видимо, в более правильном варианте. Их сопровождали кое-какие слова, доступные нормальному человеческому понима­нию. Насколько уловил Иван — сплошь нецензурного свойства.

Лев Поликарпович в немом восхищении смотрел на старого друга, бушевавшего, ниспровергавшего, изобли­чавшего... Молодец Иська, всё сделал, как обещал. Звя­гинцев поймал себя на том, что опять нашаривает «Изокет». То, что вытворял Шихман, подозрительно смахива­ло на научное самосожжение, правда, под лозунгом «Да, я погибну, но вас, гады, со мной рядом зароют». Особен­но если учесть, что в сторонке двое сотрудников в форме поднимали с пола Пита О'Нила, и чья это была работа, угадывалось без труда. Ещё двое сотрудников неотврати­мо двигались к самому научному бунтарю.

В общем, цели своей Иська достиг. Сунул палку в муравейник. И на глазах у всего мира сделал тайное яв­ным. Растерзал обоих бездарностей, да перед камерами журналистов...

И аккурат в это время снова зазвонил телефон. Мгно­венное раздражение улетучилось, едва возникнув: звонок, как сразу определил Лев Поликарпович, был минимум из другого города. Если не вовсе международный.

«Новости-то наверняка в записи... Иська!!!» Он так стремительно схватил трубку, что едва её не уронил. - Да?

—  Льва Поликарповича Звягинцева, пожалуйста. Голос принадлежал не Иське. Тем не менее говорили в самом деле из-за рубежа, причём говорил иностранец. Рус­ским языком он владел безупречно, но... шут его знает, как это ощущалось, просто — ощущалось, причём с полной уверенностью. Профессор опустился обратно в кресло.

—  Я вас внимательно слушаю.

Он посмотрел на Ивана, и тот ткнул пальцем спер­ва себе в грудь, потом в сторону двери: дескать, мне вый­ти?.. Звягинцев торопливо покачал головой и подбород­ком указал ему на маленькую коробочку около телефона. Это было устройство для записи разговоров, ёмкое, ком­пактное и никак не засекаемое на том конце провода. Скудин мягко надавил кнопку.

—   Позвольте представиться. — Голос был отчётливо старческим, дребезжащим, собеседник Звягинцева гово­рил до того медленно, что его инстинктивно хотелось поторопить. Однако ясность в мыслях у старика, судя по всему, была космическая. — Вам фамилия фон Трауберг что-нибудь говорит?

—   Говорит. — Звягинцев сглотнул и поманил к себе Скудина. Тот сразу всё понял и осторожно приблизил ухо к трубке. — Ганс Людвиг фон Трауберг, один из стол­пов... — Лев Поликарпович чуть не сказал «Аненербе», но воздержался от произнесения опасного слова и выразил­ся иначе: — Один из столпов изучения наследия предков. Германский учёный, широко известный... скажем так, в узких кругах.

«Сколько же тебе лет, старый стервятник? Должно быть, изрядно за сотню... До чего ж, гады, живучие...» —  Я рад вашей осведомлённости, профессор. — Было слышно, как ископаемый эсэсовец присасывал на место вставную челюсть. Уж верно, к его услугам была самая передовая стоматология, но, как показывает опыт, на не­которые дёсны протез просто не насадить. — Буду с вами предельно откровенен. Вам известно, что я был врагом вашей страны. Я и теперь вам, извините, не друг. Но некоторое время назад у вас в России... — тут он запнул­ся и кашлянул, видно, и его нордическому самооблада­нию был положен предел, — у вас в России пропала моя единственная внучка и наследница Ромуальда фон Тра­уберг...

У Скудина округлились глаза.

—  Вы знали её как мисс Айрин, — окрепшим голосом продолжал старец. — Как вы понимаете, она ехала к вам не с туристскими целями. Но, полагаю, в свете того, что на всех нас надвигается, пора уже перестать играть в шпионские игры. Вы не откажетесь от сотрудничества, если я приеду к вам в Санкт-Петербург?

Звягинцев не колебался ни мгновения.

—  Когда вы прилетаете? Ясно... Мы вас встретим.

Записав номер рейса, он попрощался. Но едва при­жал пальцем отбой, как трубка в его руке снова взорва­лась истошным, несомненно международным звонком.

- Да?

Лев Поликарпович успел решить, что это фон Трау­берг запоздало вспомнил о чём-то жизненно важном. Но услышал совсем другое.

—  Лёвка, старый поц! У меня тут Нобелевская мед­ным тазом накрылась, а ты там себе девушкам свидания назначаешь? Звоню, звоню ему...

Голос Шихмана, впрочем, переливался восторгом и до конца не растраченным боевым пылом. —   Изенька. — Звягинцев сбросил очки и запустил их «блинчиком» по столу. Иван едва успел накрыть про­фессорские линзы ладонью. — Изенька, милый, мы всё видели. Ты...

«Герой. Гений. Матросов. Мужик...»

—  Лёва, я в кутузке, использую своё право на один звонок, так что слушай сюда. Как я понял, в Белом доме им потом сказали примерно то же, что я, только меньше пыли подняли. Ну а мне шепнули словечко... с самого верха. Ты же понимаешь. Короче, завтра за меня вносят залог, и я первым рейсом — к тебе!!! Усёк?

—   Усёк, Изенька, — чуть не прослезился Лев Поликарпович. Спохватился и торопливо добавил: — Только ты учти, у нас теперь пассажирские самолёты на подлёте к Питеру истребители встречают... Красные такие, про­сто чтобы ты не пугался. И на посадку за собой ведут, до самой земли, а то случаи были...

—  Да ладно. Еду, короче. Хрена ли мне эта Амери­ка, — сказал Шихман и отключился.

«Мужик, — испытывая небывалый душевный подъём, мысленно повторил Лев Поликарпович. — Вот пойду за­втра — и Опарышеву морду набью. Впрочем... Кстати-то о битье морд...»

Он придвинул к себе разлетевшиеся листы капустинской справки.

—   Итак, Ваня... На чём мы остановились?..

Минут через двадцать повторно заверещал домофон. Это явились молодые ученики Звягинцева, да не одни. Ребята привели с собой незнакомого ни Скудину, ни про­фессору крепкого мужика. Обросшего, бородатого, неряш­ливого, в весьма потасканных шмотках, но тем не менее не пьяницу и не бомжа. Иван понял это сразу — по крепкому сложению незнакомца, по уверенному, несуетливому взгляду. А ещё у мужика плохо действовала одна рука, зато имелся при себе пистолет. В подмышечной кобуре.

Как наверняка уже догадался читатель, это был соб­ственной персоной Юркан. Сегодня он снова выбрал­ся «побомбить» и, ведомый суеверными соображениями, сразу покатил к станции метро «Ленинский проспект». Той самой, которая ордена, имени и прочая, и прочая. Рассуждал он просто: там ему однажды здорово повезло, вдруг опять?..

Что касается суеверных соображений, возможно, сле­довало внимательнее приглядеться к загадочной улыбочке Виринеи. Однако Юркан не приглядывался. Едва он за­тормозил у поребрика, как навстречу голубому «Запорож­цу» из подземного перехода вышла давешняя троица. И, очень обрадовавшись, прямым ходом полезла в знакомый автомобиль. «Запорожец» лёг на привычный курс, и в ка­кой-то момент пассажиры снова поинтересовались мнени­ем Юркана. На сей раз — о провидческих снах.

— Лев Поликарпович! — с порога, едва поздоровав­шись, хором начали Веня и Алик. — Вы только послу­шайте, что он рассказывает! Про нашего перемещённого! Он во сне его видел!..

Виринея повесила курточку и, непостижимо улыба­ясь, отправилась на кухню варить кофе на всех.

Ты катись, катись, колечко...

И вы ещё удивляетесь, что на спортивных аренах все пьедесталы оккупированы почти сплошь неграми? А что в этом странного? Негры, даже если это американские негры, исторически намного позже белой расы оторвались от естественного отбора. Который, как известно, плюёт на индивидуальную особь, зато в каждом поколении остав­ляет «на развод» только самых сильных, выносливых и разумно отважных. В странах, привыкших называть себя цивилизованными, подход диаметрально иной. Здесь счи­тается комильфо выхаживать всех. Катастрофически не­доношенных, обременённых жуткой наследственностью и изначально неполноценных, чьё дальнейшее существова­ние становится крестом и приговором для близких... В од­ном проценте случаев это оправдано, потому что хилый ребёнок может вырасти гением. И этот один процент по­крывает остальные девяносто девять. Вот только спортив­ных болельщиков просят не обижаться.

А между тем природа тоже не дремлет. На каждую нашу уловку у неё заготовлено противоядие. Мы уходим от естественных факторов отсева, создавая искусствен­ную среду и почему-то полагая, будто она не является частью природы. И тут же получаем в ответ новые фак­торы, искореняющие всех, кто оказывается неспособен противостоять. Алкоголизм, наркоманию, СПИД, склон­ность перебегать дорогу в неположенном месте и ещё триста тридцать три погибели. Надо ли перечислять?

Разница только в том, что, в отличие от ядовитых растений, диких хищников и горных обвалов, эти поги­бели мы поставляем себе сами. Да ещё с умным видом рассуждаем: дескать, пока будет спрос, будет и предло­жение...

...Пробивать кайфовую гуту само по себе непросто. А кроме того, надо чётко въезжать, для кого бурзаешь. Одно дело — своих раскумарить, тут лажу гнать стрёмно, могут рога обломать. Совсем другой расклад, если на про­дажу. Здесь можно с одного стакана «кепки» задвинуть аж двадцать пять кубов корма, словом, голый вассер. Ни­чего, схавают и такое. Не бояре небось.

Сергей Васильевич Канавкин, известный в опре­делённых кругах не под именем христианским, в святом крещении наречённым, а как носитель погонял Сани­тар и Кирпатый, не спеша «осоживал кепку» — про­питывал содовым раствором маковую соломку. Здесь ос­нова всего процесса, фундамент, краеугольный камень, ошибёшься — не переиграешь. Умелец и не торопился.

— Постой, паровоз, не стучите, колёса, кондуктор, на­жми на тормоза... — напевал он в тему, но на редкость фальшиво.

«Горючка» и «кислое» были приготовлены заранее, ле­жали под рукой. Начиная «сажать продукт на корку», Ка­навкин даже ощутил прилив профессиональной гордости. Здесь зевать было нельзя. Стоит чуть передержать, и дра­гоценный конечный результат может вспыхнуть, как по­рох. Тогда хана всем трудам. Обидно, да и на бабки по­падание. Поэтому Санитар принялся выпаривать раствор не спеша, поминутно проверяя, не пахнет ли он раствори­телем. Осечек у него давно уже не бывало.

Наконец на донышке и стенках сосуда остался самый смак — сухая блестящая корочка с максимальным со­держанием опиума. Влив дистиллированной воды, Ка­навкин перевёл «химку» в кипящий раствор, опустил в жидкость чистый носовой платок и, подождав, пока тот «накрахмалится» — заберёт весь наркотик в себя, — при­нялся его сушить. Завтра невинный платочек, а на самом деле «дачка», попадёт по назначению, так что шмаровые, выварив гара-хан, пробьют гуту и раскумарятся, благо баянов на зоне хватает...

(Всё понятно, читатель?.. Вычислили без примечаний и словаря, что затевалась передача зелья сидевшим в заключении наркоманам? Ну и хорошо. Кстати, не надо катить на нас бочку, что мы-де открываем незрелым умам тайны приготовления наркоты. Ничего мы не открываем. От перечисления педалей автомобиля водить его не на­учишься. Да и незрелые умы, подверженные указанному пороку, получше нас с вами знают, что и как делается.)

Что же до самого Сергея Васильевича, то сапожник, как водится, был без сапог. Смейтесь, если хотите, но во время последней ломки легендарный Кирпатый чуть не врезал дуба — и с тех пор остепенился. Перешёл с ширева на дурь. Ну что тут поделаешь, он хоть и поставлял кому надо элитное зелье, но сам продвинутым ценителем и гурманом не являлся, а если уж признаваться совсем честно, алкоголь был ему духовно ближе собственных шедевров. По большому счету, Канавкин крепче всего уважал «медведя бурого» — адскую смесь спирта с конь­яком. При отсутствии оного мог обходиться клизмой из водочки. Но это было средство на крайний случай, по­скольку от него кайф получался каким-то слезливым и заунывным.

Между тем за окнами «хрущобы» повисла темнота скороспелого январского вечера, и в ожидании «почта­льона» Канавкин решил заварить чифирку.

Залив пачку второсортного грузинского чая неболь­шим количеством воды, Санитар поставил ёмкость на огонь и, дождавшись, пока закипит, накрыл блюдечком, чтобы отвар настоялся. Не теряя зря времени, открыл банку сгущёнки, распустил на тонкие полоски вяленую щуку... Мясо было жутко солёное и к тому же твёрдое, как подметка воспетых в прошлый раз Канавкиным прохарей. Тем не менее Санитар начал не спеша, со вку­сом прихлёбывать буро-коричневую, пьянящую жижу. Несъедобные с виду куски рыбы обмакивались в тягучий белый сироп и один за другим отправлялись им в рот... Благодать!

Наконец в дверь позвонили, и на пороге появился почтальон, вернее, почтальонша — длинноногая красави­ца Лилька. Лилька была девушкой не просто очарова­тельной и холёной, но и весьма утончённой. На её левой груди (как Сергею Васильевичу было отлично известно) имелось изображение знака качества, на бритом лоб­ке красовались бабочки, и уж в самом укромном месте было продето золотое колечко, приносящее, говорят, удачу.

—  Салям-алейкум от Кручёного. — Гостья глянула бес­стыдным зелёным глазом на хозяина квартиры. Качнула крутым бедром (иначе, как зазывно, двигаться она не уме­ла). Протянула в наманикюренной ручке пачку денежных купюр. И добавила совсем не утончённо: — Гони «крах­мал», Санитар.

Надо ли удивляться, что от вида прелестницы Канавкина потянуло на подвиги, так что вскоре Лилька томно раскинулась на софе, демонстрируя клиенту свою гор­дость — купленный по случаю аж за пятьдесят зелёных буржуазный кружевной комбидресс. В самом интерес­ном месте он был оборудован специальными пуговками. Раньше это называлось «мужчинам некогда» — порвут, чего доброго, в порыве страсти, а где взять на каждый раз новый? Такой поди достань! Смотрелась носитель­ница комбидресса неотразимо, однако то ли вспышка ка­кая случилась на солнце, то ли экология повлияла, но в самый ответственный момент мужская гордость Сергея Васильевича просыпаться не пожелала. Не пожелала — и всё тут.

—  Трагедия. — Канавкин с трудом поднялся с ложа любви и, покопавшись в кармане, протянул своей неспетой песне простенький перстенёк с двумя мутными ка­мушками. — Вот, держи, чтобы без обид.

—   Ну ты даёшь, Санитар. — Не сдержав гнева, жрица любви соскочила с софы, быстро прикинулась и фурией выпорхнула вон. Презентованную гайку, однако ж, она с собой всё-таки прихватила, не бросила ни в окно, ни в лифтовую шахту, ни в физиономию незадачливому по­клоннику.

 «Поправлять надо здоровье, медиковать что-ни­будь...» — слушая удаляющиеся шаги, с горестной тос­кою подумал Сергей Васильевич. Поскольку он, как мы помним, по незаконченному образованию был медиком, за лекарством дело не стало. Вернувшись на кухню, он хватанул лафитничек спирта. После чего с энтузиазмом завалился спать.

Тем временем оскорбленная в лучших чувствах очаровательница пробиралась в кромешном мраке давно уже не освещаемых улочек Петроградской стороны. Завидев на­конец фары одинокого (и отчаянного по нынешним вре­менам) таксомотора, она выскочила на проезжую часть и энергично замахала рукой.

—  На Гражданку, — важно скомандовала ухоженная барышня, забираясь в салон.

Алгоритм был накатанный. Мастерски занимая водилу разговорами о смысле жизни, Лилька просила оста­новиться то тут, то там. Заскакивала в подъезды, пере­жидала пару минут и снова возвращалась в машину. И в конце концов, войдя в доверие, без труда устроила так­систу «сквозняк».

—  Я к мамочке, сейчас вернусь, хорошо?

Лилька обворожительно улыбнулась — жди, родной, ха-ха, — и, миновав грязный проходной парадняк, скоро уже поднималась на пятый этаж тысячеквартирного до­ма-корабля. Там у неё были трёхкомнатные меблирован­ные апартаменты, где она и обитала вместе с сожителем, средней руки бандитом Кручёным.

—  Что так долго? — Высокий плечистый россиянин в десантном тельнике, встретивший её на пороге, держал промеж пальцев воровскую папиросу «Беломор-канал». Один из пальцев украшала перстневая татуировка «по стопам любимого отца» — нечто вроде шахматной доски и солнце над ней. Кручёный, а это был он, сурово уста­вился на вошедшую. — Принесла?

—  Вот, Валечка.

Торопливо расстегнув сумочку, Лилька достала накрахмаленный платок, но Валечка на него даже не посмотрел. Наверное, слишком уж приторная и кри­вая у подруги вышла улыбка. Кручёный вдруг разъ­ярился:

—  Ах ты, хабала позорная...— Его рыжие, коротко под­стриженные усы свирепо взъерошились, бандит стал по­хож на огромного полосатого помоечного кота. — С Сани­таром... А ну, приблуда, стоять!

Крепко прижав пискнувшую Лильку к стене, он бы­стро, со знанием дела сожительницу обшмонал. Что искал — нам доподлинно неизвестно, но, конечно, де­шёвый перстенёк его внимания не избежал.

—  А это что? — грозно поинтересовался Кручёный.

—   Это? Не знаю... На улице нашла...

—   На улице?!

В гневе Валечка был страшен, но Лилька особо за свою вывеску не переживала. Кручёный был далеко не дурак. И ни при каких обстоятельствах не забывал, что именно на её, Лильки, девичьей красоте дело всей его жизни и держалось. А промысел этот блатной был стар как мир и назы­вался хипесом.

Обычный сюжет бывал вкратце таков. Лилька отправ­лялась в шикарное заведение и там принималась косить под загулявшую супругу богатого бизнесмена. Внешность у неё была как раз подходящая, да и ассортимент шмоток вполне позволял. Рано или поздно к Лильке подваливал какой-нибудь бобр, начинались разговоры за жизнь, по­том диалог плавно сворачивал в интимные сферы — оди­ночество, непонятые чувства, отвергнутые сокровища ду­ши... Когда раздавался вопрос: «У вас или у меня?» — оставалось волочь охваченного страстью бобра на хату. А там уже в дело вступал Валечка. В облике ревнивого мужа, внезапно вернувшегося из командировки. У не­го тоже была внешность классического «нового русско­го», какими их представляет себе большинство наших со­граждан. Как правило, клиент благополучно вышибался из денег, да ещё радовался, что отделался лёгким испу­гом.

Ну и ответьте, читатель, сможет ли Лилька как сле­дует играть свою роль, допустим, с бланшем под гла­зом?.. Правильно, никак не сможет.

Поэтому Валечка лишь зарычал раненым тигром — и выпустил Лильку из могучих клешней, и в доме, слава Тебе, Господи, воцарился мир.

Слегка фыркнув, прелестница хлопнула дверью в ван­ную и врубила джакузи. Кручёный в раздумье крутил реквизированный перстенёк. Лажовый, конечно, но мы люди не гордые...

Скоро в доме снова хлопнула дверь, на сей раз вход­ная, а ещё через минуту под окнами заворчала машина. Это Валечка отбыл к Лёньке Рябому «на катран» — «кат­нуть без кляуз».

В Питер!

Как следует поступить с миловидной женщиной в ис­кусственной шубе, обнаруженной около таёжного ле­соповала? Правильно, задержать. Поскольку она там оп­ределённо занимается чем-нибудь незаконным. Скорее всего, это «пушная», обслуживающая зэков. Или — по нынешним неспокойным временам — ненормальная, вы­валившаяся из дыры.

Поэтому Женино появление повлекло за собой сроч­ный вызов наряда «красноголовых». Однако те, что-то проверив своими приборами, оприходовать Корнецкую отказались наотрез.

— Наше дело — психически невменяемый контингент из временных дыр. — Командир боевого расчёта, высокий, тощий лейтенант в малиновом шлеме, сделал неприлич­ный жест. — Нормальными лакшовками не занимаемся.

К тому же спецприемник у него был забит выше кры­ши. Вчера на берегу реки объявился целый гусарский эскадрон, и лейтенанта, правду сказать, терзали по этому поводу самые дурные предчувствия.

На том ярко-оранжевый автобус запыхтел дизелем и отчалил, а зоновские кумовья тяжело вздохнули и по­везли Корнецкую в райцентр.

В местном УВД на неё посмотрели неласково. Взяли объяснение (правду сказать, несколько путаное) и до вы­яснения обстоятельств посадили в женский «тигрятник».

Под скамейкой, предназначенной для задержанных, вились бесчисленные переплетения отопительных труб, так что сидеть на ней было жарко, вонюче и неуютно. К тому же здесь уже расположилась пьяная в умат здо­ровенная усатая бабища. Бабища пребывала в неглиже, открывавшем внушительное голое плечо и наколотую на нём розу в ладонях. Женя кое-как устроилась с краешку и стала оглядываться.

Как водится в таких заведениях, соляночка была сбор­ная. Несколько проституток, томившихся, видимо, ещё с ночи. Парочка отмороженных дебоширок, продолжавших по инерции материться и выяснять отношения. Ну, ещё пяток перебравших зелёного змия блудных дочерей де­мократии... «Тигрятник» был небольшой.

«Вот уж истинно, от сумы да от тюрьмы...» Женя вздохнула, и в этот момент её соседка открыла глаза и обратила мутноватый взор на Корнецкую.

—   Пирохонкой угостишь, подруга? — осведомилась она басом, и в воздухе сразу повис запах густейшего перегара.

Женя принялась судорожно соображать, как бы по­ловчее и, главное, безопасно ответить. Ей вроде доводи­лось читать про какие-то слова, которых, если не хочешь неприятностей, в местах заключения лучше не произно­сить. Кажется, нельзя говорить «спасибо», а только «бла­годарю»? И ещё, входя в камеру, следует приветствовать старожилов не обычным «здравствуйте», а как-то ина­че?.. И относится ли всё это к женскому контингенту или только к мужскому?..

—  Прости, родная, не курю, — сказала она наконец.

Как ни странно, вежливый отказ соседку удовлетво­рил. Обладательница татуированной розы пару раз ик­нула и заметила глубокомысленно:

—  Да ты, девонька, вроде простячка брусовая и без понтов совсем... Не то что эти, раскрутки суфлёровые. -И, грозно сдвинув не по-женски клочковатые брови, су­рово указала на куривших «Мальборо» проституток: — Попались бы они мне в кашаре.

Женя тактично промолчала. —  Знакомы будем, я Мужик Анфиска, — гордо пред­ставилась собеседница. И, видимо, отнюдь не мучимая с бодуна головной болью, прониклась к Жене доброжела­тельным расположением и принялась наставлять. — Ты, девонька, перво-наперво заделай себе из капронового чул­ка продолговатый мешочек. И как набьёшь его горячей бронебойкой — вот тебе и готов подсердечник...

«Чего, чего?.. А-а. Понятно. Ещё одна с острова Лес­бос...»

Перед мысленным взором встали Анагора с Леэной, и Женя подавила вздох. Да уж. Те хоть рассуждали о десятой музе, божественной поэтессе Сафо. А не о ду­рацких «подсердечниках» из капронового чулка. Впро­чем... Их бы на полгодика в нашу женскую зону. Небось быстро бы перековались.

А может, и нет...

—  ...Ну а лучше всего, чтобы положили на тебя глаз, да не какая-нибудь там ковырялка, а настоящий кобёл, в деле многократно проверенный.

Мужик Анфиска на секунду закрыла глаза, видимо с удовольствием вспоминая былое, и, не поленясь, тут же продемонстрировала Корнецкой знаки своей доблести и достоинства — татуировку кабана, упёршегося клыками в надпись по-французски «радость любви», а также на­колотый на ягодице чей-то огромный глаз в правильной треугольной рамке.

Поднятая ею тема оказалась волнительной, в беседу включилась одна из проституток и принялась с жаром доказывать про «крутой аргон», возникающий при обще­нии с каким-то «мотороллером».

Мужик Анфиска оставила Женю и переключилась на жрицу любви, завязалась яростная дискуссия. Восполь­зовавшись передышкой, Корнецкая опустила голову на руку и прикрыла глаза. «До чего ж вы мне все надоели. Тишины хочу...»

Её как будто услышали. Крикливый спор прервался на полуслове, но прервался как-то очень тревожно и не­хорошо. Старшина-помдеж, говоривший по телефону, то­же вдруг замолчал и, бросив трубку на аппарат, недо­умённо уставился в зарешеченное окошко...

Наверное, так реагируют животные на готовое вот-вот разразиться землетрясение или цунами.

Кстати, за окном в самом деле истошно выли собаки...

И вот где-то далеко глухо содрогнулась земля, и все присутствующие ощутили, как здание оплота правопо­рядка жутко и медленно покачнулось от фундамента до крыши, а Мужик Анфиска вдруг закрестилась, быстро приговаривая:

—   Святая Матерь Божья заступница, спаси-сохрани...

Небо за окном начало стремительно темнеть. На рай­центр буквально навалилась снежная туча, да такая не­проглядно плотная, что помдежу пришлось включить в помещении свет. Только свет недолго продержался, по­гас. Уже в темноте загрохотали листы железа, колебле­мые на крыше могучими порывами ветра, и почти тотчас резанул уши звук сирены. Дуэтом с сиреной на столе дежурного по управлению завопил телефон.

Рявкнула сигнализация открываемого ружпарка. Ко­ротко протопали по коридору покрытые накатом подо­швы сапог. Личный состав УВД в экстренном порядке принялся вооружаться.

—  Тревога «Буря», карточки-заместители ложить не забываем! — зычно, как торговец на базаре, выкрикивал помдеж, а у Жени вдруг в голове пронеслось: «„Двойка" накрылась, писец, хана, Чернобыль, линять надо, срочно линять...» Это не была её собственная мысль, пожелание исходило от дежурного по управлению. Побледневший и бездеятельный, сидел он у пульта, обхватив рука­ми голову в фуражке, и более ни единой мысли в этой голове Корнецкой подслушать не удалось — все они бы­ли перечёркнуты животным нерассуждающим ужасом. «Этот, пожалуй, спасётся, — подумалось ей. - Так и про­сидит в ступоре, думая о том, что надо срочно линять...» Забыв о церемониях и правилах хорошего воровского тона, Женя тряхнула Мужика Анфиску за татуирован­ное плечо.

—  Что такое «Двойка»?

Мужик Анфиска перестала креститься и, показав ру­кой вниз, ответила почему-то шёпотом:

—  Не знаю, как оно по-научному называется, но то, что там бомбу делают, здесь каждая собака знает... — Внезапно вскочив, она приложилась ножищей в дверь и яростно закричала: — А ну, селитра, выпускай нас отседова!!!

В общей суете никто на неё внимания не обратил. Корнецкая же вдруг заметила, как на полу, недалеко от стола дежурного, появилось небольшое, размером с та­релку, светящееся пятнышко. Радужное такое, ну точь-в-точь стенка временного коридора, по которому её саму занесло в древнюю Грецию. А потом вынесло назад в родные осины.

У неё даже мелькнула дикая мысль: а не нырнуть ли обратно? В кипарисовую тень, к тёплым псестионам и миндалю? К Леонтиску...

А пятно, оформившись, между тем принялось увели­чиваться и вращаться... и наконец поползло прямо на­встречу торопившимся в ружпарк милиционерам. Те не проявили к нему ни малейшего интереса, даже не заре­гистрировали мысленно, и Женя поняла, что видеть опас­ность дано было только ей.

 

 

 —   Эй, стойте!  Туда нельзя!  — закричала она, раз­махивая руками. Милиционеры, слышавшие из «тигрятника» ещё и не такое, не оглянулись. Проститутка, спо­рившая с Мужиком Анфиской, сочувственно покрутила пальцем у виска... И в это мгновение крепкий, широко­плечий старшина с ностальгическим знаком «Отличник советской милиции» на выпуклой груди плотно впеча­тал подошву сапога в круговерть радужного разноцветья.

Впечатал, ничего не почувствовал и направился даль­ше, но это были его самые последние шаги по земле. Вот на симпатичном скуластом лице отразилось безмерное удивление, вот он замер на одной ноге, словно подвешен­ный к потолку в неловкой, неустойчивой позе, а ещё че­рез секунду его тело выгибалось и билось на полу, как в приступе эпилепсии. Пока коллеги осознали непорядок и бросились к упавшему, старшина успел превратиться в мумию, скрюченную и почерневшую под влиянием хао­тического временного потока. На свою беду, пытавшиеся помочь ему сослуживцы вступили, как и он, в радужное болотце обезумевшего времени. Теперь они стремительно уходили из жизни следом за старшиной, и скопившихся перед ружпарком стражей закона обуял ужас. С невнят­ными криками во главе с помдежем они ринулись к вы­ходу, но было поздно. Скоро большинство из них корчи­лось в предсмертных судорогах на полу коридора, быстро превращавшегося в коллективную усыпальницу.

Тем временем Женя заметила, что на полу дежурной части появилось ещё одно радужное образование. Прямо на её глазах новое пятно разделилось на две половины, те проворно поползли в разные стороны, и стало ясно, что излишняя законопослушность становится гибельной.

—   Открывай клетку! — голосом, в котором слышалась сталь, скомандовала она дежурному по управлению. Тот, пребывая в прострации, с готовностью автомата щёлкнул замком. Ошалевшие узницы с визгом ломанулись в же­лезную дверь...

— Стойте, дуры, там смерть! — уже вслед им закри­чала Корнецкая. Естественно, бабоньки не услышали, а может, и услышали, но не остановились. И уж подавно не заметили пятна в форме селёдочницы, сторожившего, как раскрытая пасть, около выхода. Женя отвернулась и зажала уши ладонями.

Громкий звук выстрела, прозвучавшего совсем рядом, заставил её вскинуть глаза. Оказывается, это застрелил­ся дежурный. Корнецкая подавила подкативший к горлу приступ тошноты и начала действовать с решительнос­тью спецназовца, отправляющегося в дальний рейд по вражеским тылам. Наверное, это сработал какой-то древ­ний инстинкт. Евгения Александровна зашла в ружпарк и вооружилась наподобие Шварценеггера, когда он в фильме «Коммандо» грабит оружейный магазин. Кста­ти, орудовала она с не меньшим знанием дела. Нелишне было бы поразмыслить, откуда такие познания, не от дедушки же Фрола Тимофеевича, державшего лайку и охотничье ружьё?.. — но размышлять было попросту не­когда. Следовало спешить.

Женя по-деловому перепрыгнула скрюченные мумии в мужской и женской одежде, слишком просторной для ссохшихся тел, легко перескочила смертоносный овал, таившийся около входной двери... Оказалась наконец-то на свободе, огляделась и замерла.

С неба молочно-белым потоком низвергался густей­ший даже для этих мест снег. Там и сям виднелись тела погибших, уже превращённые в холодные пушистые хол­мики. Между ними неторопливо, словно ища новые жер­твы, перетекали по сугробам радужные пятна. Кое-где на  мостовой зияли отверстия, почему-то не засыпаемые сне­гом и полыхающие изнутри всё тем же многоцветным огнём. Корнецкая сразу поняла, что это были временные туннели.

Иногда ветер разрывал сплошную белую пелену, и тогда в южной стороне горизонта над крышами делался виден грандиозный столб угольно-чёрного дыма. В его основании трепетали яркие багряные сполохи, и, вспом­нив ужасы про атомную бомбу, Женя решила поторо­питься. Оглядевшись по сторонам, она без колебаний направилась к парковочной площадке.

Там стояли два мотоцикла с гордой надписью «Гос­автоинспекция», и вот тут Женя ощутила отчётливое ду­новение удачи. Один из мотоциклов был настоящим «Ямахой Спидфлаером». Могучая, скоростная машина-перехватчик, форменное сокровище, да притом из таких, в которых Женя понимала толк.

— Откуда же ты тут взялся, дружок? — не удержав­шись, вслух спросила она. — В такой-то глуши?..

Мотоцикл промолчал. Не иначе, японская буржуазия презентовала его нищим здешним органам. В качестве гуманитарной помощи... Женя осторожно приблизилась к лежавшей неподалёку скрюченной фигуре в гаишной куртке из дерматина. Её поневоле взяли сомнения, но инстинкт подсказывал, что опасны были только са­ми радужные пятна, а вовсе не их последствия. Обша­рив карманы погибшего, Женя вытащила связку клю­чей, безошибочно выбрала нужный и вставила в прорезь замка.

Везение подозрительно длилось... Чиркнув, стартёр по­слушно запустил двигатель. Корнецкая оседлала машину и глянула на указатель топлива. Бак был полон. «Ямаху» только что заправляли. Женя прибавила газу, плавно тронулась с места и покатила по направлению к центру. Туда, где слышались громкие крики и раздавался звон разбиваемых витрин. Внезапно, заглушая все звуки, со стороны всё разрастав­шегося дымного столба донесся глухой гул, земля под колёсами мотоцикла вновь содрогнулась, и в облаках на­чало разливаться гнойно-багровое зарево. «Немедленно сматываться!» Женя поискала взглядом дорожные ука­затели с направлениями на какое-нибудь шоссе, жела­тельно подальше от зарева, но не нашла. Вместо них на глаза ей попалась выбитая витрина и над ней — гордая надпись «Мини-супермаркет».

...Когда чьи-то чужие предки совершали набеги на древних славян, это были завоевательные, грабительские походы. Так гласит учебник истории. Когда ровно тем же занимались наши собственные прародители, они утверж­дали славу русского оружия и вершили историческую справедливость. Что изменилось с древних времён? Да ни­чего. Когда мы лезем в развороченный стихийным бедст­вием магазин, мы ищем жизненно необходимые припасы. Когда то же делают другие, это называется мародёрством.

Женя квалифицированно «посадила» мотоцикл на зад­нее колесо, заехала прямо внутрь торгового зала и заглу­шила двигатель, начиная разглядывать полки.

И сразу услышала громкий женский визг.

В руках у Корнецкой мгновенно оказался «Калашни­ков» с укороченным стволом. Она поставила переводчик на стрельбу одиночными, дослала патрон и, особенно не скрываясь, выглянула во второй зал.

Она заранее знала, что там увидит. И точно. В мага­зине орудовали двое молодчиков, которым попались не только консервированные ананасы и водка, но и почему-то не удравшая юная продавщица. Ей уже задрали юбку, правда, к делу приступить ещё не успели.

Молодые люди — один русский, другой, как и про­давщица, раскосый — приняли Корнецкую за охранницу, хотя кто видел магазинных охранников, таскающих на себе целые арсеналы? Они стали действовать, точно в полицейском боевике. Тот, что держал девчонку, живо спрятался за неё, приставил ей к горлу нож и заорал фальцетом:

— Ты! Бросай пушку!

В полицейских боевиках в таких случаях опускают оружие и потом всю дорогу переживают по поводу ги­бели заложницы. Женя усмехнулась и снайперски про­дырявила парню лоб. А потом и второму, не успевшему юркнуть под прилавок. «Спасибо, дедуля. Правильно ты меня всему научил...»

«Думме мэдхен» (Глупая девчонка (нем.)), — ни к селу ни к городу выдало в ответ подсознание-После чего Женя занялась мародёрством. Уже не спе­ша, под всхлипывания продавщицы выбрала дорожную сумку поудобнее, набила просторное матерчатое нутро всем, что показалось ей необходимым. Далее сбросила на­доевшую и, прямо скажем, довольно-таки мерзкую шубу. Тщательно вслушиваясь в окружающие звуки, разделась догола... Пока перепуганная смуглянка соображала — за­чем, Корнецкая наконец-то натянула чистое бельё и нор­мальную, по фигуре и сезону, одежду.

И впервые за последние сутки почувствовала себя че­ловеком.

Разнеся замок денежного ящика кассы, она выгребла всю имевшуюся наличность и, вновь запустив двигатель мотоцикла, окончательно покатила из города прочь. Ука­зателей по-прежнему не было, но опыт свидетельствовал, что в таких населённых пунктах главные улицы ненавяз­чиво переходят в шоссе, надо только выбрать нужное на­правление.

Её нисколько не удивило, что по мере удаления от городка радужные пятна на дороге стали попадаться всё реже и в некоторый момент исчезли совершенно. Почти одновременно с этим осталась за спиной и снежная буря.

Въехав на холм, Женя в последний раз оглянулась на злополучный райцентр. Зрелище было неприглядное. Жалкая россыпь заснеженных домиков у подножия чу­довищной тучи, упиравшейся вершиной непосредствен­но в космос...

Женя пригнулась к обтекателю и крутанула рукоятку газа, насколько позволял зимний большак. Двигатель кро­вожадно взревел, «Ямаха» выбросила из-под колеса длин­ную струю снега и полетела стрелой...

Километров через восемьдесят беглянка разминулась с длинной вереницей завывающих пожарных машин, со­провождаемых милицией и автобусами «красноголовых». Одинокую мотоциклистку никто не остановил — было не до таких мелочей,— но Женя отчётливо осознала, что дви­гаться на угнанной машине дальше становилось опасным.

— Счастливо, родной... — Её первым побуждением было втихаря спихнуть «Ямаху» в заснеженный кювет, но рука не поднялась. Найдя более-менее расчищенный свёрток с шоссе, Корнецкая отъехала за деревья и, лас­ково похлопав по сиденью, оставила мотоцикл с торча­щим в замке ключом. — Дай Бог тебе... в хорошие руки...

Топать пешком пришлось не более получаса. Впереди засверкали маячки гаишных машин, наглухо заблокировавших проезд в опасную зону. Перебравшись через кю­вет, Корнецкая не спеша двинулась молодым ельником, благо там, как и около лесоповала, снега было едва по колено. Далеко обойдя кордон и избавившись от большей части ставшего ненужным оружия, она снова вышла на шоссе — и скоро уже тряслась в кабине «Газели» рядом с беспрерывно матерившимся водителем. Жене времена­ми продолжали мерещиться вместо придорожных ёлок озарённые солнцем стройные кипарисы, но родные матюги она слушала скорее с сочувствием. Да и как было не причитать шоферюге, кровно переживавшему за недо­везённую по месту назначения колбасу? «Чёрт с ней, с Австралией, но в полку должен быть порядок...» В кон­це концов, спрыгнув на обочину, Женя зашвырнула рас­членённый «Калашников» подальше в кювет, отшагала ещё пару вёрст по железнодорожным путям, украшенным грозной надписью «Стой! Опасно для жизни», и взобра­лась по обледеневшим ступенькам на перрон.

Станция, хоть и была на вид неказиста и к тому же с непроизносимым названием, оказалась оборудована на славу. Посетив тёплый туалет, в котором присутствовала даже горячая вода, Корнецкая направилась к кассе.

— Один до Питера, пожалуйста... Что? Ой, извините, конечно, в смысле до Санкт-Петербурга... Если можно, купейный... Да, деньги есть...

Паспорта у неё не спросили. Женя спрятала билет и уселась в зале ожидания на свободное место, чувствуя себя совершенно счастливой.

«Ура! В Питер! Я еду в Питер...»

Поезд, кстати, был не какой-нибудь, а самый что ни есть «Демидовский экспресс». До него тем не менее ос­тавалось ещё несколько долгих часов. Женя успела про­голодаться, съесть удивительно добротный для станционного общепита пирожок, выпить бутылочку пива, вздремнуть и морально отойти от всего с нею случивше­гося.

«А что, собственно, мне там, в Питере?..» — подума­лось ей в какой-то момент.

Как ни странно, готового ответа на этот вопрос не было. Надо — и всё. Причём позарез.

«Тихвин, — подсказала она сама себе. — Поезд идёт как раз через мой родной Тихвин...»

Да, но билет она взяла почему-то до Петербурга. Ей непременно нужно было именно туда. Знать бы ещё, за­чем?..

«А откуда я туда на самолёте летела?.. К тому же на „Боинге"?..»

Она окончательно разволновалась и честно попробо­вала вспомнить. Не получилось. Видно, радужный вихрь, закинувший её в древнюю Грецию, кое-что в памяти всё же смахнул.

«Слава Богу, хоть не самое главное...»

С Петербургом можно было худо-бедно увязать толь­ко слова пророчества насчёт промороженной крепости, над которой реяли железные птицы с крестами на кры­льях. Женя принялась глубоко и размеренно дышать, изо всех сил думая о сугубо посторонних материях.

«Ну, давай, подсознание. Я вспомню. Я обязательно вспомню...»

И наконец она дождалась. Из таинственных глубин выплыл телефонный номер с кодом города 812. Номеру сопутствовало стойкое убеждение, что после посадки в аэропорту она должна была без промедления по нему позвонить.

Женя записала цифры на обороте билета, чтобы не забыть снова, и всерьёз почувствовала себя шпионкой. На самом деле рядом с номером витало ещё слово, и слово это было «домработница», но его Женя записы­вать не стала, поскольку это мог оказаться пароль.

Ещё через два с половиной часа она села в питерский поезд.

                                                                                                                                                                                                                                       Кто есть ху

То, что собаки умеют улыбаться, осознали, кажется, уже все. В то, что они способны ещё и целовать, до сих пор почему-то верят немногие. Но вот огромный злой пёс берёт в пасть хозяйскую руку, и его зубы — те самые, корундовой твёрдости, предназначенные молоть и моз­жить, — с немыслимой нежностью касаются кожи, не ос­тавляя следов... Чем это не поцелуй?

А вот, готовясь к вечерней прогулке, хозяйка снимает с гвоздя ошейник и поводок, и кобелище в восторге ска­чет вокруг, ловя её пальцы губами — не пастью, не зу­бами, именно губами, тёплыми и ласковыми, как у чело­века. Чем это не поцелуй?

А его нос у хозяйской щеки? А язык, едва смеющий благоговейно коснуться лица Высшего Существа?..

Когда «Скорая помощь» стартовала в темноту ночного проспекта, увозя Кратарангу, белая сука (кстати, спокой­но подпустившая медиков) решительно бросилась следом. Она отлично знала, что такое повозка, и не было таких лошадей, которых она не могла бы сколь угодно долго сопровождать. Но в этот белый с красным возок были запряжены какие-то особые кони. Он уносился слишком стремительно, истаивая вдали, и запах колёс уже смеши­вался с десятками точно таких же... — Куда!!! — рефлекторно заорала Рита, как раз в это время вышедшая из-за угла. На её собственного кобеля этот возглас обычно оказывал радикально тормозящее действие, но на сей раз Чейз принял собственное реше­ние. Даже не оглянувшись на хозяйку, он рванул с места, устремляясь в погоню. Рита только ахнула. До сих пор она не считала своего полуротвейлера особо скоростным псом. Но вот он взял могучий разгон и, пролетев, точно выстреленное из пушки ядро, нагнал суку у второго или третьего фонаря. А нагнав, с силой толкнул плечом, за­ворачивая беглянку назад.

Белая красавица не стерпела подобного самоуправст­ва и яростно бросилась в драку. Только для того, чтобы убедиться: не на такого напала. Чейз не стал пускать в ход зубы, просто мигом сшиб её с ног, опрокинув на спину, и навис, не давая пошевелиться. Рита мчалась к ним во всю прыть, понятия не имея, что следует пред­принять, просто потому, что оставаться на месте было никак невозможно. Она была уже рядом, когда Чейз вы­пустил пойманную и отстранился. Сука поднялась, от­ряхнулась и села. Она больше никуда не пыталась бе­жать.

Рита осторожно подошла и опустилась перед нею на корточки. Медленно протянула для обнюхивания руку, уповая в душе в основном на бдевшего поблизости Чейза: «Подстрахуешь, милый, если вдруг что?..» Сука была очень большая, очень быстрая в движениях и весьма, весьма боеспособная. Порвёт, пискнуть не успеешь. Она смотрела на Риту человеческими глазами, полными та­кого страдания, что у молодой женщины перехватило горло. Забыв про всякую осторожность, она подалась вперёд, обняла собаку и стала гладить корноухую голову, перепачканную кое-где кровью. —   Всё будет хорошо, маленькая. Он поправится. Всё будет хорошо...

Сука вскинула морду к тёмному небу и не залаяла, не завыла — попросту закричала...

—   Малый ход.— Евтюхов прищурился, проглотил слю­ну, и в голосе отставного юродивого прорезался металл. — Малый ход, говорю! А теперь, Хаим Батькович, давай-ка левее. Вот так, вот и молодец. Ну, кажись, проехали. Боль­шая была, гадина, огурцом. Трижды едри её неловко.

Дело происходило в просторном, нафаршированном всякой электроникой дизельном джипе, который Шихман не поленился и не поскупился припереть с собой в са­молёте. На нём-то светило мировой науки и рулило сейчас по всё менее пробочным и напряжённым городским маги­стралям. Да не один, а в компании Звягинцева, Виринеи и сантехника Евтюхова, который обитал теперь у Льва Поликарповича на кухне. А что? Во-первых, не с туалетчиками какими и ментами — с профессорами да академиками. Во-вторых, бухалова хоть залейся, притом не палёного, в сти­ральной машине мешаного, а шотландского, выдержанно­го... Кабздох терьерчик опять же, такой общительный, лас­ковый, выгуливать его не обязанность, а одно сплошное удовольствие. Евтюхова, в свою очередь, никто не обижал и с плацкарты не гнал, потому как был он уникум, для физической науки весьма полезный. Шутка ли сказать — непосредственно видит хрональные поля! Хоть и в полу­пьяном состоянии, но видит же! Виртуоз, живой детектор! Может, поэтому все вокруг него и живы ещё...

«Ландкрюзер-80» цвета перьев чёрного петуха мягко рыкнул дизелем, без большой натуги одолевая двадцати­сантиметровый поребрик, и, нагло въехав мимо сторожки прямо на больничную территорию, встал. По странному стечению обстоятельств, в воротах сегодня дежурил непо­средственный подчинённый майора Собакина. Он был в курсе. Между тем посетители прибыли по душу брата Хайратского царя, к которому Шихман, Звягинцев и Виринея имели жгучий научный интерес, а Евтюхов — са­мые лучшие, можно сказать, братские чувства. Как же, не выдал, помог, не оставил на расправу хомяковским быкам. Во дворе бывшей Куйбышевской больницы слышал­ся раскатистый весёлый смех, хриплые гортанные воз­гласы и задорное, отрывистое пение. Четверо «красноголовых» выводили из ярко-оранжевого автобуса пожило­го ронина — бродячего самурая. Рядом с самураем шагал гэнин, то бишь ниндзя нижнего звена из клана Кого. Ни тот ни другой не сопротивлялись.

С чем же сравнить "

Тело твое, человек, Призрачна жизнь, Словно роса на траве, Словно мерцанье зарниц... —

напевали они хором для полного удовольствия знатоков японского языка и поэзии.

При этом последователь кодекса Бусидо совершен­но не обращал внимания на тот печальный факт, что бес­ценный фамильный меч-катану, до коего дотрагиваться позволялось только друзьям, только с его хозяйского раз­решения и не иначе как через кусок шёлка, тащил под мышкой небритый сержант в милицейском полушубке, а одетый в черный «синоби-седзоку» — классический, как из фильма, маскировочный костюм ниндзя — ночной обо­ротень-убийца дружески обнимал его за плечо, явно не памятуя, что при иных обстоятельствах попутчик обрёк бы его на медленную, бесконечно мучительную смерть... Скоро песня затихла в глубинах приёмного покоя, а Шихман со Звягинцевым направились в справочное. Там передачу для прибывшего номер такой-то у них с радос­тью приняли, обнадёжили, что больной уже пришёл в сознание после операции и, самое удивительное, нахо­дился, похоже, во вполне вменяемом состоянии. В свида­нии, правда, почтенным учёным категорически отказали. Для этого требовалось специальное разрешение.

—   Вы же взрослые люди, должны понимать, у нас уч­реждение особое, — непререкаемо заявила очкастая медсе­стра, заведовавшая окошком с надписью «Не стучать».— Кроме того, пускаем строго по одному, а один посетитель у него уже сидит.

—   Кто?! — ужаснувшись, разом спросили Звягинцев и Шихман, но окошко со стуком захлопнулось. Таких справок здесь не давали. Седовласые мужчины беспо­мощно переглянулись... Обоих посетила одна и та же мысль. О хомяковских бандитах, явившихся то ли доби­вать Кратарангу, то ли выпытывать у него какие-то све­дения. Столь же синхронно они повернулись к Виринее, возлагая на неё последнюю надежду... Но в это время снаружи послышалось породистое урчание ещё одного дизеля, и рядом с их «восьмидесятым» воздвигся второй, тютелька в тютельку такой же. Ну не мог же, в самом деле, Евгений Додикович Гринберг допустить, чтобы не­кий пожилой соплеменник катал его Виринею на ничего не боявшемся внедорожнике, а он, Евгений Додикович Гринберг, такой возможности не имел?

Вот деликатно квакнула сигнализация. Войдя в вести­бюль, майор Грин жестом фокусника вытащил из нагруд­ного кармана пачку спецпропусков. Естественно, фальши­вых, но таких, что без специальной аппаратуры от насто­ящих не отличишь. Даром ли они с Борькой вылавливали образцы из местами засекреченных и даже заминирован­ных бездн Интернета, а потом распечатывали и заполня­ли? Самым большим затруднением для двух бывалых шаромыжников явилось, представьте, добывание такой же поганой бумаги, на которой были отпечатаны оригиналы, но чего не сделаешь ради любимой.

Словом, получилось так хорошо, что Евгений Додикович со свойственной ему практичностью даже поду­мал, а не перейти ли на печатание денег, но потом мыс­ленно махнул на это дело рукой. Не в деньгах счастье. И даже не в их количестве.

Счастье состояло в том, чтобы с небрежным поклоном вручить один из пропусков Виринее и галантно предло­жить ей ручку:

— Позвольте вас проводить?

Операцию, насколько было известно Льву Поликарповичу, Кратаранга перенёс тяжелейшую. Поэтому профес­сор стихийно ожидал увидеть перемещённого бледно-вос­ковым — один нос, торчащий из серых подушек, — и, воз­можно, вменяемым, но вполне чумовым после наркоза.

К его радостному изумлению, Кратаранга сидел в по­стели и, ловко действуя одной рукой, с аппетитом упле­тал домашние пирожки, запивая их тоже далеко не боль­ничным бульоном, доставленным в термосе. Рядом стояла Ефросинья Дроновна Огонькова. Она держала большую расчёску и дожидалась, пока подопечный поест, чтобы расчесать его спутанную белую гриву.

Она и была тем единственным посетителем, которого к нему допустили. Между прочим, стояла она не просто так, а в боевой стойке, и во взгляде, обращённом на дверь, читались тревога и готовность защищать раненого от лю­бого врага. —   Их Кратарангой зовут, — опустив расчёску и отче­го-то густо покраснев, сообщила она новоприбывшим. -Они мне сами сказали.

«А мы уже знаем», — могли бы ответить Шихман, Звягинцев, Гринберг, Виринея и Евтюхов. Но не ответи­ли: врождённая деликатность помешала.

—   Он совсем нормальный и уже сам встает, хотя офи­циальной экспертизы ещё не было, — вернула их к суро­вой реальности ключница, сопровождавшая визитёров. — Однако, если что, вон там около двери красная кнопка!

Для верности она вытянула палец, доступно показы­вая, как следует нажимать на тревожный звонок. И, по­обещав вернуться минут через сорок, пошаркала вглубь бесконечного коридора.

—   Ну как, брат, здоровьишко? — Евтюхов без лишних разговоров с ходу распахнул потертый портфель, с кото­рым обычно ходил в лабаз за водочкой, и принялся вы­гружать на тумбочку харч, купленный без всяких оглядок на «можно — нельзя», зато от чистого сердца.— Знаем мы эти больничные рационы, заворовались они все...

Синие глаза под стрельчатыми бровями тем временем внимательно и с живым любопытством изучали гостей. Лев Поликарпович перехватил их взгляд и с окончатель­ным облегчением понял, что Кратаранга был в самом деле нормален. Ну не может быть у сумасшедшего таких глаз. Мудрых, проницательных и бесстрашных. Звягинцев даже вдруг вспомнил, как был некогда в Ереване и посетил там хранилище древних рукописей — знаменитый Матенадаран. Так вот, помимо книг десятого века, выставленных для обозрения под стеклом, в Матенадаране имелись витражи, изображавшие занятых беседой учёных с великолепными телами то ли воинов, то ли атлетов. Лев Поликарпович, тогда ещё не профессор, даже усмехнулся, мысленно сравнив красочные витражи с социалистическими плакатами, на которых молодой учёный непременно изображался ху­досочным очкариком с газетой «Правда» в руке...

Мог ли он представить, что спустя много лет повстре­чает совершенно матенадаранского персонажа, шагнув­шего из времён, когда ещё не придумали разделить те­лесное и духовное и объявить одно высоким, а другое — греховным и низким?

—  Здравствуй, — вдруг проговорил Кратаранга по-рус­ски, обращаясь сразу ко всем.

—  Это они сегодня выучили, — пояснила Фросенька и опять покраснела. — Пока больше не знают.

А Кратаранга остановил взгляд на Виринее, отложил пирожки и протянул к ней незабинтованную руку, доба­вив несколько слов уже на своём языке. Виринея приня­ла приглашение, подошла и вложила ладошку в его ла­донь. Когда они молча уставились друг другу в глаза, все прочие, находившиеся в палате, невольно затаили дыха­ние — и Евтюхов, и даже несостоявшийся нобелевский лауреат Шихман, потому что рядом с ними происходило нечто неподконтрольное современной науке. Кратаранга и Виринея явно общались, но как?.. Некоторую ясность в эту тему мог бы внести Кот Дивуар, но они его с собой в больницу почему-то не взяли...

Спустя несколько минут Кратаранга выпустил руку Виринеи и покачнулся. Всё-таки он был ещё очень слаб. Бдительная Фросенька бережно подхватила его и помог­ла опуститься на взбитые подушки. Виринея отступила было прочь, но хайратский царевич остановил её повели­тельным жестом. А потом медленно, размеренными дви­жениями семь раз вдавил палец в больничное одеяло, оставив на нём семь отчётливо видимых ямок. Вместе они складывались в рисунок наподобие ковша. —   Он говорит, — устало, как после тяжёлой работы, пояснила Виринея, — мы должны найти девушку, у ко­торой на животе пониже пупка есть такой знак. Без неё, как он думает, у нас ничего не получится.

Фросенька огорчённо потупилась, подавив вздох. Она под это описание не подходила.

—   Ещё он просит, — добавила Виринея, — чтобы мы отыскали его собаку, Атахш1, и сообщили ей, что у него всё хорошо.

Шихман, уже размышлявший, как бы организовать поиск соответствующей россиянки, хотя бы в масштабах Питера, повернулся и переспросил:

—   Как, как? Сообщили? Собаке? Виринея кивнула.

Потом, звеня ключами, вернулась дежурная и попро­сила всех на выход.

—   Всякий временной переход определённым образом влияет на человеческую психику, — продолжала Виринея уже в шихмановском джипе. Внимали ей двое: Лев Поликарпович и сам хозяин машины. Евтюхов глубокомыс­ленно заявил, что всё знает и так, ну а Женьке, делать нечего, приходилось вести второй джип. «А фиг ли было выпендриваться», — прокомментирована неблагодарная Виринея. — Я поняла его так: если двигаться по естест­венным туннелям, которые образуются в определённых, отмеченных особыми условиями местах на земле... я уло­вила только про древние Дельфы... в общем, тогда ничего особо плохого не случится. А вот если проход, в силу каких-то катастрофических причин, образуется спонтан­но или его прокладывают искусственно, тогда атас.

На языке, которым написана «Авеста», это слово означает «огонь». Печка джипа ненавязчиво поддувала теплом, но слу­шателям и рассказчице было отчего-то всё равно холодно.

— В таком туннеле возникают полевые образования, которые Кратаранга назвал «пожирателями разума». Ре­зультат — вон он... — Виринея ткнула пальцем через пле­чо, в сторону больничных корпусов, ещё видимых сквозь тонированное стекло. — Если кто-то попал в искусствен­ный туннель, то по идее должен выйти оттуда полным кретином, утратившим личность. Но это по идее, а на Арктиде когда-то занимались подобными переходами вов­сю и решили проблему, создав специальное устройство, нейтрализовавшее «пожирателей разума», — «перстень си­лы». Когда наш друг Собакин провалился в такой тун­нель, от безумия его спас Кратаранга, который с «перст­нем силы» на пальце пробирался навстречу, в наше вре­мя, ну, словом, как у Юркана во сне. Кстати, Кратаранга очень просил выручить этот перстень, а то ему домой бу­дет не вернуться...

Белую суку не понадобилось разыскивать, она обита­ла у Риты, а то где же ещё? Ну не могла Рита, в самом-то деле, покинуть на улице доверившееся ей существо. Правда, было чуточку стрёмно возвращаться в коммунал­ку уже с двумя страхолюдными псинами вместо одной, но где наша не пропадала! Да и Скудин от греха подаль­ше взялся подстраховать названую сестрёнку, так что до­мой она прибыла уже не на тарахтящем профессорском «Москвиче», а на разъездном микроавтобусе его группы. Спецназовцы были готовы объявить Риту своей сотруд­ницей, выполняющей ответственное поручение, и, если понадобится, психически сломить коммунальных обита­телей самыми устрашающими документами, но не пона­добилось. Самой первой, непосредственно у порога, их встретила кошка Василиса. Квартирная аборигенка давно перестала испытывать панический страх перед Чейзом и даже с не­которых пор повадилась встречать его после прогулок для немедленного обнюхивания: «Ну-ка, где был, что интерес­ного видел?..» Рита открыла дверь, и кошка оказалась но­сом к носу с незнакомой собачьей мордой. После секунд­ного замешательства (по ходу которого у Риты успели пронестись перед глазами жуткие картины погони, сокру­шаемой мебели и последующего скандала) Василиса при­поднялась «сусликом» — и, совершенно не комплексуя, потянулась розовым пятачком, здороваясь с гостьей.

— Ух ты, какая красавица, — восхитилась кошкина хо­зяйка, нёсшая в комнату сковородку жареных лососёвых молок. — Никак ты, Риточка, подружку Чейзику привела? Да какую породистую! А как нас зовут?

Вопрос поставил Риту в тупик. Действительно — как?

Уже совсем поздно вечером, перед сном, она снаряди­лась с обеими собаками на улицу. При виде ошейника и поводка беленькая попятилась. Стало ясно, что подобной снасти она никогда в жизни не видела. Зато Чейз прыгал и скакал, радуясь предстоявшей прогулке. Рита усадила кобеля и начала «одевать» — не спеша, чтобы сука могла видеть каждый этап процесса и то, с каким энтузиазмом воспринимал её манипуляции Чейз. Риту поразило, до чего внимательно и осмысленно следили за ней собачьи глаза. Она как-то даже не особенно удивилась, когда бе­ленькая сама подошла к ней, села и подставила шею. А потом дисциплинированно зашагала на поводке, явно копируя все действия Чейза. «Ну ты, подруга, даёшь...»

По возвращении домой Чейз галантно пропустил да­му к миске и не приступал к ужину, пока не убедился, что она наелась досыта. Сука выглядела настоящей среднеазиаткой, ну, может, чуть более головастой, со слегка выпуклым лбом. Рита вычесала её пуходёркой, сняла с книжной полки справочник по соответствующим клич­кам и начала читать вслух все подряд. Беленькая шеве­лила обрезанными ушами и отзываться не торопилась, но Риту не оставляло стойкое ощущение, что она всё понимала. Или по крайней мере силилась понять. До­бравшись до конца справочника и слегка охрипнув, Рита пошла по второму кругу. Почти сразу, на букве «А», сука негромко всхлипнула.

—  Ну-ка, ну-ка, — сообразила Рита. — Ав? ан? Ат?..

Когда Лев Поликарпович позвонил в дверь коммунал­ки, его нисколько не удивил басовитый лай изнутри. Его — как, впрочем, и Шихмана с Виринеей, не говоря уж о Грин­берге — потрясла личность гражданина, открывшего ста­ринный замок. Личность, из-за которой тщетно пыталась выглянуть Рита, была полных двух метров ростом и пол-столько в плечах, при камуфляже, кобуре, шраме на лбу и наполовину отсутствующей раковине левого уха. На тём­но-кофейной физиономии хитро щурились серые глаза.

—  Господи, это вы, — изумились учёные, а Гринберг лишь молча закатил глаза.

—   Пожалуйста, не надо преувеличивать, — расхохо­тался американец. — А то зазнаюсь ещё. Грех получится, братья.

Действительно, это был он, полковник, преподобный или как там его теперь величали. Благополучно спрова­дивший за океан всю околонаучную сволочь и оставший­ся непоколебимо охранять вверенный объект. Между прочим, его пребывание в Ритином жилище объяснялось военно-историческим хобби. Джон-Джозеф-Блэк-Браун был, оказывается, помешан на сокрытых от общественности страницах Второй мировой. Мог ли он пропустить такой кладезь информации, как Ритина бабушка?

«Ну да. Конечно. Кто ж сомневался...» — читалось на ехидной физиономии Гринберга. Рита перехватила взгляд Евгения Додиковича и залилась малиновой краской. Негр подмигнул ему, ничуть не смутившись.

Из комнаты наплывал запах свежих оладий. Чейз ра­душно обнюхивал пришедших в гости друзей, белая сука, тоже выглянувшая в коридор, держалась чуть поодаль.

«А я выяснила, как её звать», — собралась было по­хвастаться Рита, но тут Виринея присела на корточки и поманила собаку:

—  Атахш! Атахш, девочка, иди сюда, что расскажу.

До чего, оказывается, обидно, когда другим ненавяз­чиво и легко достаётся то, что тебе пришлось добывать немалым трудом. Впрочем, на таких, как Виринея, не обижаются...

Уже за столом, когда Риту и Джозефа подробно ввели в курс дела, бабушка Ангелина Матвеевна вдруг спросила:

—   А другой-то перстенёк где? — На неё посмотрели с недоумением. Спустя секунду Шихман перестал же­вать, а за ним и Лев Поликарпович. Виринея опустила ложечку со сметаной. — Ну колечко то, которое со ста­туи сдёрнули, — терпеливо пояснила Ангелина Матвеев­на. — Оно теперь у кого?

В контексте мировой революции

— Значит, так, объясняю только один раз! — сурово заверил собравшихся Скудин, но таким счастливым Эдик своего начальника не видел с тех пор, как огласили приказ о переводе гипертеховскои охраны в состав подразделения КГ — «Кибернетический Глаз», они же «красноголовые». Понять причину полковничьей радости было нетруд­но. Как же, пустили щуку в озеро. Любовно касаясь раз­ложенного на столе оружейного изобилия, Скудин охва­тывал инструктажем научно-академический контингент своего подразделения.

—  Вот это, — он звонко щёлкнул фиксатором складно­го приклада, — бесшумный автомат «упырь», бьет не хуже «калаша», притом что легче на килограмм, магазин вмеща­ет двадцать патронов, калибр девять миллиметров. Мечта.

«Вопрос только, чья», — невольно подумалось Эдику, а Скудин, бережно опустив воронёное чудо на стол, взял­ся за кабурный ствол и с гордостью отрекомендовал его:

—  «Гюрза», тоже девять миллиметров, бьет раза в пол­тора круче «стечкина», при этом сама весит на двести граммов меньше, но боезапас у неё на два патрона больше, а предохранитель автоматический.

Наконец очередь дошла до «асмодея», многозарядного парализатора, стреляющего стабилизированными контей­нерами, затем полковник показал, как пользоваться «на­мордником» — ноктовизором, прибором ночного виде­ния, — и, хорошей жизни никому не обещая, погнал всех на стрельбище. Под чуткое руководство майора Гринберга и капитана Бурова. Когда цинки с патронами окончатель­но опустели, а присутствующие как следует задубели на морозе, Иван Степанович милостиво разрешил курсантам пообедать. С наслаждением хлебая горячий борщ, Эдик ощутил лёгкий укол былой ревности — самого-то Скудина, по всей видимости, мороз не брал совершенно, да и пулю в пулю класть ему не надо было учиться... Кудеяр его как будто услышал. После незатейливой, но сытной трапезы не позволил толком расслабиться, вновь безжалостно погнал всех наружу и передал под крыло старши­ны Ефросиньи Дроновны — обучаться самозащите.

—   Чем отличается воин от спортсмена? — пресёк он чей-то ропот о том, что на сытое брюхо падать и кувыр­каться вроде бы не полезно. — Спортсмену требуются ус­ловия, диета, пик формы, а воин должен быть готов всегда!

Тем не менее всё однажды кончается. Ближе к вечеру Иван Степанович объявил, что курсанты показались ему не вполне безнадёжными, пообещал за неделю сделать из них людей — и отпустил с территории учебного центра.

На улице было темно, хоть глаз выколи. Окунувшись в снежную круговерть непогоды, Эдик поднял воротник куртки и, еле попав ключом в прорезь замка, принялся заводить выстуженную «Волжанку». Наконец двигатель перестал глохнуть без подсоса, в салоне потеплело, и, по­ложившись на русское «авось», генеральский сын пока­тил по пустынным, давно не чищенным улицам к дому.

На пересечении Литейного с Невским, прямо напро­тив того места, где, казалось, ещё совсем недавно горели огни ресторана «Москва», стояли кольцом ярко-оранже­вые автобусы. Припарковавшись неподалёку, Эдик пока­зал удостоверение сержанту в красном шлеме, надетом поверх ушанки.

—   Осторожно, там опасно!

Стоявший в оцеплении старшина приподнял натяну­тую верёвку, пропуская Эдика внутрь периметра. Как бы в подтверждение его слов, послышался звон металла, хрип­лые крики, а потом — резкий свист рассекаемого воздуха.

Стараясь держаться поближе к тротуару, Эдик вы­двинулся вперёд и, осторожно глянув из-за широкого плеча изготовившегося к стрельбе «красноголового», не­ожиданно ощутил, как это самое плечо вдруг обмякло и всё тело начало безвольно валиться на землю. «Мама»,— только и успел мысленно прошептать Эдик...

Правду молвить, следовало бы ему вспомнить не ма­му, женщину изысканную и утончённую, а Ивана Сте­пановича Скудина. И ту свирепую науку, которую пол­ковник пытался вдолбить в высоколобые интеллигент­ские головы.

Ибо по залитой светом фар невской мостовой прямо на Эдика шло в атаку древнегреческое войско. Быстро выбежавшие вперёд тяжеловооруженной пехоты пельтас-ты — воины, носившие легкий щит-пельту, — натянули метательные ремни-аментумы, со свистом посылая в по­лёт короткие дротики. В рядах «красноголовых» сразу об­разовались бреши, на асфальт центрального проспекта по­валились убитые и раненые, а нападающие слитно взре­вели, подражая крику слона:

—   Барра!..

Наверное, воинская выучка сидела у этих ребят не в головах, а в спинном мозгу. Рассудок и личностная ин­формация, сгоревшие во время перемещения, никак не повлияли на боеспособность македонской фаланги. Вот раздалась поступь тяжеловооруженных гоплитов, и оце­пеневший, беспомощный Эдик увидел стремительно на­двигавшуюся на него стену сарисс — крепких копий с наконечниками в форме листа лавра. Задние шеренги опирали свои копья на плечи передних, мощные фигуры воинов в латах горели в лучах фар кроваво-золотым све­том — несокрушимые и неотвратимые, как судьба...

Эдик стоял прямо у них на пути и не двигался с места, но в это время по цепи «красноголовых» прошла команда:

—   Внимание, светлячок!

Нет, речь шла не о боевом лазере, из которого минув­шим летом доблестно стрелял Глеб. «Красноголовые» просто более-менее синхронно опустили на шлемах за­брала, и каждый щёлкнул маленьким выключателем. Тут же в самой середине фаланги раздался негромкий хло­пок, и весь перекрёсток залило переливчатое зелёное сияние, такое яркое, что Эдик вздрогнул, очнулся, за­жмурился, потом отвернул лицо и для верности закрыл его руками.

Когда наконец он смог разлепить залитые слезами ве­ки и посмотрел на поле боя, сражение подходило к фина­лу. Победа, как и следовало ожидать, осталась за высоки­ми технологиями. «Красноголовые» отлично ориентиро­вались в слепящем тумане. Парализаторы действовали в упор, одного за другим обездвиживая воинственных элли­нов. Бесчувственные тела грузили в автобусы, которым, к слову сказать, от греческих дротиков тоже досталось из­рядно.

— Как ты там? — Эдик наклонился к лежавшему у его ног молодому сержанту «красноголовых». Дотронул­ся до сонной артерии и понял, что медицинская помощь была уже не нужна. Наконечник метательного копья во­шёл точно в яремную впадину, не защищённую клапа­ном бронежилета, и причинил мгновенную смерть.

Если бы на пути дротика не оказался этот сержант, он попал бы прямо в Эдика и, скорее всего, проткнул бы его насквозь...

Эдик ощутил дуновение пронёсшегося мимо маятни­ка Судьбы и вдруг почувствовал себя так, словно был персонально виновен в гибели парня. Так, как будто эта смерть случилась из-за его, Эдика, личной нерадивости, тупости и научной импотенции. Вот Скудин и его братья по оружию, те воистину делали всё, что было в их силах. Не в пример некоторым учёным. Они вели автомобили и ярко-красные истребители, чтобы дать пассажирским лайнерам шанс отвернуть от смертельной ловушки. Эти так называемые головорезы, вот как сейчас, шли на жертвы, пытаясь спасти несчастных безумцев, хотя вполне могли притащить парочку огнемётов — и дело с концом... Такой бы гуманизм да Питу О'Нилу с Сарой Розенблюм...

— Клянусь тебе, — сказал Эдик мёртвому сержанту. Голос неконтролируемо дрожал. — Я клянусь...

Если в южной части города свирепствовали новогод­ние морозы, грозившие плавно перейти в рождествен­ские и крещенские, то на проспекте Луначарского, на­оборот, расположилось пятно поздней весны, примерно соответствовавшее месяцу маю. Было тихо и тепло, у во­ды отцветала черёмуха, но человек, медленно шедший по дорожке зелёной зоны, вдоль Муринского ручья, зябко кутался в стёганую куртку. Отравленная кровь тяжело и неохотно пульсировала в его жилах, почти утратив спо­собность переносить кислород и тепло. Человек не шёл, а тащился — от лавочки к лавочке, подолгу отдыхая на каждой. Престарелая откормленная болонка, следовав­шая за ним на длинном поводке, каждый раз с наслаж­дением плюхалась на пузо. Она тоже не прочь была от­дохнуть.

Этот промежуток между лавочками выдался особенно длинным и утомительным. Человек смотрел в основном под ноги, чтобы не оступиться — потом поди встань, — и медленно поднял глаза, только когда раздалось сварливое тявканье собачонки.

...Ох. Перед ним, загораживая дорогу, тёмный и жут­кий в свете далёкого фонаря, зловещей тенью маячил здоровенный мужик. Человек в стёганой курточке мог бы дать один из немногих оставшихся зубов, что секунду назад его там не было. А неожиданное видение ещё и сказало негромко, но очень внушительно:

—   Разговор есть.

Удивительно, как мы цепляемся за жизнь. Даже если каждое утро просыпаемся с чувством разочарования: ну вот, опять не повезло, не сподобил Господь отойти пря­мо во сне. Беззащитный больной сглотнул, начал пя­титься и оглянулся. Сзади маячили ещё две такие же тени.

—   У меня... ничего нет, — не выговорил он, а скорее прошептал. — Жульку... не троньте...

—   Нам, Владимир Иваныч, твоя Жулька без надоб­ности, — усмехнулся тот, что стоял перед ним. — Ты её придержи только, чтобы под ногами не путалась, а то, неровён час, наступим... Вон лавочка, пошли сядем, по­говорим.

Владимир Иванович Парамонов, откуда силы взя­лись, подхватил на руки вертевшуюся и тявкавшую бо­лонку. Скоро он уже обречённо сидел под оранжевым фонарём на деревянном сиденье, казавшемся ему нестер­пимо холодным. В тускловатом химическом свете было особенно заметно, до чего скверно он выглядел. Прова­лившиеся щёки, неживые глаза, серая, покрытая боляч­ками кожа-Буров и Гринберг, переглянувшись у него за спиной, кивнули друг другу. Дело обстояло именно так, как они себе представляли. А Скудин повторил:

—   Слушаем тебя, Владимир Иваныч.

—   О... о чём?

—   Ну как о чём. — Кудеяр выложил на колено кро­хотный цифровой диктофончик. — О том, как ты архивы Добродеева разбирал. Перед мысленным взором несчастного явно кружи­лись инъекторы с пентоталом (Пентотал натрия - «сыворотка правды», после которой человек ещё и не помнит допроса. Говорят, ей можно противостоять, по для этого требуются могучая психики и особая тренировка), рашпили, плоскогубцы и табуретки, опрокинутые ножками вверх.

—  Слушай сюда. — Скудин придвинулся ближе. — Не­когда мне тебя уговаривать. Ты, несчастье, телевизор хоть смотришь?

—   Какое это имеет...

—  Имеет, и самое прямое. Видел, может, как акаде­мик Шихман в прямом эфире пендели раздавал? Ага, замечаю, что видел... Вот и мы хотим одному академику дать. По пердячей косточке. Дошло?

Ещё как дошло. Тело Парамонова умирало, но голова работала по-прежнему ясно. Он устало спросил:

—   Кто вы такие?

—   Кто мы такие, тебе знать не обязательно, крепче спать будешь. Ты колись давай. Тебе, между нами, де­вочками, говоря, терять уже нечего.

При слове «девочки» Парамонов чуть заметно вздрог­нул... Однако святая правда состояла в том, что терять ему было в самом деле нечего. Кроме цепей, именовав­шихся физическим существованием. Он с надеждой по­думал о том, что и у мафии, и у спецслужб было вроде как принято убирать сделавших своё дело свидетелей. Он взял диктофон, повернул его к себе и стал говорить. Сперва медленно, запинаясь, потом всё уверенней. Ску­дин лишь изредка задавал наводящие вопросы.

В общих чертах подтверждалось именно то, что они с Львом Поликарповичем вычислили, но не могли дока­зать. Юный Володя Парамонов не только с увлечением копался в архивах покойного, но и писал по их материалам те самые «ветчинно-рубленые» статьи, под которы­ми Опарышев затем ставил свою подпись. Когда парень понял, что происходит, он попытался выйти из игры, но не тут-то было. К тому времени шеф плотно держал его на крючке. Крючок же состоял в том, что Парамонов был, как теперь принято выражаться, геем (Происхождение этого слова (англ, gay) окутано тайной. Обычно его расшифровывают как «good as you» — «не хуже тебя» (англ.), по боль­шинство исследователей считают такое толкование вторичным. Полагают, что впервые слово «гей» было использовано но отношению к гомосексу­алистам в одном художественном произведении 50-х годов, причём в своём изначальном значении — «весёлый», «игривый». Оттуда вроде бы и пове­лось), и Опарышев, на его беду, об этом прознал.

Это сейчас нетривиальная сексуальная ориентация стала чуть ли не модной, во всяком случае, люди всё меньше стесняются открыто в ней признаваться, но в те годы за гомосексуализм у нас сажали в тюрьму. Вплоть до того, что люди с учёными степенями доносили на коллег, разрешая таким образом научные споры (Как ни прискорбно — исторический факт). Пара­монов в тюрьму не захотел, да, наверное, и правильно сделал. И продолжал писать для «Джаббы Хатта» ста­тью за статьёй, а потом помогал перевозить архивы на дачу. Благополучно став доктором наук, Опарышев свою дальнейшую карьеру построил на чистом администри­ровании, помощника же за ненадобностью как бы от­пустил, предупредив на прощание: вякнешь — не по­щажу.

Ну, после личного знакомства с новым директором Скудин в этом не сомневался...

— Погоди, погоди, — остановил он Парамонова. Ка­жется, начиналось самое интересное. — На дачу, ты ска­зал? А как же протечка?

Владимир Иванович вяло отмахнулся. Его рука на­поминала обтянутый кожей скелет.

—   Протечка... Лежат они, где лежали. На чердаке. Ко­робки только другие... Он как стал академиком, с тех пор туда небось ни разу и не заглядывал... — Бывший пер­спективный учёный горестно усмехнулся. — А на что?

—  Дача-то где? — задумчиво спросил Кудеяр.

—  В Орехове. На улице Красной, в самом конце. Скудин кивнул. Вот теперь он знал всё, что было необходимо, и в голове уже начал вырисовываться кон­кретный план действий. Пока Владимир Иванович доду­мывал скорбные мысли о своей загубленной жизни и о том, не был ли к нему нарочно подослан партнёр, в итоге наградивший его СПИДом, Кудеяр забрал у него дикто­фон и сделал знак стоявшим сзади ребятам. Гринберг мгновенно подхватил потерявшую бдительность болон­ку, а Буров, взяв за плечи, мягко, но при этом неодолимо прижал Владимира Ивановича к скамейке. Скудин снял колпачок с маленького шприца и воткнул иголку Пара­монову в тощее бедро, прямо через штанину.

—   Вы... вы что,— испуганно задёргался тот, но потом что-то сообразил, улыбнулся и кивнул: — Спасибо...

Ему никто не ответил, кроме отпущенной на землю болонки. Три тени растворились в потёмках, словно их и вовсе здесь не было. Только деревянное сиденье рядом ещё хранило тепло. Действительно, «незачем вам даже знать, что такие люди вообще есть»... Владимир Ивано­вич зябко сунул руки поглубже в рукава, закрыл глаза и стал ждать смерти.

Примерно через полчаса он с разочарованием уверил­ся, что ждёт зря. После укола у него повысилась темпе­ратура, его ощутимо знобило, но тем дело и ограничи­валось. Жулька, не привыкшая к таким долгим прогулкам, начала поскуливать, проситься под кров и требовать ужина. Делать нечего, Владимир Иванович поднялся на ноги и потащился домой. Кожа у него начинала гореть, суставы отзывались на каждый шаг болью. Это была ка­кая-то новая боль, отличавшаяся от привычной, как гей­зер от пузырящейся трясины. Наверное, всему причиной был вскрывшийся душевный гнойник. Несмотря на жес­токий озноб, шагалось Парамонову почему-то отчётливо легче, чем до разговора.

Дома у Эдика царили уединение и тишина. Отец по­сле начала катаклизмов перешёл на казарменный режим, мать снова осталась ночевать у школьной подруги. Даже котяра Пушок, невзирая на царившую за окнами осень, отправился по кошкам. Эдик, впрочем, не исключал, что где-то поблизости образовалось мартовское пятно. Ну да всё к лучшему, никто не будет мешать.

Перед глазами по-прежнему маячил неподвижный взгляд мёртвого «красноголового» и склонённые лезвия сарисс. Машинально переодевшись в домашнее, Эдик включил свою радость и гордость — компьютер «Крэй» с бездонным винчестером и столь же бездонной опера­тивной памятью. С некоторым замиранием сердца вы­звал демонстрационную программу, основанную на кое-каких смелых предположениях и только вчера вчерне завершённую. Чёрт бы взял Скудина с его автоматами и рукопашкой, не дал внести последние, уже сегодня ут­ром осенившие изменения...

— Гестаповец. Опричник. Сатрап... — бормотал Эдик, впрочем, беззлобно. Он не отказался бы узнать, на что Кудеяру понадобилась доза кровяной сыворотки, о ко­торой тот вчера попросил. Эдику было не жалко, про­сьбу он выполнил, но вот для чего — спросить постеснялся. А впрочем, какая чепуха в контексте мировой ре­волюции. Ну не могло же быть в самом деле, чтобы тео­рема Шнеерсона имела альтернативное доказательство, чтобы Шихман, сам Шихман ошибся, а он, сопля, без году неделя, нащупал правильный путь?..

Программа странслироваяась, запустилась, и Эдик узрел забавного двумерного муравья, неторопливо дви­гавшегося по плоской поверхности стола. Когда на сто­лешницу был положен кубик, насекомое в силу сенсор­ной обделённости восприняло его в виде квадрата, а как только предмет приподняли — вообще потеряло его из виду.

Сразу за этим Эдику показали привычный трёхмер­ный мир, где живущим в нём тварям дано воспринимать форму, и он смог зримо убедиться, что человек пребывал одновременно в прошлом и в будущем, а настоящее яв­ляло собой тонкую бритву, постоянно отрезавшую ку­сочки от «того, что будет» и отбрасывавшую их в «то, что было». Гераклит сказал истину: в одну и ту же речку дважды не войдёшь...

Тем временем на экране монитора появилась лицевая сторона Великого пантакля Соломона — шестиконечная звезда, отображавшая мир в древней символике, где каж­дая точка вселенной связана со своим временем, когда всё находится повсюду и везде. Затем Эдика начали зна­комить от общего с частностями.

Оказалось, четырёхмерное пространство есть точка, где Топос тесно слит с Хроносом. В этом случае возмож­но видеть как сам предмет, так и то, что находится у него внутри. Наступает единство формы с содержанием. У человека эта точка находится на макушке, в районе седьмой чакры, индусы называют её дырой Брахмы. Су­щество, достигшее этого уровня, получает неограниченное по нашим меркам могущество. Оно видит и знает всё вокруг, как бы становясь Божеством.

На дисплее возник красно-зелёный объёмный бублик, именуемый по-научному тором, и чья-то невидимая рука начала его медленно сжимать в точку, давая возможность наблюдать, как внутренняя поверхность сворачивается во­круг воображаемого центра, а края наружной — смыкают­ся друг с другом. И в результате получается дуплекс-сфе­ра, то есть шар в шаре, она же модулятор великого фран­цузского архитектора Корбюзье.

Находясь в центре подобной энергетической конструк­ции, действительно было возможно видеть форму предме­та и его внутреннее содержание, а чтобы не оставалось и тени сомнения, компьютер предложил желающему надеть специальный шлем. Это было неуклюжее сооружение с торчащими во все стороны проводами, собранное «на ко­лене». Доверяя собственному изделию, Эдик решительно водрузил его себе на голову — и отправился на прогулку по зелёной внутренней поверхности сферы. Достиг цент­ральной точки и... вышел наружу.

Обитатели тороидального мира больше не могли его видеть. Он для них просто исчез, словно кубик для дву­мерного муравья. Эдик стащил с головы шлем и едва слышно прошептал:

— Эврика. Эврика...

Хотелось немедленно звонить Льву Поликарповичу и почему-то Скудину, но на это ещё надо было решиться. Эдик вылез из-за компьютера и некоторое время просто стоял у окна, глядя с высоты двенадцатого этажа на пус­тынные улицы, освещённые лишь кое-где редкими свеч­ками фонарей.

Потом на столе у него за спиной мелодично запищал телефон. - Да?

— Извините, что в такой поздний час беспокою, — прозвучал женский голос, от которого у Эдика почему-то перехватило дыхание и по спине побежали мураш­ки. — Я с поезда, а он опоздал... Вы, по-моему, домработ­ницу искали?..

Братство Кольца

...На ваш запрос от такого-то числа сообщаем, что при осмотре трупа мужчины, прибывшего согласно ра­порту начальника боевого расчёта номер четырнадцать старшего лейтенанта Харькова из временного туннеля и погибшего в результате множественных пулевых ране­ний, как следует из означенного выше рапорта, такого-то декабря по адресу: Московский проспект, дом 190, ни­каких наручных украшений типа перстня обнаружено не было...

Из служебной информации.

Грех роптать! В общежитии для командного состава КГ пока ещё имелись в наличии и свет, и газ. Жить мож­но. Особенно когда на кухне хозяйствует Клавдия Киевна, орлица, белая лебедь, боевая подруга, мать-командирша. Хоть плита и горела еле-еле, вода в кастрюле понемногу готовилась закипать. Клавдия Киевна только слегка со­мневалась, что в неё положить. В холодильнике сберега­лась замечательная астраханская сельдь, обещавшая див­ную гармонию с варёной картошкой. Однако картошку ещё нужно было почистить, а у Клавдии Киевны сердце обливалось кровью при мысли о том, чтобы заставлять голодного Андрошу ждать целых двадцать лишних минут. Решившись наконец, Клавдия Киевна потащила из моро­зилки большой пакет «Шкиперских» пельменей, куплен­ных на развес. Но едва она начала теребить полиэтилено­вые ушки пакета, связанные таинственным, ведомым только продавцам нераспутываемым узлом, как в дверь постучали.

— Товарищ майор! Андрон Кузьмич! Вас к телефону! Говорят, срочно!

Бедная Клавдия Киевна расстроенно захлопнула мо­розилку. Вполне могло оказаться, что её майора прямо сейчас опять потребует служба, которая была у него, без всякого преувеличения, и опасна, и трудна. А она — ох, женская доля! — опять останется его ждать, даже не по­лучив удовольствия подоткнуть ему одеяло и немножко посидеть рядом с ним, спящим.

Собакин, только что устало расположившийся за сто­лом, молча вылетел в коридор.

Дежурство у него нынче выдалось напряжённое. Бое­вой расчёт поднимали по тревоге три раза подряд, и все три раза впечатления были неслабые.

Для начала черти принесли на Театральную площадь пятерых желтокожих воинов. Как объяснил штатный консультант-историк, гаврики были из «тигровой гвар­дии» легендарного китайского полководца Чжэн Чэнь-гуна. Каждый «тигр» был под два метра, легко поднимал над головой камень в полтора центнера весом, а своим мечом-алебардой «чой-янг-до» с одного удара убивал ло­шадь. Поди таких обиходь.

Только «красноголовые» Собакина успели утихоми­рить китайцев, как прямо у Финляндского вокзала объ­явились японцы. Двое самураев, вывалившихся из дыры, не подумали прерывать смертельного поединка. Как раз когда подоспел боевой расчёт, один из двоих ударом «монашеского плаща» — кэса-гири — рассек своего врага над­вое. И тут же, пребывая в боевом экстазе, вырвал из по­верженного тела печёнку. Которую и принялся с жаднос­тью пожирать...

Спасибо хоть на том, что после этого он не сопротив­лялся.

Едва молодые сотрудники успели как следует проблеваться, как пришёл третий вызов, и Собакин понял, что этот день сделает из него специалиста по Востоку. Напро­тив Смольного объявилось не менее дюжины раскосых красавиц, смуглокожих и совершенно нагих. Тут уж встал в тупик даже штатный консультант, сумевший лишь при­близительно распознать в них гарем какого-нибудь азиат­ского владыки. Эпоха и страна так и остались загадкой.

И вот, только-только прибыл домой...

«Ну, что там ещё?..»

—  Собакин слушает.

Удивительное дело, ему звонил фээсбэшный полков­ник Скудин. Да ещё и не просто желал узнать, как жизнь, но, по его словам, имел тему для серьёзного разговора. И потому экстренно просился в гости к Собакину вместе с седым профессором, хозяином шустрого терьера. Досада Андрона Кузьмича сменилась воодушевлением. Прини­мать гостей он любил. Увы, времена сортирного изобилия миновали, кажется, безвозвратно, но чем богаты... Соба­кин вернулся в комнату и велел Клавдии Киевне чистить картошку и лук, а сам взялся обдирать сельдь. Гости должны были подъехать как раз минут через двадцать.

—  До чего же вы, ребята, вовремя. — Майор крепко пожал Скудину руку, поздоровался со Звягинцевым и с порога, не дав слова сказать, потащил за стол. — Давайте, а то остынет. В самом деле, что за серьёзные разговоры на голод­ный желудок?

Фирменный селёдочный салат удался на славу. Клав­дия Киевна владела гениально простым секретом его приготовления, а именно: размятую картошку следовало сдабривать постным маслом, пока она не остыла. Тогда салат становился не дежурной закуской, которую лени­во ковыряют вилкой и оставляют недоеденной, а полно­ценным обедом, не требующим никаких иных блюд, по­тому что божественный вкус ничем не хочется переби­вать.

Пока хилый газ силился подогреть чайник, Собакин вопросительно глянул на Скудина:

—  А в чём, собственно, дело, товарищ полковник?

—  Проблема в кольце. — Иван Степанович для на­глядности показал на своё, обручальное, из принципа не перекочевавшее на левую руку.

—  Видите ли... — взял слово профессор. Как любой настоящий учёный, он умел объяснить премудрость на­уки даже бесконечно далёкому от неё человеку. Выслу­шав краткий пересказ лекции, прочитанной Виринеей в машине, Собакин секунду молчал, а потом бросил косой взгляд на Клавдию Киевну и жутко расстроился:

—   Это что ж, выходит, у меня патологические сдвиги в психике?

—  Неужели похоже? — Скудин тоже посмотрел на Клавдию Киевну и улыбнулся. — Вспомни, майор, что в рапорте писал. Статуя, палец, кольцо... Это наверняка и был «перстень силы». Нам бы теперь выяснить, куда он подевался?

—  Так я нормальный, — обрадовался майор. — Слы­шишь, Клавочка? А кольцо... Я когда назад выскочил, кадр, который хищение совершил, уже холодный лежал. Ну да, точно. Около «Мерседеса». И над ним этот, со щеками... Хомяков.

«Сколько ушло хороших людей, а такие вот гниды по три срока живут...»

Ганс Людвиг фон Трауберг в самом деле смахивал на старого стервятника. Тонкая шея, обтянутый и оттого ка­завшийся маленьким череп, иссохшее тело, упакованное в дорогой строгий костюм... бесцветные, глубоко провалив­шиеся глаза, смотревшие из позапрошлого века. Дряхлый гриф, до того пропитавшийся соками смерти, что эта са­мая смерть уже не обращала на него внимания, считая за своего.

Вообще-то Лев Поликарпович ожидал, что инвалид­ное кресло будет катить какой-нибудь Бальдур-Зигфрид-Вольфрам с льдистым взглядом и подбородком как си­ликатный кирпич, но ошибся. Кресло выкатил служащий аэропорта. Фон Трауберг приехал один.

— Я уладил все свои дела, — сказан он Льву Поликарповичу. — Над Кенигсбергом исчез красный истребитель, сопровождавший наш «Боинг», и его место сразу занял другой. Лет пятьдесят назад я сказал бы, что это достой­ное применение для низшей расы, предназначенной рас­чищать нам путь. Теперь я скажу иначе: жаль, если тот лётчик не оставил детей. Из них мог бы быть толк.

«Неужели и я стану так здороваться, когда мне будет под сотню? — тихо ужаснулся Лев Поликарпович, и ему захотелось перекреститься. — Надеюсь, не доживу...»

В зале прибытия они с Гансом Людвигом узнали друг друга сразу. Престарелого эсэсовца вообще невозможно было с кем-либо спутать, ну а Звягинцев просто очень походил на отца. Которого, судя по всему, фон Трауберг очень хорошо помнил. Теперь Лев Поликарпович разрывался между брезгливостью, чувством наследной враж­ды, застарелой советской гордостью, надеждой на сотруд­ничество перед лицом общей опасности и возможностью расспросить об отце. Последние несколько дней он по­святил упорному аутотренингу, приказывая себе видеть в столетнем старце не фашиста, а просто зарубежного учёного, участника той давней экспедиции на Кольский. Правда, этот учёный в дальнейшем скорее всего ставил опыты на его, Льва Поликарповича, соотечественниках...

«Ну вот, опять всё по новой».

Гринберга от греха подальше в аэропорт решили не брать. Бережёного Бог бережёт: ещё не хватало, чтобы сразу по прибытии на русскую землю с фон Траубергом случился кондратий. Отвечай потом за него перед меж­дународным сообществом... Буров и Скудин загрузили инвалидное кресло в микроавтобус, Виринея села за руль. В лабораториях КГ проходил тестирование детек­тор хрональных дыр, разработанный «катакомбной ака­демией» Звягинцева, но производство развернуть ещё не успели.

Микроавтобус нырнул под железнодорожный мост. Заметил ли фон Трауберг мемориальную доску, гласив­шую, что в этой насыпи во время войны находился ко­мандный пункт оборонявшихся войск?

—   Если не возражаете, мы... — начал было Лев Поликарпович.

—   Мой сын стал моим величайшим разочарованием, - перебил Ганс Людвиг. Он ни на кого не смотрел. В линя­лых неподвижных зрачках отражался монумент на пло­щади Победы. — Я дал ему мать самых древних, самых чистых кровей, какие смогла предоставить наша священ­ная раса. Я хотел вырастить Фридриха идеальным чело­веком, образцом, которому подражали бы потомки... Давно уже с Львом Поликарповичем никто не обра­щался как с пустым местом. Он успел внутренне ощети­ниться и вскипеть, но тут же взял себя в руки. В конце концов, фон Трауберг сюда прибыл не дипломатию раз­водить. И потом, когда тебе переваливает за сотню, надоб­но думать, внешний мир начинает утрачивать былое зна­чение. Всё, что раньше казалось основополагающей объ­ективной реальностью, становится прозрачным и зыбким, а взгляд обращается в глубины, недоступные тем, кому всего-то несчастные семьдесят.

Зато каждая отпущенная минута обретает свой по­рядковый, всё убывающий номер, и хочется использо­вать её единственным и неповторимым способом, не от­влекаясь на разные пустяки...

Короче, послушаем, что умного скажет.

—   Увы, Фридрих не унаследовал величия своих пред­ков, — повозившись с зубным протезом, продолжал ста­рец. — Его мать вскоре умерла, и я не смог повторить попытку. Судьба посмеялась надо мной: плоть от плоти моей оказалась совершенно чужой нашему духу. Фриц не только не проявил интереса к делу всей моей жизни, он ещё и спутался с какой-то славянкой. После этого я пре­кратил с ним общаться.

Звягинцев, не выдержав, покосился на Ивана и Глеба, молча сидевших позади. У обоих спецназовцев на лицах было написано: «Так тебе и надо, фашист».

—  Когда Фриц и та женщина погибли в автокатас­трофе, я узнал, что у меня есть внучка. Я уже начал переговоры с частным пансионом в Швейцарии, но мне переслали фотографии девочки, и я сразу всё отменил. Ибо в Ромуальде странным образом воплотилось всё то, чего я не сумел передать сыну. Я даже не исключаю, что мощная славянская кровь послужила питательной почвой генам избранничества. Девочка оказалась поистине отмечена свыше...

«Да уж, поистине». Льву Поликарповичу сразу вспом­нились амурные подвиги мисс Айрин, коим он был отчас­ти свидетелем. Скудин мрачно смотрел в лобовое стек­ло, словно стараясь продублировать навигаторские уси­лия Виринеи. Глеб же, напротив, подался вперёд и слушал очень внимательно.

— Обладающий знанием, как я, мог распознать это да­же внешне, — сказал Ганс Людвиг. — На теле Ромуальды обнаружился знак, коего уже много поколений не удоста­ивалась арийская раса. Созвездие Большой Медведицы, образованное родинками единой формы и цвета...

Виринея резко затормозила, бросая машину к пореб­рику, и повернулась в водительском кресле. Все при­стально смотрели на старика.

Время есть мера движения, и его направление для нас не величина, а абсолютное условие. Имея дело с про­странством, мы явственно ощущаем его трёхмерность, не понимая, что единственная кривая, способная отобра­зить время в виде линии, есть спираль, то есть оно тоже трёхмерно.

Трёхмерность есть функция наших внешних чувств, а время представляет собой их границу.

Шестимерное пространство — это реальность, мир, какой он есть. Его мы воспринимаем сквозь узкую щель внешних чувств, главным образом зрения и осязания, то есть любое шестимерное тело становится для большин­ства из нас трёхмерным, существующим во времени, свой­ства пятого и шестого измерений остаются нашему вос­приятию недоступными.

Из дневника Поликарпа Звягинцева.

Тайн на майдан

Скудин и Собакин гулко прошагали вглубь больнич­ного вестибюля. Глянув одному из посетителей в глаза, а другому на малиновый шлем, «красноголовый» охран­ник молча и быстро турникет открыл.

—  Дежурную по сектору «С» на выход быстро. — Ску­дин подержал перед его носом свою фээсбэшную книжку и, дождавшись искры понимания в сержантских глазах, вместе с Андроном Кузьмичом двинулся по лестнице на­верх.

В дверях третьего этажа их уже поджидала всё та же очкастая ключница. Внимательно прочитав постановле­ние о выписке «в связи с необходимостью», она заверила, что больной практически здоров, и, отперев дверь в па­лату Кратаранги, пошла распорядиться насчёт его одеж­ды и личных вещей.

—   Здравствуй, Фросенька. — Скудин с восхищением оглядел мужественную фигуру пришельца с Арктиды. — А он у тебя правда на болящего уже не похож. Какими пирогами кормила, поделись секретом?

—  Да. Я здоров, — отрывисто произнёс Кратаранга. — Здравствуй.

Похоже, он не только сверхъестественно быстро по­правился, но и основы русского языка постиг прямо-та­ки с астрономической скоростью.

—  Они сегодня сказали,  что  не  понимают,  поче­му их взаперти держат, — добавила старшина Огонькова. — Они царского рода, к такому обращению непри­вычные...

В этот момент за дверью палаты хлопнули двери лиф­та, затем послышался скрип колес, и в сопровождении очкастой дежурной в палате появился санитар, чем-то напоминавший паскудный шарж на Есенина. Он толкая пе­ред собой катанку с вещами Кратаранги. Согласно описи, тот получил:

—  бельё цвета белого,

—  одежду верхнюю цвета красного,

—   сапоги цвета жёлтого,

—   пояс светлого металла,

—   перевязь кожаную с клинком зеленоватого металла. И всё бы ничего, но под конец дело дошло до «кольца  жёлтого металла», и, пока Скудин заинтересованно ожи­дал, каким в действительности окажется «перстень си­лы», хайратский царевич вдруг начал цокать языком и что-то негромко сказал, показывая на свой палец. Потом, спохватившись, перешёл на русский:

—   Это не мой перстень.

Дело отчётливо запахло криминалом. Собакин рефлекторно сместился к двери, Скудин же повернулся к санитару и спросил вроде спокойно, однако его тон ни­чего хорошего не сулил:

—   Опись вещей вами составлена?

—   Было дело. — Шмыгнув носом, санитар покосился на Фросеньку, но никакого сочувствия не встретил. — Ну, приволокли  «красноголовые»  гайку под рыжьё, — начал  он  объяснять  Скудину, — я и написал,  «коль­цо жёлтого металла», а в натуре вот оно, круглое с дыр­кой...

И он утёрся рукавом когда-то белого халата, не пото­му, что его вдруг прохватил насморк, а просто чтобы спрятать глаза.

—   Ефросинья Дроновна, — неожиданно мягко прого­ворил полковник, — пожалуйста, спускайтесь с Кратарангой вниз и подождите в машине. Вас не затруднит их проводить? — Он ласково взглянул на дежурную и одарил всех присутствовавших широкой улыбкой. — Мы с майором сейчас вас догоним.

Фросенька взяла под руку Кратарангу и вышла огля­дываясь. Она лучше других понимала, что было на уме у её командира, и не отказалась бы лично принять учас­тие в его затее, но о том, чтобы оставить Кратарангу одного, и речи быть не могло.

Когда закрылась дверь и затихли шаги в коридоре, Скудин без какого-либо предупреждения шагнул к сани­тару — и с ходу осчастливил его проверенным энкавэ-дэшным способом: резко ударил сложенными «лодочкой» ладонями по ушам.

Кто не ощущал подобного на себе, тому не понять, и слава Аллаху. Резкий перепад давления на перепонку вызывает запредельную боль и потерю ориентировки в пространстве. Это полезно знать женщинам, озабочен­ным самозащитой: для сокрушительного эффекта хватит даже ваших слабых ладошек. Когда же бьёт кто-нибудь наподобие Кудеяра... Удержав падающее тело за ворот халата, полковник терпеливо дождался, пока подопеч­ный смог понимать его, и доходчиво произнёс:

—  Сейчас, падаль, ты у меня будешь печёнками бле­вать, а после я тебя затрюмую в воровскую хату, где тебя запарафинят в шесть секунд и сделают «универсалом-ласкуном», с клеймом пожизненным. Как тебе такая пер­спектива?

—  А... а-а-иииииии...

Не удовлетворившись ответом, Скудин тряхнул жер­тву и негромко спросил:

—   Куда кольцо дел, шпидогуз?

—  Лильке... подарил... — Сергей Васильевич Канавкин судорожно хватал ртом воздух. — Лильке... —  Заводи, Виринея, адрес такой-то.

Скудин подхватил пленника милицейским приемом за воротник и промежность. Кратаранга, уже сидевший под­ле Фросеньки на заднем сиденье гринберговского джипа, с непроницаемым видом следил, как больничного санита­ра закидывают в необъятный багажник «Ландкрюзера». Наверно, в своём времени он видывал и не такое обраще­ние с предателями и ворами.

Собакин устроился около арестанта, на откидном си­денье, и принялся испепелять Канавкина взглядом. Кудеяр уселся на переднее командирское кресло рядом с Виринеей, и джип покатил.

Некоторое время Кратаранга привыкал к удивитель­но мягкому бегу самодвижущейся повозки, потом устало расслабился и потребовал:

—  Я хочу видеть свою собаку, Атахш. У неё скоро течка. Она должна стать матерью великого племени, и я не могу допустить, чтобы её испортили каким-нибудь никчёмным местным самцом.

Видно, слово «кобель» ещё не вошло в его лекси­кон. Царевича торжественно заверили, что Атахш он увидит сегодня же, вот только надо сделать некоторые дела.

Заснеженные улицы не преподнесли никаких особых сюрпризов. Преодолев полосу осени, на самой границе с летом машина остановилась около огромного дома-ко­рабля.

Здесь Канавкина выволокли из недр багажника, по­ставили на плохо гнувшиеся ноги и скомандовали:

—   Веди, Сусанин.

«Хотя какой ты Сусанин, так... говно». Лифт в подъезде успел сдохнуть. Поднявшись в со­провождении Собакина и Скудина на шестой этаж, Сергей Васильевич остановился перед ярко-красной желез­ной дверью, над которой висела табличка «Квартира вы­сокой культуры».

—   Вот... здесь... — доложил он почему-то шёпотом.

—   Понятно. — Полковник вытянул из подвесной ко­буры пистолет с гравировкой «Старшему лейтенанту Скудину за героизм и личное мужество» и плотно приставил дуло к пояснице Канавкина. — Понял? Без глупостей... — Сдвинулся так, чтобы не рассмотрели в глазок, и прика­зал: — Давай.

Секунду санитар стоял неподвижно, потом обречённо вздохнул и три раза подряд нажал на кнопку звонка. Им повезло. Скоро внутри шаркнул по полу утеплитель вто­рой двери, и грубый мужской голос спросил из-за же­лезной преграды:

- Кто?

—   Кручёный, это я, Санитар.

Снова шорохи, кто-то посмотрел в глазок, потом за­грохотали «сейфовые» запоры, и на пороге возник ог­ромного роста усатый россиянин в тельняшке.

Но грозно выситься там ему довелось только мгнове­ние — Скудин был настроен бескомпромиссно, и потому уже в следующую секунду Валечка получил весьма бо­лезненный удар подъёмом ноги в пах. Ещё через секунду в раскрывшийся от боли рот глубоко всунулся невкус­ный пистолетный ствол. В итоге бандит оказался плотно прижат к двери в ванную, из-за которой раздавалось жур­чание воды.

—   Кто?.. — Скудин повел подбородком в сторону лью­щихся струй и опустил пистолет к яремной впадине со­беседника. Канавкин располагался у него за правым пле­чом, под надёжной опекой Собакина.

—  Л-лилька... П-подруга... И совершенно напрасно кое-кто говорит, будто у фи­зически сильных людей плохо с соображением.

Кручёному, например, достаточно было только один раз взглянуть полковнику в серые немигающие глаза, чтобы сделать совершенно правильный вывод о глобаль­ном характере грядущих неприятностей. А Кудеяр, вы­разительно посмотрев на татуированные руки хозяина квартиры, негромко произнёс:

— Дышать будешь, как я скажу... Давай в комнату.

Никаких угроз он присовокуплять не стал: без надоб­ности. Он сам с головы до ног был угрозой. Усадив Кручёного с Санитаром на низкий кожаный диван, с ко­торого сразу на ноги и не поднимешься, Скудин со ство­лом наготове присел на краешек стола. Собакин страховал, и Иван поймал себя на том, что полностью ему доверяет.

Комната была обставлена с претензией на постпере­строечную роскошь. Её обитателям ещё бы да вкус! За­гибавшаяся буквой «Г» высоченная стенка, изготовленная из массива, была траурно-чёрного цвета. Надо полагать, изначально имелась в виду благородная строгость, но в сочетании с красно-коричневым подвесным потолком и фиолетовым паласом создавалась атмосфера средненько­го больничного морга, его офисной части, где заказывают автобусы и выбирают гробы. Разница была только в том, что вместо обтянутых крепом деревянных крышек стену украшал огромный экран проекционного «Пионера».

Он цветисто радовал хозяйский глаз фантастическим мультфильмом, главных героинь которого звали Трахуля и Оргазма. «Тьфу», — целомудренно отвернулся Со­бакин. В это время дверь ванной хлопнула, послышалось шлёпанье босых ног по плиточному подогретому полу, и в комнату вошла частично задрапированная махровым полотенцем красавица Лилька. Нервы у неё оказались завидные. А может, сказыва­лась привычка к разного рода неожиданностям. Ну что, спрашивается, сделают с бедной девушкой эти двое ле­гавых? Чем запугают?..

—  Да тут делегация целая. — Лилька упала в кресло и, рискованно положив ногу на ногу, игриво взглянула на Скудина: — А кроме шпалера, может, ещё что пока­жешь?

—  Умри, дура. — Кручёный коротко показал, что он сделает с подругой жизни чуть позже, а полковник под­твердил:

—  Обязательно покажу. — И продемонстрировал свой фээсбэшный документ, чтобы тут же поинтересоваться: — Где перстень, подаренный Канавкиным?

—  А он мне разве дарил чего-нибудь? — Лилька про­фессионально изобразила удивление пополам с негодо­ванием, пренебрежительно глянув при этом на Санита­ра. — Даже если он из всех мужиков единственный с яйцами останется, так и то мне его не надо будет, я Ва­лечку своего люблю...

В доказательство она выбралась из кресла и, теряя полотенце, попыталась усесться Кручёному на колени.

—   Отлезь, сука! — Рассвирепев, тот смахнул её лок­тем и повернулся почему-то к Собакину: — Я тогда сра­зу врубился, что за гайку эту Санитар её харил!

—  Харил?! — От незаслуженной обиды Лилька пус­тила слезу и... разразилась потоком инсинуаций в адрес мужской доблести Канавкина.

Валечка Кручёный из её речи сделал тот вывод, что упомянутая доблесть была исследована ею на практике. Как ни странно, это подействовало на него эффективней любого допроса с пристрастием, который мог — и, в об­щем-то, собирался — учинить ему Скудин. —  Начальник, ту гайку я залысил на катране у Лень­ки Рябого, катали тогда без кляуз, мне не попёрло, остал­ся я в замазке, проигрался в хлам. А перстенёк отломил­ся Арсену, есть там исполнитель фартовый, из зверей...

—  И далеко этот Рябой живёт? Кручёный кивнул на окно:

—  Да вон, отсюда дом виден...

—   Одевайся, — последовал приказ.

—  Ты за кого меня держишь, начальник? — Валечка начал привставать с дивана, играя желваком плохо бри­той скулы. — Хавиру мне спалить западло, никогда сукадлой не был.

—  А мне этот ваш катран до лампочки, пусть им участ­ковый заморочивается. — Скудин внезапно улыбнулся, но глаза в улыбке участия не принимали, и, может, поэтому Кручёный поверил ему. — Не переживай, в стукачах хо­дить не будешь. Шевелись...

Валечка молча повиновался, неким уголком души ра­дуясь, что до конца отстаивать принципы не пришлось. Он был человеком бывалым и мог определить, когда встречал хищника гораздо опаснее и страшнее себя.

Дом, где располагался катран, был действительно в пяти минутах ходьбы. Поднявшись вслед за провожатым по загаженной лестнице на четвёртый этаж, Скудин при­казал:

—  Давай.

Кручёный медленно подошел к обшарпанной, непри­метной двери... Палец дважды нажал на кнопку, и элек­тронный звонок отозвался заранее оговорённой мело­дией — «Сулико», давая знать, что пришли свои.

—  Кто там? — Голос человека, стоявшего за входной дверью, всё-таки прозвучал напряжённо. —  Талан на майдан, Лёнечка.

Ситуация почти повторилась. Щелкнули замочные ригели, и Лёнечка получил мощный спрямленный боко­вой в челюсть. После подобного удара, нанесённого не­ожиданно, потерпевший обычно не помнит случившего­ся. Кручёный невольно вздрогнул, утрачивая последние иллюзии по поводу того, чтобы справиться с полковни­ком в рукопашной. А Кудеяр бережно уложил безволь­ное тело на пол прихожей, внимательно прислушался к голосам, раздававшимся из глубины квартиры, и легко подтолкнул Валечку к занавесям из вьетнамской солом­ки, закрывавшим проход в комнату:

—  Арсена мне покажи.

—   Вот он, козёл горный... — Кручёный осторожно за­глянул в щёлку. — За столом слева катает... а гайку с пакши так и не снял, баран черножопый... — Обернув­шись, он поймал взгляд Скудина и свистящим шёпотом взмолился: — Начальник, аман, отпусти меня Бога ради, и так уже вилы в бок...

—  Ладно.

Вот теперь полковник улыбался по-настоящему. Джунгли есть джунгли! До какого следует дела ещё не дошло, а он ощутил себя помолодевшим лет на двадцать: всё так же мерно билось сердце, диафрагма готовилась выбросить в решающий момент нужную порцию адрена­лина.

—   Руки на голову! — рявкнул он голосом, вызываю­щим немедленное желание повиноваться. И в подкреп­ление слов могучим маваси-гири — примитивно говоря, круговым ударом ноги в ухо — напрочь вырубил каталу, имевшего несчастье сидеть к двери спиной.

Мгновением позже за каталой последовал его сосед, познакомившийся с правым каблуком Кудеяра. Эффект был достигнут: люди за столом осознали происходящее и замерли, испуганно уставившись на незваного гостя. Делать резкие движения в его присутствии почему-то, ох, не хотелось...

—   Говорю один раз, потом стреляю. — Скудин сорвал с окна занавеску и жестом профессионального грабителя расправил её на полу. — Всё рыжьё, бельё и финашки ме-е-едленно грузим вот сюда... — Он показал стволом на центр куска ткани. И, поманив к себе усатого сутуло­го кавказца, внимательно проследил, чтобы помимо все­го прочего тот расстался с невзрачным перстеньком, ук­рашенным двумя камнями.

Терпеливо дождавшись конца экспроприации, полков­ник завязал всё добро в матерчатый узел и, пообещав: «Кто высунет отсюда нос раньше, чем через полчаса, будет завален на лестнице...» — оборвал телефонный шнур и с тем удалился, не попрощавшись.

Во дворе господствовала тьма, разогнать которую туск­лый свет, лившийся из окон, был не в состоянии. Скудин и Собакин добрались до джипа, отнюдь не рискуя утра­тить инкогнито. Собакин деликатно полез обратно в ба­гажник, на откидное сиденье, чтобы не стеснять Фросеньку с Кратарангой, Иван же уселся на свое командирское место.

—   Поехали, Виринеюшка.

Молодая ведьма посмотрела на него и хитро улыбну­лась.

Миновав мост, выкатились на набережную. Здесь полковник зажёг над головой свет, развернул на коленях объёмистый сверток и довольно долго в нём рылся. По­том снова затянул узел.

—   Слышь, Андрон Кузьмич?  Сделай доброе дело, завтра ценности заактируй и сдай... Задремавший было Собакин проснулся и кивнул, а Скудин повернулся в кресле и разжал перед Кратарангой кулак.

— Да. Это он. — Пришелец из далёкой эпохи бережно взял перстень. И скупо улыбнулся Ивану: — Спасибо.

Вперед в прошлое

Всякие там буржуазные сауны господин Хомяков не жаловал. Конечно, это совсем не означало, что в воздвиг­нутом неподалёку от его дома банном комплексе сухая парная отсутствовала, — вот, пожалуйста, трехъярусная, обшитая, как и полагается, не дающими смоляного запа­ха осиновыми досками, — но предназначалась она в ос­новном для гостей.

Сам же Семён Петрович любил, натянув по самые брови шерстяную шапку, плеснуть кваску на каменку и во всю длину раскинуться в клубах ароматного пара на высоком липовом полке. Тут его тело сперва нежно ру­мянилось, потом багровело, принимая удары упругих берёзовых веток, заготовленных для него аж под Новго­родом.

Выдержать такое под силу не каждому. Вон чекист­ский гость давно уже из «русской» выскочил и в окру­жении красавиц отмокал на левой половине бассейна, где голубовато-прозрачную воду пузырила и превращала в шампанское специальная гидромассажная установка наподобие джакузи.

Наконец и Семён Петрович, цветом кожи напоминав­ший долго варившегося рака, поднимая тучу брызг, с головой сиганул в бодрящую прохладу. Вынырнул на поверхность и с уханьем направился к плавучему столу, вокруг которого купальщики и располагались. После парной Папа предпочитал умеренно-холодное пиво «Фалкон» трёхлетней выдержки. Наполнив расплавлен­ным золотом высокий бокал, депутат равнодушно оки­нул взглядом доступные прелести красавиц и, повернув­шись к гостю-федералу, произнёс:

—  На берег пойдём?

Тот вместо ответа осушил свой стакан до дна, по­плыл к широкой мраморной лестнице, поднимавшейся из недр бассейна на сушу, и, ощущая под босыми нога­ми пушистый ворс ковролина, не спеша двинулся к шез­лонгу.

С завистью проводив взглядом его поджарую фигуру («Надо же, сколько жрёт, а ни грамма лишнего...»), Хо­мяков кивнул прелестницам:

—  Девочки, наверх, отдыхаем.

Выбрался по мраморным ступеням следом за гостем и расположился во втором шезлонге.

—  Хорошо здесь у вас. — У федерала перед мыслен­ным взором явно вращались рыбные деликатесы наме­чавшегося обеда, но пока он смешивал в пивной кружке грейпфрутовый сок с малиновым. Вот он отхлебнул ре­зультат и придвинул к себе вазочку с солёными фисташ­ками.

Семён Петрович с гостем сидели в бане уже давно, пора было подкрепить силы.

—   Надеюсь, вы патриот? — Хомяков надел шикар­ный махровый халат с надписью, вышитой по-английски поперёк всей спины: «Сёма — чемпион», и улыбнулся. — Сегодня у нас день национальной кухни.

—  Ну и замечательно. — «Да мне лишь бы хлебушек беленький был, а икорка пускай будет и чёрная...» Фе­дерал двинулся вслед за Семёном Петровичем в отделанную морёным дубом комнату отдыха, где завершали пос­ледние приготовления два одетых в белое халдея.

Действительно, обед был выдержан в националь­ном колорите, а именно: для начала — закуски: балык, осетрина свежепросоленная, белорыбица провесная, пал­тус, деликатесные, далеко не магазинные шпроты, сёмга, икра зернистая и паюсная, масло сливочное, редька, сыр...

Ну и так далее, разная там уха стерляжья с налимьими печёнками, разварные окуни по-астрахански с кореньями и ещё многое, многое варёное, жареное и копчёное, от чего не только гастрономически озабоченный гость мог захлеб­нуться слюной.

Пили прозрачную как слеза «Смирновскую» и выдер­жанный коньячок «Наполеон», однако по чуть-чуть, по­тому как сам Хомяков в вопросах алкоголя был уме­рен — берёг здоровье, а Чекист не желал портить спирт­ным рыбную благодать.

Наконец, когда «гонорар» был освоен и халдеи приво­локли исходивший жаром огромный двухведёрный само­вар, Хомяков выжидательно посмотрел на гостя и коротко поинтересовался:

—  Так сколько же денег?

Взгляд Чекиста сразу сделался жёстким, а начал он издалека:

—   Вот я, Семён Петрович, без пяти минут генерал, а как живу? Машина — «Жигули», квартира — двух­комнатная типовая «гованна»1, куда ни кинь — всюду клин, денег вечно не хватает. Нет ничего унизительнее бедности.

1 Для тех, кто не застал эпохи массового строительства: народное на­звание совмещённого санузла. Из каких слов составлено, догадайтесь сами. Он сделал паузу. Хомяков слегка нахмурился, не по­нимая, куда клонит друг-федерал. А монолог продол­жался:

—   Вот вы, Семен Петрович, прошлый раз заказали мне индикатор временных ям, а они каждый на особом счету, дело нешуточное, тайна государственная... — Че­кист скорбно и сурово сдвинул брови. — С американца­ми вот поделились, а чтобы своим... В общем, поскольку голову я подставляю постоянно, об одном прошу: в дело возьмите, чтобы было за что рисковать, а карту я отдам просто так, в счёт своей доли.

«Каков нахал! — Папа ощутил нешуточное желание шваркнуть гостя лобастой башкой о самовар. Не шваркнул — в основном из соображений завидной физической формы, в которой пребывал гость, даром что из парной выкатился раньше хозяина. Зато вспомнились слова зэковской песни: «Я всю долю свою засылаю в общак, мне не надо ни много, ни мало...»

—   Между     людьми     умными     консенсус    всегда найдётся, — негромко произнёс Хомяков.

Без пяти минут генерал посмотрел ему пристально в лицо, но, так и не поймав взгляда, кинул в рот горсть изюма, запил чайком и, как бы продолжая прерванную беседу, сказал:

—  Чёртова дымка ведёт себя совершенно непонятно, создаётся впечатление, будто она выжидает, к чему-то готовится. На всей территории страны отдельно рас­полагавшиеся временные ямы плотно сконцентрирова­лись на небольших территориях и пришли в равновес­ное   состояние,   образовав   своеобразные   аномальные зоны. У нас в Питере это практически весь район от Московского до Кубинской. Население оттуда эвакуи­ровано, а снаружи периметр заблокирован шатровым ограждением из колючей проволоки, к которому под­ключена импульсная система «Кактус»... Ну да вы её хорошо знаете... в общем, чтобы всё лезущее из времен­ных туннелей оставалось внутри. Однако самое инте­ресное, Семён Петрович, другое... — Чекист поперхнул­ся миндалём и потянулся к самоварному кранику. — Ходит у нас в начальниках отдела полковник один, борзой, из бывших спецназовцев. Так вот, он откопал где-то бабу-экстрасенса, которая не просто видит хро-нальные туннели, но и как-то различает, откуда они простираются, то есть в какой эпох берут начало. На моей карте это всё отражено в лучшем виде. Масштаб­но и в цвете.

«А древний Рим есть?» — чуть не спросил Хомяков, но в последний миг некоторым чудом сдержался. В са­мом-то деле: может, и есть, но что толку, если туда, к цезарям, всё равно не пролезешь?.. Тем не менее без пяти минут генерал заметил, как блеснули у него глаза. Фе­дерал налил себе чаю, закусил мятной пастилкой и мол­вил загадочно:

—   Но даже и это не самое важное, главное впереди.

—   Прямо анекдот про сравнение космоса с женскими ножками, — улыбнулся Хомяков. — Чем выше, тем инте­реснее. Хватит цену набивать, мы ведь уже запрессовали обо всём.

И, надкусив пряник, он принялся дуть на блюдечко. А федерал вдруг прищурился и сообщил ему таинст­венным шёпотом:

—   Знаете, почему у людей во временном туннеле крыша съезжает? Потому что там возникают полевые структуры, называемые «пожирателями разума».

«Так на хрена же мне брать тебя в долю и карту твою изучать, если ты не...» —   Ну и каково же против них средство? — Семён Петрович сделал совершенно правильный вывод, что средство существовало, и вот тут-то у него завибрирова­ло всё нутро, он даже чуть привстал с лиловой бархат­ной подушечки, что помещалась на резной дубовой ска­мье. Услышав про перстень с двумя камнями, который приволок какой-то волосатый амбал с Арктиды, Семён Петрович сделался страшно серьёзен.

—  И как насчёт прибрать его в надёжные руки?

—  Не подступиться. — Федерал безнадёжно замотал лобастой башкой. — Его сфотографировать-то удалось еле-еле. Сейчас покажу... И карту тоже.

Сходив в предбанник, он вернулся с большим корич­невым конвертом и продемонстрировал Хомякову не­сколько снимков. Тот аж засопел, его щёки надулись, отражая сосредоточенную работу ума. Впрочем, больше ничем он своего крайнего возбуждения не показал.

—  Ладно, делу время, а потехе — сам знаешь... — про­говорил он достаточно равнодушно. И, поднявшись, от­правился надевать исподнее.

Федерал намёк понял с полуслова и тоже принялся собираться.

Едва Чекист отбыл, Хомякова точно подбросила мо­гучая пружина. Рискуя простыть, он как был, распарен­ный и в одном банном халате, бегом пробежал двадцать метров, отделявшие банный комплекс от дома, и с ходу, изумляя охрану, ринулся в подвальное помещение. Там размещались гараж и котельная с дизельной электро­станцией на случай локальной аварии. Набрав электрон­ный код, Семён Петрович отворил массивную стальную дверь, быстро миновал холодильную камеру с припасами и очутился в огромном тёмном чулане, вдоль стен которого тянулись стеллажи с полками, прямо-таки ломив­шимися от съестного.

Привёл его сюда, однако, вовсе не голод.

Щёлкнув неприметным выключателем, Хомяков про­шёл в самый дальний угол и, кряхтя, принялся сдвигать с места столитровую дубовую бочку, в которой лежала за­квашенная по-псковски (с клюковкой, с брусникой, с мор­ковью...) хрустящая на зубах белокочанная. Под круглым дном ёмкости обнаружился закрытый стальной крышкой лаз. Крышку фиксировал замок, изготовленный по спец­заказу. Отперев его двумя ключами, Семён Петрович спустился по лесенке вниз... и наконец-то оказался в своём особом хранилище.

Чего здесь только не было. В скупом свете лоснились воронёные двери чудовищных сейфов, вмонтированных в толщу бетона, надёжная броня укрывала от любых по­сягательств несчётные центнеры драгметаллов в издели­ях и в виде лома. Контейнеры с радиоактивными эле­ментами покоились в отдельной камере, надёжно экра­нированной свинцом, а хрупкие предметы искусства сохранялись в автоматическом боксе с постоянной тем­пературой и влажностью.

Какие золотые кладовые Эрмитажа, какой алмазно-бриллиантовый государственный фонд?.. Какой, если уж на то пошло, пресловутый дедов чемодан, замурованный под подоконником во время ленинградской блокады?.. Эх, дед, видел бы ты достижения внука, со стыда бы сгорел вместе со своим жалким сокровищем. Здесь оно просто затерялось бы, как библиотека Вольтера — в не­объятной Публичке!

Правду сказать, дедов чемодан всплывал в памя­ти Семёна Петровича всякий раз, когда он спускался сюда. Глупость, конечно. «В нём, сам увидишь, одно тяжёлое, другое лёгкое. Как тяжёлым распорядиться, думаю, сообразишь. Если не полный дурак, сразу всё не толкай, сбагривай по частям. А что касаемо лёгкого — не пори горячку, раскинь мозгами. Тяжёлое — тьфу, вся ценность в лёгком, надо только суметь взять его с умом...»'

Что касается «тяжёлого», тут дело было, можно ска­зать, ясное. Наверняка золотые коронки пополам с цар­скими червонцами, добытые либо при обысках, либо не­посредственно во время блокады. Что представляла собой «лёгкая» и якобы более ценная часть, Семёну Петровичу узнать так и не довелось. Уплыл чемоданчик-то, уплыл прямо из-под носа. Произведя по этому самому носу весь­ма обидный щелчок.

Оттого, наверное, без конца и лез в голову и време­нами как бы даже заслонял содержимое чудовищных сейфов... Ну прямо как «заветный» десятицентовик дис­неевского дядюшки Скруджа: тот, купавшийся в золоте, тем не менее бережно хранил под стеклянным колпаком самую первую заработанную когда-то монетку, ибо без неё у него сразу всё начинало идти прахом. Семён Пет­рович посмеивался над собой, но с идеей фикс ничего поделать не мог.

Она с ним, впрочем, тоже.

Он был человеком здравым и понимал: накопив такое богатство, давно можно было валить в любую точку пла­неты. И безбедно жить там до Мафусаиловых лет. Беда была в том, что требовалось свинтить не просто из этой страны, которой всё равно скоро не будет на картах. Нужно было уходить ИЗ ЭТОГО ВРЕМЕНИ.

 1 из предсмертного письма-завешания Семёну Петровичу  от деда - бывшего сотрудника НКВД. См. главу «Все там будем» в первой книге повествования. Семён Петрович быстро включил стоявший здесь же компьютер и, сделав несколько движений мышью, убе­дился, что вождь пролетариата был прав: главное — это, без сомнения, учёт и контроль...

Отперев указанный компьютером сейф, он с минуту копался в огромной куче переливавшихся всеми цветами радуги украшений. Руки почему-то дрожали. Отыскав наконец нужное, Семён Петрович сравнил свою находку с перстнем на фотографии... и едва в голос не заорал от восторга, поняв, что попал точно «в цвет».

...В великом потоке жизни, который течёт из её ис­точника, неизбежно должны существовать струи, дви­жущиеся вспять или поперёк основного потока, то есть эволюционное течение направлено против общего роста, это движение вспять, к началу времени, которое есть начало всего.

Эволюция, означающая улучшение, должна происхо­дить из прошлого. Недостаточно эволюционировать в бу­дущее, даже если это возможно. Мы не вправе оставлять за собой грехи своего прошлого. Нельзя забывать: ничто не исчезает. Мы не сможем уйти далеко вперед с таким прошлым, как наше. Оно продолжает существовать и по­рождает всё новые и новые преступления, потому что зло плодит зло. Чтобы преодолеть последствия, необхо­димо уничтожить причину. Если причина зла находится в прошлом, бесполезно искать её в настоящем. Человек должен идти назад, отыскивать причины зла и уничто­жать их, как бы далеко они ни отстояли, только в этой идее есть намек на допустимость общей эволюции. Ведь говорит царь Давид, умирая: «Я отхожу в путь всей зем­ли» (III Цар. II, 2), и Иисус Навин вторит ему: «Вот я ныне отхожу в путь всей земли» (Иис. Нав. 23, 14). Путь земли — это её прошлое, и выражение «я отхожу в путь всей земли» может означать только одно: «я вступаю во время, я иду в прошлое», тем более что хорошо извест­но — иудаизм не знал идеи посмертного существования. Из дневника Поликарпа Звягинцева.

Братство Кольца [продолжение]

...Без сомнения, это была любовь. Пылкая и, вероят­но, взаимная. Чейз категорически водворил Атахш на свой тюфячок и переместился на голый линолеум, чтобы охранять подругу даже во сне. Тюфячок был сделан из обычного мягкого матраса, сложенного пополам и про­шитого. Не выдержав, Рита взялась за ножницы, распо­рола капроновые нитки и развернула матрасик. Теперь собаки помещались на него вдвоём.

Для Атахш была сразу куплена персональная миска, но Чейз всё равно каждый раз дожидался, пока она не просто поест, но и обнюхает его плошку на предмет осо­бо лакомого кусочка.

«Людям бы так...» — глядя на них, думала Рита.

Чтобы сразу расставить все точки над «ё», она сооб­щила Джозефу, что, по мнению медицины, у неё никогда не будет детей.

— Ерунда, — отмахнулся негр. — Бесплодных женщин не бывает. Есть ленивые мужья и идиоты-врачи. Не бери в голову.

«Это ты сейчас так говоришь. А потом?..»

На прогулках Чейз тоже мгновенно оказывался меж­ду Атахш и любым посторонним, будь то человек или собака. Куда и девались все его с таким трудом приви­тые манеры! —  Раньше ты, пакостник, только меня так защищал, — в шутку, но не без горечи попрекала его Рита. Кобель делал невинные глаза, ставил трогательным «домиком» рыжие брови... и продолжал в том же духе. Наверное, это был зов крови, против которого не попрёшь, но Рита всё равно не могла отделаться от дурацкой обиды.

Иван Степанович позвонил около полуночи, извинил­ся за позднее вторжение и сообщил, что везёт Кратарангу, выписанного из больницы. Рита положила трубку и повернулась к Атахш:

—   Ну, девочка, готовься! Хозяин твой едет.

Привыкшая к разумности суки, она всё равно вздра­гивала, вот как теперь, когда этот разум в очередной раз себя проявлял. Атахш гибким движением взметнулась перед Ритой на «свечку», лизнула её в нос и устреми­лась к входной двери. И там замерла, глядя на замочную скважину, только чуть подрагивал пушистый обрезок хвоста. Сообразив, что она кого-то встречает, Чейз слез с тюфяка и встал рядом: мало ли, не вздумается ли кому обижать беззащитное существо? Маленькая Атахш, эта хрупкая скромница, разве сумеет она как следует за себя постоять?..

Такими и увидел их Кратаранга, когда раздался звонок и Рита отперла дверь. В следующий миг Атахш с визгом бросилась ему на плечи, облизывая лицо. Чейз дёрнулся было к вошедшему, но узнал запах и остановился.

Следом за Кратарангой в квартиру вошли Скудин и Гринберг. Евгений Додикович был подобран экипажем «Ландкрюзера» по дороге: он как раз оттрубил смену и, конечно, не мог не репатриироваться в собственный джип, особенно если учесть, что машиной правила Виринея. Обласкав любимицу, Кратаранга повернулся к майо­ру Грину и сказал тоном некоторого упрёка: —   Да. Она хорошо ухожена и сыта. Но мне было бы спокойнее, если бы ты сразу сказал, что оставил её у своей сестры.

«Что?.. — Рита тщетно пыталась понять, о чём гово­рит хайратский царевич. — У какой-какой сестры?.. Ко­го?.. Где?..»

Тут Джозеф, пожимавший Ивану Степановичу руку, обернулся, посмотрел на них и вдруг выдал:

—   А вы, people1, в самом деле точно с конкурса близ­нецов.

Рита почувствовала, что впадает в окончательный сту­пор, Гринберг же, радуясь очередному приколу, схватил её за руку и потащил к зеркалу, мерцавшему по ту сторо­ну вешалки. Зеркало было советским антиквариатом — без благородной патины, просто мутное, в жёлтых разводах не­качественной амальгамы... Тем не менее хаханьки Евгения Додиковича вмиг прекратились, а Рита с оторопью поняла, что Кратаранга был прав. Они с Гринбергом были одного роста и одинакового сложения: он — обманчиво тщедуш­ный, она — натурапьно субтильная. Из зеркальных глубин смотрели две идентичные физиономии. Одна принадлежа­ла русской девушке с прямыми светлыми волосами, со­бранными в хвостик. Другая — классическому махрово-пархатому еврею. «Господи, что же это делается-то?..»

—   Едут в нью-йоркской подземке негр и еврей, — с ухмылкой прокомментировал Джозеф. — И вдруг еврей замечает, что негр читает газету на идиш. Он подсажи­вается к нему и шёпотом спрашивает: «Слушай, тебе таки мало, что ты негр?..»

—   Бабушка! — жалобно воззвала Рита. Её трясло и необъяснимо хотелось заплакать, нет, не оттого, что гипотетический родственник оказался не ко двору, просто в такой ситуации всякому станет не по себе. — Бабушка!..

Увы, Ангелина Матвеевна ничего прояснить не смог­ла. Мимолётного дочкиного ухажёра она ни разу не ви­дела. Зато доподлинно знала: у той не сохранилось ни единой его фотографии. Что характерно, звонить в Лугу ни бабушка, ни внучка не захотели.

Одному Кратаранге не было дела до родственных пе­реживаний. Присев на корточки, он что-то строго втолко­вывая суке на своём языке, временами указывая пальцем в сторону Чейза. Атахш выслушивала хозяйские настав­ления, смиренно распластавшись на пузе и уложив голову ему на сапог, но глаза были хитрющие. Хозяин мог сколь­ко угодно рассуждать о никчёмных местных самцах. Она знала лучше.

—  М-м-м-да, а ведь вы, молодой человек, совершенно правы... — Академик Шихман оторвался от хитросплете­ния формул и с нескрываемым уважением, как на равного, воззрился на Эдика. — Шестое уравнение в системе у ме­ня действительно решено несколько некорректно. А пото­му Шнеерсон... Нет, у вас, Эдуард Владимирович, знаете ли, настоящий божий дар, харизма. М-м-м-да...

В глазах его читалось бешеное движение мысли, губы удовлетворенно кривились. Как же всё-таки правильно, что Левин зять, чекист полковник Скудин, уговорил его встретиться с этим юношей. А ведь не хотел, старый ду­рак, всё не верил в чудесную метаморфозу наркомана, амёбы, тунеядца и говнюка. Чудны дела Твои, Господи... М-да...

—  Да ну, скажете тоже. — Эдик покраснел и сделал протестующий жест. — Просто, как папа говорит, одна голова хорошо, а полторы лучше... —   Не скромничайте. — Шихман улыбнулся и погрозил пальцем. — Харизма, харизма, чистой воды харизма. Выс­шая отмеченность, божественная награда, которая дается человеку свыше и позволяет выделиться среди себе подоб­ных. Шанс, так сказать, возвыситься над законом миро­здания. Вопрос в том, как этим шансом воспользоваться...

Лев Поликарпович, присутствовавший здесь же, раз­рывался между желанием немедленно принять личное участие в научной дискуссии — и добровольно принятой обязанностью присматривать за фон Траубергом. Нака­нуне он пришёл к выводу, что старый фашист уже до­статочно адаптировался и можно не только без вреда для здоровья познакомить его с Шихманом, но, возможно, даже порассуждать о теореме Шнеерсона и её доказа­тельствах. Знакомство, к его грандиозному облегчению, прошло без эксцессов, обе стороны явили безупречную вежливость. Однако к математическим проблемам фон Трауберг видимого интереса не проявил — сидел в своём кресле у окна и смотрел на город невыразимым взором горгульи, окаменевшей на башне готического собора.

—   К сожалению, — продолжал Шихман, — самые боль­шие грехи совершаются именно теми, кто имеет харизму, потому что дано им много, и если начинают они служить злу, то весьма талантливо. Более того, давно и не нами замечено: чем более в обществе людей, отмеченных хариз­мой, тем больше и грехов...

Шихман пристально посмотрел Эдику в глаза и, за­метив в них искру понимания, отечески улыбнулся.

—   Вот у вас, молодой человек, лицо хорошее, на нем теоноя видна, божеское разумение. Нынче это большая редкость.

Он запнулся. Кажется, срабатывал «эффект блудного сына», и он был готов осыпать парня неумеренными похвалами. Как бы боком не вышло. Ицхок-Хаим Гершкович закурил «Мальборо» и продолжил лекцию.

—  Так вот... Когда людей, использующих свою хариз­му во зло, становится в обществе многовато, внешне это проявляется в виде стихийных бедствий — землетрясе­ний, цунами, ураганов, возникают опять-таки стихийные движения народных масс — революции, войны, мятежи, репрессии. Пример? Извольте.

Шихман прочертил сигаретой сизую полосу в конди­ционированной атмосфере, голос его приобрел ментор­ские интонации.

—   Возьмём хоть события конца девятнадцатого — на­чала двадцатого столетий. Ах, сколько выдвинулось в это время талантливейших людей, какая масса научных от­крытий была сделана, особенно в фундаментальной на­уке, к какому бурному расцвету науки и техники всё это привело! Но верно ли распорядились носители харизмы своим бесценным даром, я вас спрашиваю? Вспомним: именно тогда были созданы мощнейшие средства унич­тожения — самолёты, подводные лодки, химическое ору­жие... бомба атомная, наконец. Соответственно, тяжелей­шие войны, волна кровавых революций, гибель мил­лионов людей, в том числе весьма выдающихся... наш российский бардак... пардон, увлёкся. — Шихман вспом­нил о присутствии фон Трауберга и тему российского бардака при нём решил не развивать. — Так вот, молодой человек, неотвратимое действие стихийных сил, выступа­ющих при этом как всеобщий уравнитель, который уби­рает людей, не сумевших должным образом распорядить­ся дарованной свыше харизмой, и называли в древней Греции «ананке». В природе всё мудро. Зачем нужно об­щество, которое уподобляется змее, жалящей саму себя в хвост? Он отправил окурок в огромную, специально приго­товленную для него пепельницу.

—  У греков вообще отношение к человеческому дару было весьма трепетным. Ещё тридцать столетий назад философы-орфики пестовали культ Зевса Метрона, сиречь Измерителя.   Его  жрецы  с   помощью  яда  уничтожали одарённых людей, предавшихся злу. Если получил ты от Бога многое, а служишь дьяволу, то вот тебе чаша с бы­стро убивающим конейоном... и, наверное, это не так уж неправильно. А вообще-то надо сказать, что какую древ­нюю культуру ни возьми, за её спиной обнаруживается ещё более древняя. А за той — ещё... Поневоле задумаешь­ся о едином могучем первоисточнике. Вот мы знай твер­дим: греки, греки... учителя человечества, а почитай-ка биографии Пифагора, Гераклита, Фалеса Милетского — все они начали излагать свои системы после того, как прошли обучение у жрецов Персии. А те, в свою очередь, тоже явились наследниками ещё более древнего знания...

Он взял было эффектную паузу, но фон Трауберг неожиданно обломал ему кайф.

—  Древнеарийского, — не отрывая глаз от окна, изрёк он торжественно. Ему никто не возразил, и он с упорст­вом маньяка заговорил о своём: — Её гороскоп утверж­дает, что она не погибла. Я чувствую. Она здесь, близко. Её необходимо найти.

Лев Поликарпович промолчал. Вот уж действитель­но — «ищут пожарные, ищет милиция»... Ромуальду фон Трауберг кто только не искал, причём, как обычно, сра­батывали не официально-государственные договорённос­ти, а более надёжные личные связи. Российская ФСБ в лице девятизвёздочного генерала Владимира Зеноновича только что не побраталась с американским УППНИРом, за океаном прониклись и раскрыли кое-какие карты, Браун и Скудин, не говоря уже о Гринберге, тоже напрягли все свои персональные связи, калибром помельче, но зато более разветвлённые. Увы. Всё упиралось в тот самый «Боинг», бесследно испарившийся за несколько секунд до посадки в аэропорту. Ни одна живая душа с него так и не проявилась. И ни одно мёртвое тело. Тем не менее Ганс Людвиг по-прежнему чего-то ждал, на что-то наде­ялся. Советовался со звёздами и даже что-то якобы чув­ствовал. Льву Поликарповичу было его жаль. «Может, когда мне столько стукнет, я тоже начну „чувствовать" жену и Марину? В смысле близкого воссоединения?..»

Как бы то ни было, никакой пользы от присутствия фон Трауберга покамест не наблюдалось. Не сбывался даже корыстный расчёт Льва Поликарповича поговорить с ним об отце. Старый немец либо молчал, не обращая на окружающих никакого внимания, либо рассуждал о своей внучке. Третьего было не дано.

Тут в кармане профессора завозился и запищал сото­вый телефон. - Да?

—  Лев  Поликарпович,  телевизор  поблизости есть? Включайте скорее. Пятый канал.

Голос Скудина прозвучал как у мальчишки-именин­ника, разворачивающего подарки, и сразу сменился ко­ротким сигналом отбоя.

—   Эдик, — засуетился профессор, — где пульт? Жидкокристаллический экран вспыхнул почти без за­держки.

—   ...В дачном посёлке Орехово, — рассказывала, идя по заснеженной дорожке, красивая юная журналистка. — История, которая могла завершиться настоящей траге­дией, в итоге одарила нас примерами человеческого не­равнодушия и самоотверженного участия... За спиной девушки виднелись красные пожарные ма­шины, проломленный ими забор и редеющие клубы ды­ма над покатой металлочерепичной крышей.

—   Пожар, вспыхнувший, по предварительным оцен­кам, из-за неисправной электропроводки, разгорелся в три часа ночи, — продолжала рассказывать корреспондент­ка. — Горел домик, принадлежащий известному физику, академику Опарышеву. Академик, давно перебравшийся в Москву, не прерывал связи с родным городом и каждое лето приезжал сюда отдыхать. Это только кажется, что зимой в дачном посёлке полное безлюдье. — Девушка об­вела рукой утонувшие в сугробах заборы. — Однако мир не без добрых людей. Пожар заметил случайный прохо­жий. Этот неравнодушный человек сразу позвонил «01», и из посёлка Сосново без промедления примчался пожар­ный расчёт. Домик учёного удалось отстоять.

Камера переместилась во двор опарышевской дачи. За­копчённый снег был усеян осколками лопнувших стекло-пакетов и останками сгоревших диванов, но, судя по все­му, дом пострадал не так уж бесповоротно.

—   Но самое замечательное заключалось вот в чём,— щурясь на яркое солнце, поведала журналистка. — На чер­даке горящего дома пожарными было обнаружено множе­ство рукописей, вероятно составлявших многолетние ар­хивы учёного. Вот тут-то и могла бы разыграться траге­дия, ведь все мы помним, как в своё время тушили сперва Библиотеку Академии наук, а позднее и Блоковскую биб­лиотеку на Невском. Но — подумайте только! — в пожар­ной команде небольшого посёлка оказался человек, при­нимавший участие в тех далёких событиях. Он первым понял, какой интеллектуальный капитал мог оказаться ут­рачен. Бесценные бумаги передавали с дачного чердака по цепочке, из рук в руки... «Ваня,— с нежностью подумал Лев Поликарпович. — Ванечка. Кудеяр... Что бы мы без тебя делали...»

— К сожалению, связаться с самим академиком нам по­ка не удалось, — обворожительно улыбнулась телевизион­ная девушка. — Мы, однако, можем со всей определённос­тью заверить уважаемого учёного, что в данный момент его архивы находятся в Санкт-Петербурге, ими занимаются очень компетентные специалисты. Рукописи не горят!

Шихман издал дикарский боевой клич, обхватил Льва Поликарповича за плечи и пустился с ним в пляс.

Женя Корнецкая дочистила последнюю морковину, выкинула в ведро шелуху, ополоснула руки и выгрузила из кухонного шкафчика соковыжималку. «Демидовский экспресс» вёз её до Питера чуть более суток, лишь раз, и то ненадолго, застряв по дороге, и всё это время Женя раздумывала о телефонном номере, который продиктова­ла ей память. Был ли этот номер реальным? Или разо­шедшееся воображение подсунуло ей бессмысленный ряд цифр, дополненный питерским кодом?.. Оказалось — пер­вое. Её только слегка удивило, что «шпионский пароль» на самом деле был никаким не паролем. Обладатель при­ятного молодого голоса на том конце провода действи­тельно искал домработницу. И не более того.

Чем усерднее старалась Женя разобраться в своём про­шлом, тем меньшее удовольствие получала от процесса.

Получалось, она, тихвинская уроженка, никогда в жиз­ни своей не бывавшая за границей, летела откуда-то на сугубо импортном самолёте скандинавских авиалиний, проваливалась сквозь хрональную дыру аж в древнюю Грецию, выслушивала туманно-настораживающее проро­чество оракула в Дельфах, приобретала способность чи­тать мысли, производила мотоциклетный рейд, достойный хорошего боевика, наконец, собственноручно убила пять человек... И всё это затем, чтобы начать блистательную карьеру домработницы у юного гения, сына высокопо­ставленного генерала?..

Да уж, чудны дела Твои, Господи...

«Это моя мысль или кого-то из гостей?»

Честно говоря, в чужие головы Женя старалась за­глядывать как можно реже. В основном потому, что там обнаруживалась если не грязь, то вселенское беспокой­ство, а ей хватало и своих проблем. Может, это было натуральное малодушие, но тихая жизнь на прекрасно оборудованной Эдиковой кухне, среди кастрюль и ско­вородок, её покамест устраивала как нельзя лучше. Пос­ле всех приключений душа и тело требовали отдыха. У неё был ключ от квартиры, она жила в маленькой ком­нате, наводила порядок, ходила по магазинам, с удоволь­ствием стряпала, подавала... А когда возвращались хо­зяева — принималась множить в уме трёхзначные числа или читать не забытое ещё со школы «Бородино». Что угодно, кроме подслушивания чужих мыслей!

Особенно это касалось мыслей человека, который ма­ло-помалу становился ей дорог...

Хорошо ещё, дар срабатывал в основном при прямом визуальном контакте. Соответственно, кухня была мес­том, где ей удавалось достаточно надёжно укрыться.

Женя включила громко зажужжавшую соковыжимал­ку и стала бросать в неё калиброванные морковки. Она ещё по голосу, прозвучавшему в динамике телефона, по­няла, что «не надо отчества, Эдуард, просто Эдуард» ока­жется вряд ли похожим на Леонтиска. У неё ведь мель­кала-таки крамольная мысль о втором шансе, который, быть может, намеревалась дать ей судьба... Нет, судьба оказалась, как ей и положено, то ли индейкой, то ли злодейкой, причём неизвестно, что хуже. Белокурый, узко­плечий, худенький Эдик ничем не напоминал богатыря и красавца философа. Но почему, когда два дня назад он случайно (случайно ли?) задержал её руку в своей, Женю ударило точно таким же электрическим током?

Она с радостью отдала бы и непрошеный дар, и все на свете пророчества, если в порядке расплаты ей пред­стояло узнать, что Эдик не чувствует к ней ничего, со­всем ничего... что он любит другую...

«Ну вот. Пошли сопли и вопли!»

Женя намазала последний маленький бутерброд на­стоящим вологодским маслом для лучшего усвоения со­державшегося в соке полезного каротина, красиво рас­ставила на подносе тарелочки и стаканы — и вышла в комнату к гостям.

Она подоспела как раз к тому моменту, когда по теле­визору передали какое-то необыкновенно радостное сооб­щение. Во всяком случае, Эдик и двое пожилых учёных водили хоровод, в восторге распевая воинственно-победную «Марсельезу». В общем веселье не участвовал лишь глубо­кий старик, одиноко сидевший в инвалидном кресле возле окна. Когда Женя вошла, он медленно повернул кресло...

И у неё чуть не выпал из рук поднос с бутерброди­ками и только что выжатым соком.

— Дедушка! — не памятуя ни о каких приличиях, во всё горло завопила она. — Ганс Людвиг! Дедуленька!..

Вот теперь можно и в Рим!

Когда стало окончательно ясно, что в зоне действия дымки лучше перемещаться на дизельном ходу, а улицы полны неожиданностей, в среде состоятельных питерцев возникла стихийная мода на бронетехнику. Некоторые обзавелись настоящими военными агрегатами, но им требовалась чёртова прорва солярки, и по мере роста топливного дефицита всё большей популярностью в со­лидных бандитских кругах стали пользоваться КрАЗы с КамАЗами. Понятно, при стальных заглушках со смот­ровыми щелями вместо стёкол в кабинах.

В кабине 260-го КрАЗа противно воняло соляркой, в тесноте наваливался на плечо Чекист, но Семён Петрович Хомяков все неудобства переносил мужественно, хорошо понимая, что жизнь нынче настала такая — гундозная.

Трёхсотсильный дизель мерно урчал, огромные коле­са дружно месили мартовскую слякоть бездорожья, быв­шего некогда городской улицей с весьма подходящим названием — Броневая. День был опять же истинно мар­товский, пронзительно-синий. Семён Петрович поискал глазами солнце, почему-то не сразу нашёл, а когда нашёл и сообразил, в какой стороне горизонта располагалось светило, ему захотелось перекреститься. «Что за тварь такая человек, ко всему приспосабливается...»

Кажется, ещё вчера ему на дело доводилось выходить раз в полгода, да и то только для поддержания авторитета, и ездить иначе как в «шестисотом» было западло... А вот припёрло — и стало не до понтов. Чтобы выйти в цезари, приходилось трудиться. Да как! Не покладая рук...

Тем временем впереди показалась железнодорожная станция, одноимённая с улицей. Поезда, впрочем, дав­но не ходили, рельсы покрывались ржавчиной, зато здесь располагался единственный КПП зоны, где уда­лось прикормить начальство «красноголовых». В бук­вальном смысле причём. Когда остановивший машину небритый сержант хрипло поинтересовался пропуском, Хомяков опустил стекло и коротко посоветовал: —  В кузове посмотри.

Было слышно, как грохнул открываемый задний борт. Сидевшие в кузове «быки» потащили по железу нечто тяжёлое, и в снежное месиво шмякнулась разделанная оленья полутуша.

—  Петя, порядок, пропускай, — зычно крикнул страж ворот.

Двигатель натужно взревел, из выхлопной трубы вы­летел густой дымный шлейф. Сидевший за рулём Мака­рон включил индикатор временных ям и медленно повёл машину вперёд.

Ошивавшиеся неподалеку крысятники — мелкая шу­шера, раздевавшая вольтанутых на тротуарах, — при ви­де КрАЗа мгновенно исчезли в ближайшем парадняке, да и правильно сделали. На местном Клондайке успела установиться своя иерархия. Внутри периметра пересту­пать дорогу Хомякову не решался никто.

Это была третья ходка Семёна Петровича вместе с сябрами в зону. Первый блин едва не получился комом: Хомяков не пожелал начинать с малого и сразу надумал «взять» сокровищницу храма Соломона, но вышла про­машка. Что поделаешь, везде нужен опыт. Несмотря на подробную карту, они всё-таки перепутали хрональный туннель, и какая-то конница — они даже как следует не разобрались чья — едва не растоптала их всмятку. Соот­ветственно, пришлось срочно линять. Однако, не впав в уныние, Семён Петрович без передышки зашёл на вторую попытку, и она оказалась более чем удачна. Легионеры Тита как раз приступили к разграблению внутренней ча­сти святилища, и, применив на практике старый лозунг об экспроприации экспроприаторов, Семен Петрович за­тарил целый кузов золотой храмовой утварью, а уж сверкальцы они в буквальном смысле закидывали лопатами...

А вот прошлая вылазка не задалась, а всё из-за сан­тиментов. Семёну Петровичу ударила в голову детская блажь посетить знаменитый Шервудский лес. Ну, жела­тельно попутно ободрать какого-нибудь рыцаря, возвра­щавшегося с добычей из крестового похода. Увы, увы. Целый день мотались по чащобе под нудным англий­ским дождём, чуть не заблудились, и всё без толку. Не встретили никого и ничего, вообще ни души, только и развлеклись тем, что подстрелили несколько королев­ских оленей. Даже воспетые в балладах шерифы не при­мчались вешать браконьеров. К тому же и оленина ока­залась далеко не такой вкусной, как следовало из кни­жек про весёлых стрелков... Ну да ничего. Нашли и ей применение.

Сегодняшний поход был выверен до мелочей. Учли, кажется, всё...

«Кажется? Или действительно всё?»

Макарон остановил грузовик неподалеку от красной светящейся вешки. Сверился с экраном индикатора и произнёс:

—   Вроде здесь. «Вроде...»

Шевельнув плечами, Чекист достал из офицерской сумки план зоны, деловито развернул его и, определив­шись по цветной хронологической шкале, подтвердил:

—   Годится. Примерно тысяча восьмисотый год до на­шей эры.

«Примерно... такую мать...»

Вчера недалеко от этого места был замечен меднокожий бритый человек, носивший шкуру пантеры, переки­нутую через левое плечо, — древнеегипетский жрец. Бу­дем надеяться, что прибыл он вправду по данному вре­менному туннелю... —  Так, приготовились. — Хомяков спрыгнул с высо­кой подножки в размокший снег и, не обращая внимания на маячившего вдалеке полуголого бородача с дубиной в волосатых руках, принялся проверять снаряжение.

Спутники Хомякова не замешкались, из кузова по­лезла братва. Тут же раздались воинственные крики, и пущенный из пращи кусок гранита шарахнул в броне-куртку Макарова, едва не свалив амбала.

—   Во падла,— свирепо прошептал тот и потянулся бы­ло за автоматом Калашникова, однако поднимать стрельбу из-за пустяка Папа не разрешил: лишний шум ни к чему.

Глушить двигатель не стали, ничего с ним не случит­ся. Заперев кабину на ключ, Семён Петрович уже более-менее привычно скомандовал:

—   Канайте на хвосте!

И неторопливо направился к устью временной дыры, отмеченной вешкой.

За ним вплотную, след в след, двинулась вся колода. Когда Хомяков поднял вверх руку с гайкой, на которой ярко зажглись красно-синими огнями сверкальцы, каж­дый взял соседа за локоть, — и сейчас же их подхватило бешеное коловращение радужного многоцветья. Бесте­лесно воспарив в пустоте, бандиты непроизвольно за­жмуривали глаза, кто-то — руки заняты — держал во рту нательный крестик, вытащенный из-под рубахи... Всего через секунду неведомо откуда налетел удушливый ветер-решеф, и «братки» вповалку посыпались на раска­ленный солнцем жёлто-серый песок.

Помните анекдот? Бредёт турист по Сахаре: «Ну и пляж отгрохали, блин...»

—   Мама моя родная. — Макарон, прикрывая лицо ру­кой, в изумлении уставился на три ослепительно яркие звезды, в которые под отвесными лучами полуденного светила превратились одетые полированным камнем пи­рамиды. — Играют прямо как брюлики...

—  Впрягайся в пахоту! — Не отрывая глаз от экрана портативного индикатора, Хомяков принялся осторожно отмечать границы хрональной дыры. Сделай сам — душа не будет болеть... Положив последний камень, он внима­тельно огляделся по сторонам.

Карта не подвела.

Совсем неподалёку просматривалась грандиозная фигу­ра Сфинкса. Загадочное выражение каменного лица Хомя­кову очень не понравилось — слишком уж отмороженное. Вот сейчас раскроет рот и примется вслух выдавать нечто такое, о чём Семён Петрович даже думать-то избегал...

В паре сотен шагов от каменного монстра высилась пирамида Хеопса, за ней виднелась вторая — Хефрена, а самая дальняя — Микерина — была в тройке исполин­ских сооружений замыкающей.

Между гробницами и монолитом Сфинкса зеленела небольшая пальмовая рощица, и, повернувшись к Макарону, Хомяков указал на неё рукой:

—  Пока там кости кинем.

Подтянувшись под сень деревьев, тяжеловесы-мокрушники живо сменили экипировку, прикинувшись по-летнему. Проверили вооружение и, кряхтя, взвалили на плечи тяжёлые рюкзаки со взрывчаткой. Дай-то Бог, что­бы на обратном пути рюкзаки, радикально поменявшие начинку, сделались ещё тяжелей...

—  Все по железке, — осклабился Макарон, и команда под водительством Хомякова двинулась по направлению к Сфинксу.

Из-под лап каменного монстра были явственно раз­личимы голоса — это заунывно пели жрецы в подземном храме Гора. «Я вам дам опиум для народа...» Будущий цезарь схватился за противотанковый гранатомет РПГ-7, прицелился и нажал на спуск.

Двухкилограммовая граната попала точно в цель, раз­дался страшный грохот, во все стороны полетели оскол­ки камней, и Чекист, хохоча, восторженно заорал:

—  Эко ты харю-то ему отрихтовал, Семён Петрович, прямо в нюх!

Пение оборвалось, и к подножию Сфинкса откуда-то выбежала группа бритых жрецов в белых одеждах. При виде обезображенного лица колосса они подняли было хай, но быки шмальнули по ним из «калашей», и жрецы, вы­тянувшись на раскалённом песке, успокоились навсегда.

Привычно обшмонав безжизненные тела, тяжеловесы надыбали пару перевесов из рыжья, а Папа лично содрал с шеи Верховного Мистика храма большой крест — на­ша эра, не наша, а крест был, оказывается, в ходу. Дей­ствительно, опиум.

—   Босота, — охарактеризовал он добычу. И повернул­ся к Чекисту: — Далеко ещё?

—   Если верить плану, от силы верст пять, а сколько в натуре, одному Аллаху ведомо, почти сорок веков про­шло... —  Хомяковский подельник развернул красочный рекламный проспект какой-то турфирмы и, с ненавистью глянув в безоблачное небо, пересохшими губами прошеп­тал: — Ну, Ташкент.

Однако воду из фляги он глотать не стал, а, подержав во рту, сплюнул на песок — к немалому удивлению ос­тальных, уже успевших залить в себя порядочно влаги. Потом взял направление по компасу и махнул рукой:

—   Вон туда.

Довольно скоро двигавшиеся нестройной толпой «брат­ки» уловили живительное дыхание прохладного ветерка, донёсся парфюмерный аромат цветущих роз, а безжизнен- ный ландшафт стал меняться на глазах. Бандиты достигли конечной цели своего путешествия — оазиса с уютным, изюмно-финиковым названием: Фаюм.

Когда-то в этом месте была лишь пустынная котлови­на, окруженная со всех сторон прожаренными на солнце, мёртвыми скалами. Почти за двадцать веков до Рождест­ва Христова фараон Аменемхет руками тысяч рабов от­делил восточную часть котловины, воздвигнув плотину высотой с двухэтажный дом, толщиной у основания око­ло ста шагов и длиной более сорока километров.

В результате разливы Нила образовали здесь поря­дочный водоём, называвшийся Меридовым озером и счи­тавшийся одним из чудес света. Благодаря ему пустын­ная местность быстро превратилась в цветущий край — Фаюм, где двести тысяч человек жили в изобилии и до­статке.

Однако Хомякова гидротехнические достижения древ­них египтян волновали менее всего. Пристальный интерес бизнесмена был нацелен на восточную границу оазиса. Ту­да, где находилось огромное здание в форме подковы, за­нимавшее участок земли в тысячу шагов длиной и шесть­сот шириной. По привычным нам меркам — ничего осо­бенного, так себе домик. По меркам сорокавековой давности — полноразмерная крепость.

Это был знаменитый Лабиринт, также построенный Аменемхетом. Величайшая сокровищница Египта, в ко­торой за многие века поколениями жрецов были собра­ны поистине несметные богатства. В огромном здании было два яруса — наземный и подземный, а в каждом из них — по полторы тысячи комнат, снабженных хитроум­ными запорами, тайна которых была доверена лишь не­скольким жрецам. Всех остальных ожидали ловушки в духе фильмов про Индиану Джонса. Всех остальных — но не Семёна Петрович Хомякова. На Индиану Джонса он, может быть, и не тянул, зато у его людей были при себе отмычки. Самые универсаль­ные, какие только бывают. И в количестве, вполне до­статочном для предстоявшего дела...

Между тем, изумленно глазея по сторонам, бандиты углубились в тамариндовую рощу и, опустившись по ко­манде Макарона в густую, пестревшую цветами тра­ву, устроили недолгий привал. Разжигать огонь было не велено, а потому, слегка закусив отвратительно тёплой тушёнкой и не менее мерзкими «Сникерсами», потеряв­шими от жары всякое подобие, образ и вкус, «братки» снова двинулись в путь. Они обходили Меридово озеро по большой дуге, и лишь когда раскаленный диск солнца сделался медно-красным и начал исчезать за верхушка­ми смоковниц, Чекист приложился к биноклю и задум­чиво произнёс:

— Не обманул, сука.

Он имел в виду Геродота, назвавшего Лабиринт вто­рым чудом света.

...В условиях трёхмерного пространства и одномерно­го времени множественность существования невозможна. Однако в условиях шестимерного пространственно-вре­менного континуума она становится совершенно естест­венной, поскольку при этих условиях каждая точка вре­мени соприкасается с каждой точкой пространства, и всё существует везде и всегда. В континууме, который изображён Великим пантаклем Соломона, идея множест­венного существования подразумевается сама собой, то есть перемещение во времени становится привычным, де­лом, лишённым какого-либо налёта мистики...

Из дневника Поликарпа Звягинцева.

Грандиозное здание сокровищницы, воздвигнутое не­подалёку от берега Нила, вплотную примыкало к снеж­но-белой пирамиде, вдвое меньшей, чем мемфисские. В лучах заходящего светила Лабиринт казался гигант­ской серой подковой, в натуре приносящей изменчивый бандитский фарт.

Вскоре был объявлен привал, и после лёгкого пере­куса всухомятку рядовым членам команды было разре­шено «придавить харю». Сам же Хомяков и Чекист с Макароном принялись «лабать фидуцию» — вырабаты­вать план действий.

Между тем на землю опустилась непроницаемая те­мень южной ночи, луна была на исходе, а непривычно крупные звёзды хоть и ярко, точно в планетарии, сверка­ли на небесах, но при них поди чего разгляди. Непроиз­вольно вслушиваясь в утробный рёв крокодилов на бо­лоте, главнокомандующие единодушно решили, что дей­ствовать следовало напористо и без промедления.

—   Эй, братва, подъём! — Макарон живо растолкал своих сладко задремавших подчинённых и, подождав, по­ка вокруг зажгутся земные звёздочки сигарет, начал энер­гичный инструктаж. — Дятел с Макинтошем канают ню­хать воздуха, остальные прикрывают им жопу. Шмелём цепляйте рацухи с намордниками, да без команды не шмалять, если что не так, урою.

Сказано было доходчиво, проникновенно, от самого сердца. Бандиты быстро проверили связь и, натянув ноктовизоры, крадучись направились к зданию Лабиринта.

—  Дятел с Макинтошем, в пахоту... — нарушая девст­венный эфир древней эпохи, гнусаво прозвучал в науш­никах голос Макарона.

Почти сразу кто-то из растянувшейся цепью братвы отозвался: —   У бокового прохода вижу двух вертухаев с пиками... Семён Петрович отреагировал незамедлительно:

—   Ну так сделай, чтобы больше их там не было видно. Секундой позже в душном воздухе послышались еле различимые хлопки, и по связи прошло сообщение:

—   Все чисто.

В руках «братков», ответственных за проведение по­исковых работ, один за другим ожили заокеанские металлодетекторы, запрограммированные на поиск драгме­таллов.

Не торопясь, кладоискатели двинулись вдоль здания Лабиринта навстречу друг другу, и ещё минут через со­рок, когда Семён Петрович успел известись ожиданием и усомниться в правдивости допотопных легенд, голос Макинтоша в эфире радостно объявил:

—   Есть контакт.

—   Пошла мазута! — Подтянувшийся к более удачли­вому напарнику Дятел глянул на экран своего детекто­ра. — Рыжья там в натуре немерено!

—   Шептун, озадачься, — повернулся Хомяков к не­высокому тощему малыге.  Тот, бывший рабочий-под­рывник, уже успевший прикинуть геометрию шурфов и необходимое количество взрывчатки, молча принялся доставать из своего рюкзака аккумуляторный перфора­тор «Бош».

У Шептуна нашлось трое подручных, и скоро алмаз­ные свёрла полезли в щели между каменными глыба­ми, державшимися в кладке только за счёт своего веса и точной подгонки поверхности.

Наконец Шептун поднял руку:

—  Хорош...

И принялся закладывать в проделанные шурфы заря­ды с дистанционными взрывателями. Тщательно проверил проделанную работу и, скомандовав: «Атанда!» — вместе со всеми залёг в небольшой песчаной котловине неподалеку.

—   Намордники не ушатайте! — предупредил Чекист. Налётчики дружно отвернулись от здания Лабиринта, а умелец-подрывник, сорвав фиксатор, щёлкнул тумбле­ром. На небольшом пульте замигала красная лампочка.

—  Атанда! — И палец нажал тугую кнопку.

Взрыва видно не было. И почти не было слышно. Уп­ругая волна пронеслась над головами, прошелестела в лис­тьях деревьев... В стене сокровищницы разверзлась дыра. Семён Петрович даже не стал ждать, пока она перестанет дымиться.

—   Макинтош, понюхай воздуха.

Только тот исчез в недрах сокровищницы, как со сто­роны аллеи сфинксов, что вела к главному входу в Ла­биринт, раздались громкие крики. С десяток воинов жре­ческого войска, каждый с горящим факелом в левой руке и с кхопеши — палашом из черной бронзы — в правой, устремились навстречу непрошеным гостям.

—  Гвоздь, разберись, — тихо попросил Макарон. Высокий,  плотный бандюган, отяжелевший, но не растерявший сноровки мастер спорта по биатлону, не­торопливо потянул из-за плеча старый, проверенный АКМ...

Шмалял он классно. Выставил переводчик на стрель­бу одиночными — и из положения стоя, как когда-то на спортивном огневом рубеже, каждым выстрелом принял­ся укладывать по клиенту. Наградой ему был восторжен­ный шёпот братвы:

—  Во даёт жизнь.

В это время из отверстия в стене показался Макинтош:

—  Сукой буду! Рыжья там за стеной — немерено! —  Лады,  корефан,  показывай.  Макарон с  Гвоздём, будьте на вассере... — И Семён Петрович первым шагнул через рваный край каменного провала.

Он оказался в небольшом, сплошь расписанном иеро­глифами зале, своды которого поддерживали невысокие колонны, покрытые рельефными изображениями в тра­диционном египетском стиле. Впрочем, мастерство древ­них зодчих бандитам было до фени...

Все их внимание было приковано к экрану детектора, показания которого однозначно говорили о наличии за восточной стеной зала больших количеств, прямо-таки масс драгметаллов. Хомяков поискал было глазами гра­натомёт, но Шептун поднял руку:

—   Не в жилу это, всю ховыру ушатать можно, «за­мазкой» брать надо...

Кого слушать, как не его? А он привычно вытащил из рюкзака что-то по виду напоминавшее толстую верёвку, прикинув на глаз, откромсал кусок нужной длины и, при­лепив в виде кольца прямо поверх сине-бело-лилового настенного орнамента необычайной красоты, воткнул де­тонатор.

—   Братва, отворачивай рыла...

По команде Шептуна все сгрудились в западной око­нечности зала. Вновь щёлкнул тумблер, потом слегка дрогнул пол под ногами... И в восточной стене появился сквозной проход почти правильной формы.

—   Макинтош, отвечай. — Хомяков указал подбород­ком на бандита, все еще сжимавшего в руках металлодетектор, и едва тот исчез в проломе, как в рациях прозву­чал его сдавленный от изумления голос:

—   Кореша, тут такое...

—   Стоять! — Семён Петрович властно поднял руку, и бандиты, намеревавшиеся было устроить беспредел, замерли, а он скомандовал: — Чекист, со мной, — и в его сопровождении двинулся через пролом.

...Они стояли в середине большого квадратного зала, в котором хранились действительно сказочные богатст­ва. Пещера Аладдина, клады Флинта и Моргана, сокро­вища инков, золото партии... Вдоль стен располагались бесчисленные глиняные бочки, ломившиеся от золото­го песка, всевозможных перстней, серёг и подвесок, из слитков драгметаллов были возведены настоящие барри­кады, а каменные сундуки в лучах фонарей перелива­лись сиянием таких самоцветов, перед которыми спасо­вали бы все определители минералов.

—  Ну-ка, отдай визит... — Никогда не терявший чувст­ва реальности Хомяков поманил Макинтоша и, сразу вру­бившись, что тот успел заныкать горстку сверкальцев, без промедления выдал ему ума: — Воткни, где оно торчало, рвань дохлая, у своих, падла, крысятничаешь... — После чего, пинком под зад вышибив нерадивого подчинённого через проход в стене, скомандовал: — Братва, шевелись.

Вот и настала вожделенная пора набивать рюкзаки бес­ценными сокровищами... Когда все затарились под завязку и приготовились отчаливать, снаружи раздались автомат­ные очереди, и голос Макарона принёс тревожную весть:

—   Папа, Гвоздю настала хана, пора болты рвать...

—   Отлезаем! — Хомяков, точно капитан тонущего ко­рабля, последним покинул сокровищницу — и, не удер­жавшись, швырнул туда на прощание гранату Ф-1, про­сто чтоб помнили.

Начавшаяся было около наружной стены Лабиринта пальба затихла быстро. Подтянувшееся бандитское под­крепление быстро разделалось с небольшим отрядом еги­петских лучников, выступивших на защиту своего наци­онального достояния. Правда, «сухого счёта» не получилось. Семён Петрович с неудовольствием осмотрел по­боище и склонился над Гвоздём.

Длинная, хорошо оперенная стрела с бронзовым на­конечником вонзилась биатлонисту прямо в левый глаз и вышла наружу, пробив череп насквозь... Ох, весьма ошибается тот, кто считает, что древнее оружие по срав­нению с современным — это по определению тьфу! Всё дело в умении им пользоваться. Доисторическая праща в руках мастера гораздо более смертоносна, чем помпо­вый «Ремингтон» в руках неумехи. А тому, кто считает лук жалким оружием древнего человека, беспомощного перед природой, — тому показать бы череп Гвоздя, про­шитый стрелой египетского снайпера...

Отчётливо понимая, что в светлое время суток ото­рваться от погони будет сложнее, а патроны не беско­нечны, Хомяков ощупал в кармане ключи от кабины КрАЗа и скомандовал:

—   Канаем не в хипеж, с Макароном на хвосте.

И первым, налегке, быстрым шагом двинулся в об­ратный путь.

Весь остаток ночи тащились следом за ним шатавшие­ся от усталости бандюганы, а когда благодатные рощи оазиса Фаюм остались далеко позади, в лучах рассветно­го солнца заклубилось больше пыльное облако, двигав­шееся со стороны Мемфиса — наперерез разбойникам.

—   Колесницы... штук пятьдесят... — Чекист оторвал глаза от электронного бинокля.

—   Братва, — устало скомандовал Хомяков, — надо их помножить на ноль, достали...

И сосредоточенно принялся заряжать гранатомёт.

Между тем хорошо обученные возничие начали при­нимать вправо, чтобы лучникам было сподручнее метать стрелы, и те уже потянулись к огромным колчанам, висевшим у наружных бортов... тут-то Макарон и нажал на спуск автомата Калашникова.

Снежно-белый конь головной колесницы точно спотк­нулся, рухнул в пыль и забился, колесницу занесло и опро­кинуло, на неё налетели ехавшие следом... В общем, съёмки «Бен-Гура», только без специальной техники и каскадёров. Стрельба длинными очередями, изредка перемежаемая бу­ханьем гранатомёта, тянулась не особенно долго.

«Какой цезарь не любит быстрой езды?» Семён Пет­рович и вправду задумался было о поездке на трофейной колеснице, — надо же, в самом деле, попрактиковаться перед римскими триумфами, — но по здравом разумении эту мысль отставил. Ни одной живой лошади в пределах видимости не наблюдалось. К тому же и колесницы вовсе не выглядели прогулочно-тренировочными, чтобы с ни­ми управляться, явно требовалась сноровка... В общем, отложим до лучших времён.

Наконец впереди показалось путеводное созвездие Пира­мид. И, ощущая на истерзанных плечах драгоценную тя­жесть добытого, бандюганы из последних сил ускорили шаг.

Скоро об их пребывании напоминали только следы, обрывавшиеся внутри круга неизвестно кем выложен­ных камней, да несколько окурков на серо-жёлтом песке. Некому было даже увидеть, как исчезали в радужном вихре белые, удобные для пустыни кеды Чекиста...

 

Кто?..

— Так я... Значит, я была распутницей и шпионкой?

Женя Корнецкая судорожно стискивала руку деда и в отчаянии переводила взгляд с одного лица на другое. История, которую ей сейчас рассказали, казалась просто чудовищной. Ещё чудовищней было то, что эти люди явно жалели её и высказывались предельно корректно, опуская подробности, но в мыслях у них звучало такое... Этот ужас не мог, не имел права быть её биографией. И тем не менее внутренний голос, особенно ясно звуча­щий у каждого человека в минуты напряжения духа, го­ворил ей, что дело обстояло именно так.

Достаточно было вспомнить, как мужественно бро­сился защищать её Леонтиск, — а в итоге всех троих андроподистов поубивала именно она. Незнакомым оружием и притом в ситуации, когда ей полагалось бы попросту впасть в ступор, на худой конец, беспомощно пытаться удрать. Ни кровь, ни разлетающиеся человеческие мозги не вывели её из душевного равновесия. А лесбийские иг­рища афинянок, а весь остальной эротический аспект её похождений? Почему ничто не могло вогнать её в шок, явно полагавшийся скромной тихвинской уроженке?.. Опять-таки и Ганс Людвиг... дедуля-Могучий голос родственной крови преодолел всё — и дырявую искусственную память Жени Корнецкой, и стёртую хрональной дырой личность Ромуальды фон Трауберг. Не говоря уже о таких мелочах, как изменённая внешность. Женя мгновенно узнала деда и бросилась к единственному родному человеку на свете, чтобы обнять его и расплакаться, стоя на коленях перед его креслом. Она и теперь продолжала неконтролируемо реветь, чувст­вуя, как некрасиво опухают веки и нос, а выпустить руку деда её не заставила бы никакая сила на свете.

Свободной рукой Ганс Людвиг гладил её по голове. — Деточка, — повторял он по-русски, успев уже уяс­нить, что родного немецкого бывшая Ромуальда не ра­зумеет. — Дитя моё... Бедное моё дитя. Не думай об этом. Мы вместе. Всё будет хорошо. Но что могло быть хорошо, что вообще могло теперь быть, если Эдик... Если она его... «Юбола Икс»... Боже, Боже, что делать?

Эдик подошёл к ней, опустился рядом и обнял Же­ню за плечи. Ему ли было не знать, что она чувство­вала!

— Мало ли кто из нас кем был раньше, — тихо про­говорил он. — Важно, кто мы сейчас. И кем станем...

Железная шпионская выучка косвенным образом под­твердилась часа два спустя, когда Женя более-менее при­шла в себя, подобрала сопли и не только во всех беспо­щадных подробностях изложила свою одиссею, но и слово в слово воспроизвела предсказание «богоречивого» чело­века-змеи. Сперва в оригинале, потом в собственном пере­воде на русский. Эдик только поспевал стучать клавиша­ми компьютера.

К тому времени было сделано несколько телефонных звонков, так что в квартиру девятизвёздочного генерала Владимира Зеноновича успели подтянуться практически все. И спецназовцы Скудина, и Кратаранга с Фросенькой, и неразлучная «катакомбная» троица. Самым последним прибыл Гринберг, невыспавшийся и злой, как цепной ше­лудивый кобель. Всю минувшую ночь он, томимый ро­мантическим чувством, провёл под дверями у Виринеи — очень безрезультатно. Войдя, он выцелил взглядом фон Трауберга, буркнул что-то невежливое о мышах, которых не ловит фонд Симона Визенталя (Симон Визенталь — узник гитлеровского концлагеря, после войны посвятивший себя розыску нацистских преступников и передаче их в руки правосудия. Его имя многие годы наводило ужас на беглых нацистов. В 2005 году он умер в Вене в возрасте 96 лет. В настоящее время дело С. Визенталя продолжает фонд его имени), и подчёркнуто солидаризировался с Шихманом. Ганс Людвиг не обратил на него никакого внимания.

Кратаранга, по настоянию новых друзей, сменил свой наряд знатного всадника на менее приметный. Он при­ехал в спортивном костюме, зимних кроссовках и тёплой кожаной куртке. Даже серебристые волосы, прежде воль­но раскинутые по плечам, были стянуты в хвост обык­новенной аптекарской резинкой. О происхождении Кратаранги напоминал только «перстень силы» на пальце да тусклый металлический пояс. Кое-кто из присут­ствовавших знал, что на самом деле этот пояс был страшным по силе оружием, а кто не знал, тем было и незачем.

Оглядевшись в комнате, хайратский царевич сразу подошёл к Жене. Молча, сосредоточенно хмурясь, при­ложил ладонь к её затылку. Затем придирчиво изучил рисунок линий на её левой ладони. И наконец велел:

—  Обнажи тело своё.

Женя вздрогнула, но повиновалась беспрекословно. Всё взгляды обратились на её по-прежнему незагорелый живот, где, словно негатив астрономического снимка, кра­совались семь звёзд.

—  Да, — отрывисто проговорил Кратаранга. — Это хварэна. Божественная слава и благодать. В своей новой жиз­ни ты не преступала истины, и хварэна вернулась к тебе. Облачись, царственная спасительница людей.

Гринберг засопел и отвернулся от чарующего зрели­ща, будучи оскорблённым в самых святых чувствах. Он-то пытался подбить Виринею на маленький стриптиз, будучи совершенно уверен, что носительницей божест­венных знаков окажется именно она!

—   Иван Степанович, — сказал Эдик, — не поможете на карту взглянуть? Имелась в виду карта аномальной зоны с подробным расположением хрональных пятен и дыр. Была она, есте­ственно, предназначена сугубо для служебного пользова­ния, ну а после того, как возымел место случай несанкци­онированного копирования, секретность сгустилась вко­нец. И ещё бы ей было не сгуститься, ведь запретная зона оказалась весьма притягательным местом для всяческих шаромыжников, поджидавших беспомощных «вольтанутых». Не говоря уже о втором «перстне силы», оказавшем­ся предположительно у Хомякова...

Иван склонился над компьютером и ввёл свой лич­ный код доступа. Глаза Виринеи сверкнули изумрудны­ми бликами. На экране возник порядочный кусок Мос­ковского района. Его испещряли разноцветные кляксы.

—   Есть там... проход... в ленинградскую блокаду? — отважилась подать голос Корнецкая. Голос прозвучал от­вратительно пискливо.

Все опять уставились на неё, и Звягинцев спросил:

—  Женечка, почему вы думаете, что речь идёт о бло­каде?

—   Ну как же, — ей казалось это очевидным, — «поги­бает от голода в стужу»... «в занесённой по крышу сне­гами неприступной обители мёртвых»... и самолёты... — Она судорожно вздохнула, но всё-таки выговорила: — С крестами.

На самом деле про блокаду подумал каждый в отдель­ности. И в самом деле, что мы сразу представляем себе при слове «блокада»? Разве мы вспоминаем, что она вмес­тила в себя две весны и два лета, когда по улицам кати­лись трамваи, в скверах расцветала сирень, а возле Адми­ралтейства зрела капуста?.. Нет, блокада для нас — непре­менно чёрная ночь над вымерзшим городом, заваленные сугробами улицы с мёртвыми останками автомобилей —

... и не только автомобилей — по сторонам узенькой тропки, это невыносимый холод и курящиеся проруби на Неве...

В общем, по части «где» оракул высказался достаточ­но ясно. Дело встало за малым — осталось вычислить, «когда» и «кого» необходимо было спасти.

Лев Поликарпович кашлянул и выразил общую мысль:

—   Ну и который из девятисот дней нас интересует? Скудин, разглядывавший карту, хмуро ответил:

—   Вариант вообще-то один. Шестое января сорок вто­рого, других туннелей не наблюдаю.

Кратаранга почему-то переглянулся с Виринеей, а Шихман покосился на Гринберга.

—   «Тот, кто способен замедлить Продвиженье живу­щих к Тартару»... — медленно проговорил Веня. — Как там дальше?

—   «Тот, кому сам Хронос послушен», — повторила Женя.

—   «В нищете и полнейшем презренье», — подхватил Алик. — Откуси я собственную голову — какой-нибудь репрессированный учёный! Их тогда, я думаю, столько погибло! С такими открытиями!

Звягинцев сразу вспомнил отцовские дневники. И шифрованные, наверняка революционные рукописи, которые теперь никогда никто не прочтёт.

Академик Шихман вдруг приосанился и как будто даже стал выше ростом.

—   Осмелюсь предположить, — проговорил он, — что речь может идти об одном из моих... наших с Евгением Додиковичем соплеменников.

—   Почему? — с интересом спросил Лев Поликарпович.

—   Ну как же, — прищурился Гринберг, — «Кровь его одна из старейших на Гее, Только это... несёт лишь одни уязвленья»... —   «Происходит из древнего рода», — скрипучим го­лосом вмешался фон Трауберг. — Герр Шихман, нас всех здесь объединяет общая цель, так что в данном случае я далёк от национальных амбиций... Однако прошу учесть, что этот древний род может быть и германским. А «уязвленья», равно как полнейшее презрение и нищета, мо­гут проистекать оттого, что одарённый арийский юноша аристократического происхождения находился в плену.

Ицхок-Хаим Гершкович чопорно наклонил голову, признавая весомость его аргументов, а Звягинцев посмот­рел на фон Трауберга и невольно подумал, как изменил­ся старый нацист с той минуты, когда обрёл внучку. Он всё меньше напоминал мумию, удравшую из Кунсткамеры. Равно как и маньяка, способного рассуждать только на од­ну тему — о пропавшей наследнице. В кресле на колесиках сидел по-настоящему крупный учёный. Да, эсэсовский мистик из «Аненербе», да, идейный враг, да, непримири­мый научный противник... но этому человеку сопутствова­ло истинное величие, пусть и с инфернальным оттенком.

—   Всегда завидовал дворянам, — впервые подал го­лос Боря Капустин. — В общем-то, кровь у всех одина­ково древняя... Все мы от одной праматери Евы... (Исследования особых «митохомдриальных» хромосом, передающих­ся исключительно по материнской линии, подводят современную науку к предположению, что это действительно так). Толь­ко они своих предков по бумажке прослеживают чуть не до Рюрика, а у нас такой бумажки нет.

—   Без бумажки ты дворняжка, — хмыкнул Гринберг. Никто из его родственников не имел отношения ни к блокаде, ни к науке о времени, и это было обидно.

«„Причину Замыканья спирали в окружность"... — стукнуло Льва Поликарповича. — Спираль времени. Из­любленная тема отца...»

 —   Мой отец... — сказал он и задохнулся, стискивая в кармане пузырёк с «Изокетом». — Наши предки были из крестьян, но кто знает... Отца взяли в тридцать седь­мом, и уже в наше время я его отыскал в Мартирологе расстрелянных на Левашовской,.. (Левашовская пустошь, местность па северном берегу Финского за­лива, в годы репрессий там происходили массовые расстрелы. Во время Перестройки, когда рассекречивались архивы НКВД, газета «Вечерний Ленинград» из номера в номер публиковала далеко не полный Мартиролог погибших на Левашовской пустоши. Одному из авторов удалось с его помощью установить судьбу своего деда, военного командира). Но, может быть, это тоже неправда и в войну он работал в какой-нибудь ша­рашке?

Безумная надежда так стиснула сердце, что голова пошла кругом. Увидеть его. Обнять. А после...

—   Ваши предки, герр профессор, в самом деле были из крестьян, — кивнул фон Трауберг. — Боюсь, насчёт от­ца мне придётся вас огорчить: по моим сведениям, Поли­карпа Климовича действительно расстреляли через месяц после ареста. Тем не менее у меня складывается впечат­ление, что Высшие Силы несколько неравнодушны к ва­шей семье. Прежде чем ехать сюда, я ведь самым подроб­ным образом составил ваш гороскоп, и знаете что? Вы должны были умереть в раннем детстве, причём насиль­ственной смертью. Я навёл кое-какие справки, и оказа­лось, что дом, в котором вы жили, разрушило бомбой буквально через полчаса после того, как вы отправились в эвакуацию.

«ВАШЕЙ бомбой, старый козёл, — мрачно подумал Скудин. — А может, это... Марина? Может, при взрыве её через самый первый туннель в блокаду закинуло?..»

Вслух он, естественно, ничего не сказал.

Глеб Буров сложил на груди руки, переступил с ноги на ногу, вздохнул и подытожил:

 Я правильно понял?

...Учитывая сложившуюся обстановку и полное отсут­ствие перспективы появления в ближайшем будущем каких-либо стабилизирующих ситуацию факторов, настоятель­но, под мою личную ответственность, прошу разрешить:

1.  Считать информацию, предоставленную гражданкой Корнецкой Евгенией Александровной (она же Ромуалъда фон Трауберг, она же лейтенант-полковник Айрин Джиллиан), объективной и заслуживающей пристального внимания.

2.  Провести натурные испытания предмета, достав­ленного перемещённым во времени по имени Кратаранга и условно названного перстнем силы.

3. При получении положительных результатов с перст­нем силы провести хрональное перемещение в блокадный Ленинград с целью получения информации о репрессирован­ном учёном, занимавшемся проблемами времени...

Из инициативного рапорта полковника Скудина.

Семён Петрович Тиберий

Исход академика Опарышева из Санкт-Петербурга отчасти напоминал финал злого волшебника Сарумана из «Властелина колец». Помните, конечно? Когда этот могущественный маг пал от ножа собственного приспеш­ника, которого слишком усердно шпынял, его душа по­кинула тело в виде плотного серого тумана. Бесплотная тень сперва грозно нависла над поселением хоббитов, но, разрастаясь, всё более разреживалась, а потом с запада (благой, по Толкину, стороны света) налетел ветер и раз­веял её без остатка. Вот и тут произошло нечто подобное, с той только разницей, что Опарышев, в отличие от Сарумана, никог­да в жизни своей не был добродетелен и велик. Да и противостояли ему далеко не хоббиты, а публика куда более грозная.

Тема спасённых архивов возникла в телевизионных новостях ещё раз. Видимо, молодые журналисты оказа­лись настоящими профессионалами, не склонными сразу выкидывать из памяти «отработанные» сюжеты. А мо­жет, их обоняния вновь ненавязчиво коснулся тот же ветерок, что в своё время так оперативно донёс запах ореховского пожара? Как знать...

На сей раз ситуацию комментировал сам «Саруман».

—  Я бесконечно благодарен пожарным, ведь они рис­ковали своей жизнью ради вороха старых бумаг, которые многие на их месте приняли бы за ненужные черновики, приготовленные для растопки...

Судя по антуражу, дело происходило в Публичке или иной столь же серьёзной библиотеке, в реставрационном отделе, куда простых смертных не допускают по опреде­лению, а телевизионщиков с камерами — под большим нажимом и ненадолго.

—   А уж как бы ты радовался, если бы приняли, — прокомментировал Шихман, вместе с Львом Поликарповичем сидевший у телевизора. — Жалеешь небось, что сам давным-давно на растопку не употребил!

Опарышев улыбался, но хорошо знавшие его видели, какова цена была этой улыбке. Московский академик смотрел не в объектив и не на девушку-журналист­ку, державшую микрофон. Взгляд сквозь толстые линзы был сфокусирован в некоторой точке пространства спра­ва внизу. Да и цвет пухлого, с размазанными губами лица более не соответствовал лежалому тесту, скорее это был колер подгнивающего лимона. Или так падал свет, отражённый зеленоватыми стенами?

—   ...И специалистам-реставраторам, которые взялись безвозмездно обследовать, скопировать и обработать каж­дый листок...

Веня, Алик и Виринея, торчавшие за спинами науч­ных руководителей, дружно покатились со смеху. Не вся­кий день увидишь по телевизору великомученика, благо­дарящего за добротный костёр.

—   ...В особенности потому, что спасены оказались не только мои личные рукописи, но и часть архивов моего незабвенного дорогого учителя, академика Иосифа Юрье­вича Добродеева. А также материалы некоторых наших совместных работ...

На этом мажорном аккорде, в котором явственно слы­шался шорох бросаемой куда надо соломки, сюжет завер­шился.

—   Как вы думаете, что с ним теперь будет? — спро­сил Алик, выключая телевизор.

Лев Поликарпович пожал плечами.

—  Для начала, наверное, уберётся в Москву... Втянет щупальца. Кстати, сегодня с утра Пересветов проявил­ся, Валентин Евгеньевич. Говорил, звонили ему аж от­туда. — Звягинцев ткнул пальцем в направлении потол­ка. — Спрашивали о здоровье и очень мягко интересо­вались,   как   он   насчёт   немедленного   возвращения к обязанностям. Так дело пойдёт, чего доброго, и нас из отпуска вызовут!

«Хоть из нелегального положения выйдем, — добавил он про себя. И спустился с неба на землю: — А зарплату выплатят, интересно?..»

—   В Москву, — хмыкнул Алик. — А там в него ты­кать пальцами не начнут? —  Да кому оно нужно, — отмахнулся несостоявший­ся нобелевский лауреат. — Они там все с ним повязаны. Кто двадцать лет потёмкинские деревни строил по свя­зям с производственными объединениями и научными институтами? Кто всенародные почины плодил и гран­диозные программы придумывал? Одна «Интенсификация-90» чего стоила. Там попробуй только ниточку по­тяни, такие клубки зашевелятся, что никому мало не бу­дет. Не-ет, если я что-нибудь понимаю, это дело тихо замнут, а потом он ещё тише отойдёт от всех дел...

—   И будет жить припеваючи? С дачей, с охраной, с личным водителем?

В голосе Вени Крайчика прозвучал определённый мстительный пафос.

—  Да зарасти оно лопухами. — Шихман щёлкнул за­жигалкой резко, как выстрелил. — Ну их всех. Главное, теперь они нам не будут мешать.

—  ...А с плёнками этого фильма у меня смешной казус вышел.  Сам знаешь, киноплёнка тогда горючая была страшно, да ещё и сохла при каждом просмотре. В ста­ционарных аппаратах вообще вольтову дугу зажигали между двумя угольками, подкручивали их потом, когда выгорали. — Бабушка показала руками, как именно сбли­жали заточенные концы угольков. — У нас, правда, аппа­раты были переносные, в больших чемоданах, но лампы стояли тоже будь здоров, из специального стекла «Пай-реке». Жар такой, что на фиксаторах плёнки нагар нарас­тал, мы его костяными ножичками счищали. И перфора­ция всё время рвалась, я её нитроклеем подклеивала... А между сеансами плёнки полагалось хранить в особом ящике, в половину этого холодильника, фильмостат на­зывался. Железный весь, с ёмкостями для жидкости, которая им пересыхать не давала... И вот как-то после се­анса я уже убираю коробки и тут краем глаза сквозь смотровое окошечко вижу: в зрительном зале пожар! Ты учти ещё, что клуб наш был в соборе. Я тогда и не зна­ла, как он назывался, теперь вот Риточка меня туда, в Тихвин, свозила воспоминания оживить, так на экскур­сии сказали — Спасо-Преображенский... Словом, камен­ное было здание, добротное. И вход для нас, киномеха­ников, в нашу будку был отдельный, по внешней лесенке, именно из-за горючести плёнки... В общем, вижу — го­рим, у страха глаза велики, там всего-то кресло тлело из-за окурка, до аппаратной через кирпичную стенку и не добралось бы, а мне уж померещилось — всё, амба, сейчас плёнки пыхнут! Их, кстати, нам Госкино присы­лало, фильмы дорогие были, отчётность... Схватила я, как была, железный фильмостат — и айда с ним наружу! По внешней-то лесенке. Еле его потом, когда всё потушили, водворили назад...

В проигрывателе вертелся лазерный диск, на плоском экране мелькали классические чёрно-белые кадры, и зву­чала песня о дружбе, которая почему-то оказывалась осо­бенно крепкой, если зародилась в Москве. Джозеф Браун с бабушкой Ангелиной Матвеевной смотрели фильм «Свинарка и пастух».

—   Вот что меня всегда удивляло, — посмеиваясь, ком­ментировала бабуля, — так это то, что письмо Мусаиба ей толкует карточная гадалка, да верно всё говорит, один к одному. И как только допустили? У нас ведь тогда от чудес и экстрасенсорики шарахались, как от огня. Даже в цирке не полагалось ни магов, ни чародеев, таких слов-то не произносили — только иллюзионисты... И вот тебе на. Где материализм?

—   Потакали массовому сознанию, — кивнул негр. Рита за их спинами фыркнула. Джозеф чаще всего удивлял её доскональным знанием российских реалий, но временами выдавал перлы, перед которыми снял бы шля­пу если не Черномырдин, то Жванецкий — уж точно. Джозеф, например, всерьёз полагал, что советский строй рухнул, подточенный, во-первых, западной рок-музыкой, а во-вторых — политическими анекдотами, которые при­думывало и засылало к нам... ЦРУ.

Выслушав этот тезис, бабушка Ангелина Матвеевна вспомнила знаменитую эпопею, когда это самое ЦРУ без шуток прикидывало, не отправить ли в СССР пару-трой­ку секс-бомб — тоже с целью полного и окончательного подрыва. Какие ещё анекдоты они после этого могли про нас сочинить?..

От Ритиного фырканья чуть не поднялось облачко мелко истолчённой растительной трухи. Рита возилась у маленьких электронных весов, рядом наготове стояла китайская заварочная кружка с фениксами и цветами. Атахш по-прежнему жила у неё, принимая как должное рыцарское поклонение Чейза. Кратаранга больше не рас­суждал о никчёмных местных самцах, но большой город с его экологическими неприятностями, не говоря уже о влиянии аномальных зон, казался ему всё менее прием­лемым для будущей матери великой породы. В свой оче­редной визит он потребовал карандаш и бумагу и вы­катил Рите длиннющую пропись лекарственных трав, снабжённую подробными указаниями, как составлять ут­ренние и вечерние смеси, в каком порядке заваривать и чем, наконец, должно было его сокровище заедать проце­женный и охлаждённый «нектар».

«Ты тоже можешь это пить, — милостиво разрешил хайратский царевич. — Ты не сильна. Тебе будет на пользу». Рита сперва возмутилась его высокомерием и решила, что скорее удавится. Потом чисто из вредности решила попробовать.

Зелья Кратаранги пришлось переводить на язык со­временной ботаники с помощью Виринеи, Интернета и многотомной энциклопедии «Жизнь растений». Как ни странно, разыскать удалось всё. Поиски по аптекам по­требовали определённого времени да и денег. Однако, к ещё большему Ритиному изумлению, ингредиенты уда­лось собрать опять-таки все. Её даже отчасти разочаро­вало, что древняя пропись, оказывается, ничего особо экзотического или давно вымершего не содержала, а зна­чит, не получалось и отвертеться от приготовления, ссы­лаясь на непреодолимые обстоятельства. Делать нечего, теперь она по четыре раза в день пунктуально, подгля­дывая в шпаргалку, толкла в ступке и смешивала травя­ные порошки, с градусником и секундомером в руках заваривала «сено» и затем половину вливала из сприн­цовки за щёку кривившейся от отвращения Атахш, по­ловину выпивала сама. Укрепляющий бальзам райского наслаждения не дарил, но и отчаянной гадостью назвать его было нельзя. Одно слово — трава. Особых перемен в своём физическом состоянии Рита тоже покамест не замечала.

—   Сколько раз я это кино в клубе крутила, — говори­ла между тем бабушка. — Популярное было — словами не передать! А почему? Потому что люди в зал приходи­ли — и на полтора часа возвращались в мирную жизнь. Как мы тогда это ценили!

—   Зато сейчас, лёжа с пивом на диване, смотрят бое­вики со стрельбой, — проговорил Браун задумчиво. — По­лагаю, начни здесь у вас показывать фантастику про ано­мальную зону, народ бы не особенно повалил.

—   Когда началась война, — сказала Ангелина Матве­евна, — ты знаешь, Джо, поэты принялись пачками слать на фронт такие агитки: бей, стреляй, круши, ломи, страха не знай. А им оттуда в ответ: вы бы нам лучше что-ни­будь про любовь, про семью, про счастливую жизнь...

—   Вот-вот,  главное,  что  «Свинарка»  очень  хорошо кончается, — вставила Рита. Она тоже смотрела классиче­ский фильм, но в основном ради эпизодов с кавказской овчаркой. — Как ни крути, а веру это вселяет. Они в конце хоть и поют «И когда наши танки помчатся», это потому, что картину доделывали уже во время войны, в самые тяжёлые месяцы, ну и просто не могли обойтись. Я в од­ной статье знаешь что вычитала? Одно время у нас без конца издевались над довоенными голливудскими филь­мами. Дескать, вместо того чтобы «глаголом жечь», сплош­ной хеппи-энд. А теперь вот оказывается, что эти фильмы были полновесным фактором среди прочих, которые вы­тянули Америку из Великой депрессии. Чепуха вроде, а моральный дух нации поднимали! Без дураков!

На самом деле тема счастливых финалов была ей очень близка и даже болезненна. Недавно Рите на глаза попалась критическая публикация в журнале «Нева», автор которой объявлял детективщицу Жанну Осокину бульварной писательницей, кумиром не наученных ду­мать. Аргументы выдвигались следующие: её главная героиня была слишком умна, постоянно действовала в паре со слишком умной собакой, а главное — с какой бы трагической ноты ни начинался очередной роман, к пос­ледним страницам усилиями персонажей всё складыва­лось счастливо. Безобразие! Непростительная вульгар­ность! Литературная жвачка!

Литературный псевдоним Риты. «А вам надо, чтобы в финале Он истекал кровью в расстрелянном автомобиле и думал: „Плевать, зато Она и ребёнок в безопасности", а в это самое время Она уми­рала под обломками дома и думала: „Пустяки, зато Он и дочка спаслись", а их девочка сидела в детском доме и думала: „Перетопчусь, зато папа и мама благополучно уехали",— так, что ли, у вас получается?!»

Джозеф Браун был в курсе Ритиных переживаний. И у неё были веские основания полагать, что в хеппи-эндах он кое-что понимал. Он подмигнул ей и подытожил:

—   «Сказки должны кончаться хорошо». Джон Ро­нальд Руэл Толкин.

Рита спрятала в кухонный шкаф разноцветные коро­бочки с травами и достала из холодильника сыр.

—   На, Атахш, маленькая, заешь.

Лакомство мгновенно исчезло. Второй кусочек Рита бросила Чейзу — ну как же не дать? Кобель поймал его в воздухе, но, вместо того чтобы проглотить, смиренно предложил суке. Атахш долго и придирчиво обнюхивала несколько обмусоленный ломтик, потом как бы нехотя снизошла — съела. Чейз же уселся перед Ритой, сунувшей в рот свою порцию сыра, и стал смотреть на неё с видом несчастного лишенца. «Ну вот, как всегда... Сами едят...»

Пока Рита раздумывала, цыкнуть на него, посмеяться или вовсе проигнорировать, в кармане у Джозефа встре­пенулся и заиграл Моцарта сотовый телефон.

—   Браун... Так точно, Иван. Сейчас спущусь.

У Риты ёкнуло сердце. Что-то подсказывало — Джо­зефа вызывали не на кабинетное совещание и не на дру­жеский междусобойчик. А он, встав и одёрнув неизмен­ный камуфляж, ещё и сказал ей:

—  Давай поводок. Атахш велено захватить. ...Около одиннадцати вечера Чейз вдруг вскинул мор­ду к потолку и завыл — негромко, но так, что Рита схва­тилась за сердце. Потом кобель отвернулся и лёг носом в угол, отказавшись от ужина. Рита села рядом, стала гладить его, звать по имени, тормошить, но он даже не пошевелился. Зачем жить, когда его подруга ушла из пределов этого мира?

Бог не фраер, правду видит. Поэтому не обидел Семёна Петровича Хомякова, не сдал в натуре к одиннадцати туз. А всё благодаря цепкости Семёна Петровича, кремневатости его характера и умению держать ботало за фиксатым частоколом. О том, как кликали его когда-то «Чипом и Дейлом», нормальные люди уже и думать забыли. Теперь он был токмо и единственно Папа, и произносилось это уважительно, в основном шёпотом. Потому как авторитет, глыбище, утёс, матёрый человечище. Понимать надо.

Да, многое нынче уходило в прошлое, причём с такой быстротой, что голова временами порывалась кружиться. Отмирали, как чешуйки ороговевшей кожи, многие жиз­ненные моменты, за которые совсем недавно впору бы­ло драться зубами. Например, депутатство в питерском ЗакСе. Глупая мелочь, начальная ступенька на лестнице, когда-то казавшаяся вершиной. Теперь Семён Петрович только посмеялся бы, предложи ему кто занять даже гу­бернаторский пост. Да что там! Поднимай выше — его теперь не устроило бы и кресло Президента страны.

Страны, которой всё равно очень скоро не будет...

Туннелей, выводивших в древний Рим, на карте фи­гурировало два. Один — куда-то в эпоху Цинцинната. Узнав от наёмных историков, что то время славилось суровой простотой нравов, а сам диктатор Цинциннат, отогнав от Рима врагов, добровольно сложил верховную власть, вернулся в деревню и взялся за соху, Семён Пет­рович сразу понял: нам не туда.

А вот второй туннель вёл как раз куда требуется, на самый рубеж новой эры, в царствование Тиберия.

То есть сперва Хомяков несколько огорчился — не мог так сразу взять и забыть позднейших цезарей-извращен­цев, изначально мерещившихся ему под прицелом грана­томёта, — но затем прочитал подготовленную историками справку и воодушевился заново. Справка была такова, что он начал размышлять о парадоксах времени и о том, чьё жизнеописание ему в действительности подготовили. Ре­ального Тиберия? Или подставного? Быть может, виток истории положил ему на стол собственную биографию, ещё не реализованную, но которую он собирался реализо­вать — и вместе с тем как бы уже реализовал в прошлом? И если так, сможет ли он что-нибудь изменить против зафиксированного Тацитом? (Семёна Петровича не слиш­ком вдохновлял описанный в хрониках конец Тиберия, якобы задушенного под ворохами одежд.) Вопрос выгля­дел нерешаемым, однако к нерешаемым вопросам Папе было не привыкать. Их для него просто не существовало.

А значит, оставалось только выбрать, на какое число заказывать тогу.

В полном соответствии с характеристиками, данными летописцем Тиберию, Семёну Петровичу не было жаль ни современности, ни современников. Если уж совсем откро­венно, ему было жаль покидать в настоящем по большому счёту только две вещи. Первой был любимый шестисотый «Мерседес». Временами Семён Петрович ловил себя на том, что всерьёз прорабатывает вариант с периодическими экспедициями сюда — за бензином. Правда, здешняя ре­альность должна была вскорости рухнуть и с ней пер­спектива раскатывать с ветерком по Аппиевой дороге. А второй вещью, как это ни смешно, был... его домашний сортир. Наверное, тут опять сказывалось тяжёлое детст­во и коммунальный туалет с его вечным сумраком, гряз­но-зелёными стенами, заплаканным бачком и неудобным, утопленным глубоко в пол унитазом. Эти детские воспо­минания сделали Хомякова ценителем и гурманом во всём, что касалось сортиров. Соответствующее заведение в его загородном доме было им любимо до последней кафелины на стенах, и он предвидел, что будет по нему ностальгировать. Удастся ли в Риме повторить нечто по­добное? Про римские бани, знаменитые термы, слышали все. Чуть меньшему кругу известно, что вода в эти термы, как и вообще в город, подавалась по свинцовым трубам, отчего римляне и жили до сорока. Но вот как у них об­стояло с сортирами?..

Надо будет озадачить историков.

В любом случае и этот вопрос к категории нерешае­мых не относился. Более того: при Веспасиане, правив­шем вскоре после Тиберия, уже были общественные уборные, и с них даже брали налог... (Этот исторический факт породил знаменитую фразу: «Деньги не пахнут».)

А раз так, значит — сделаем.

Семён Петрович был очень могуществен. Почти все­силен. Какая там дверца на замке под бочкой с капу­стой? Смех вспомнить. Ту дверцу давно сменили кре­постные ворота, рассчитанные на грузовик. Когда наста­нет день «Д», золото будущего цезаря повезёт колонна КамАЗов. С прицепами типа «шаланда». И чего-чего только не будет в их кузовах...

...А вот и будет одна недостача. Крохотная, но обид­ная.

Дедов сундук.

Сплывший у Семёна Петровича непосредственно из-под носа...

Теперь, задним числом, Хомяков вспоминал какие-то разговоры об этом сундуке, тёмные, неясные, отрывоч­ные, подслушанные опять же в детстве. Фраза там, пол­фразы тут, — ребёнком он не придавал им никакого зна­чения, но сейчас, зная, что к чему, из рожек и ножек можно было составить целостную картину. Временами, особенно с пьяных глаз, отставной майор Константин Алексеевич вспоминал свой отъезд из блокадного Ле­нинграда и многоэтажно крыл «сволочей», отобрав­ших у него предназначенный для личного имущества грузовик. Хмельные плаксивые матюги звучали эпита­фией нажитому, которое ему так и пришлось большей частью навсегда потерять, а самое ценное — «ухоро­нить».

Что же за таинственное сокровище покоилось в заму­рованном чемодане, если дед до конца дней своих так им страдал? Но при этом решился вручить его внуку лишь на смертном одре?..

Пока ясно было одно: если это не выяснить, идея фикс «Семёну Петровичу Тиберию» будет обеспечена на всю жизнь. Да такая, что императорская порфира пока­жется не в радость, не в кость и не в масть.

Между прочим, хрональный туннель в военный Ле­нинград на карте имелся... Когда Хомяков начинал думать об этом, его щёки опускались на плечи, лицо кривилось в гримасе и накатывало саднящее искушение лично про­верить, где в тот день пребывал его дед-энкавэдэшник — ещё в городе или уже нет? И, что важнее, где пребывал чемодан? В «ухоронке» под подоконником или где-ни­будь за диваном? ...Или всё-таки не устраивать себе лишние сложности, плюнуть на клад отставного майора — да и рвануть пря­мым ходом в Рим?

Блокадный сочельник

По тёмной заснеженной улице Восстания неспешно двигались трое вооружённых военных в добротных полу­шубках: патруль! Командир с красной повязкой на рука­ве—и при нём двое рядовых с автоматами. Походка у командира была на первый взгляд совершенно нормаль­ная, но опытный наблюдатель сразу распознал бы, что че­ловек после ранения. Действительно, начразведки штаба артполка Ленинградского фронта капитан Уфимцев был ранен в ногу осколком во время памятной артиллерийской дуэли, когда огонь вражеской батареи всё-таки был подав­лен. Госпиталь, операции, беспомощность... Только через месяц начал он вставать и понемногу ходить, разрабатывая колено. «Ты вот рвёшься к своим на фронт, хотя врачи санаторий рекомендуют,— сказал ему военком.— Ну а мне комендант города всю плешь переел, грамотные команди­ры нужны позарез, где хочешь, там и бери. А у тебя Выс­шее артиллерийское за плечами, ты кадровый красный ко­мандир... На ловца и зверь! Послужи-ка вместо санатория в комендатуре, окрепни, тогда и о фронте поговорим...»

...Был комендантский час, когда никто не имел права без специального пропуска появляться на улице. Дозор­ные внимательно всматривались и прислушивались, им уже приходилось задерживать мародёров, пытавшихся под покровом темноты красть у обессилевших людей остатки хлеба и крупы, отнимать продуктовые карточки, шарить по опустевшим квартирам в поисках оставленных ценностей. Чтобы с ними бороться, требовались грамотность, ин­туиция и фронтовой опыт. Зато уж с теми, кто попадался с поличным, не церемонились. Справедливость была без­жалостной и быстрой — автоматная очередь в упор!

Сегодня всё было по-рождественски тихо и спокойно, пока не выдвинулись на угол Жуковского. Там патрульные заметили движение и услышали рокот автомобильных мо­торов, а потом увидели людей, что-то делавших возле ма­шин. Что интересно, люди не прятались, разговаривали до­статочно громко и к тому же не особенно заботилась о светомаскировке. Правда, фары машин были выключены, но передние и задние огоньки довольно ярко светились.

«Целая орава... Вражеские диверсанты?.. Нет, не похо­же. Группа НКВД? Эти — известные любители обстря­пывать свои дела по ночам, но что они тут забыли? Сей­час выясним...»

Уфимцев приказал снять автоматы с предохраните­лей, одному из бойцов велел отойти в сторонку для при­крытия на случай перестрелки, а сам вместе со вторым патрульным направился к обнаруженной группе. Кобуру при этом он всё-таки расстегнул и пистолет опять же с предохранителя снял.

— Комендантский патруль! Кто такие? Ваши доку­менты!

Ох не нравилась ему эта необычная форма — серо-бе­ло-чёрные комбинезоны. И машины были какие-то очень уж странные...

Старший группы отделился от своих и пошёл навстречу патрульным. Взгляд у него был очень внимательный, изу­чающий... Знаков различия рассмотреть по-прежнему не удавалось, но фронтовой командир Уфимцев мигом опоз­нал такого же, как он сам, вояку с передовой, только повы­ше званием. Голос прозвучал уверенно и доброжелательно: —  Здравствуйте, товарищ капитан. Как служба? Одновременно патрульным был предъявлен мандат, выданный весьма высокой инстанцией. В нём предпи­сывалось оказывать всяческое содействие специальной миссии союзников по антигитлеровской коалиции. Кста­ти, намётанный глаз Уфимцева не подвёл: согласно удос­товерению личности перед ним был полковник Особого формирования Генерального штаба.

—   Служба как служба, товарищ полковник, — сдер­жанно ответил Уфимцев. — То гладко, то ухабами...

Словно в подтверждение интернациональности, к пат­рульным подошёл улыбающийся негр. Не наш какой, вы­мазанный ваксой, а самый настоящий, точно в кино. Рос­лый, здоровенный — и тоже определённо нюхавший по­роху.

—   Полковник американской армии мистер Джозеф Браун, — представил его старший.

—  Здравствуйт, таварыш капитан,— сказал негр по-рус­ски. Глаза у него были серые, а ладонь оказалась железной.

—  Лэнд-кру-и-зер, — разобрал Уфимцев марку авто­мобиля. — То., той-ота. — Название ничего не говорило ему. — Американские, товарищ полковник? Бронирован­ные небось?

Ответил негр:

—  Их делайт наш хороший друзья.

И принялся негромко насвистывать мелодию из но­вого фильма «Свинарка и пастух». Да-а, секретность, ни­чего нельзя говорить прямо... А ещё в группе, оказыва­ется, были три девушки. Все они показались Уфимцеву писаными красавицами. Особенно та, что сидела за ру­лём головной машины, — зеленоглазая, с золотой рыжи­ной в пушистых волосах из-под ушанки. Уфимцев всё возвращался к ней взглядом, наконец их глаза встретились, и девушка широко улыбнулась, став неуловимо по­хожей на ту, что писала ему из родного Ярославля. Ка­питана вдруг окутало совершенно домашним теплом, он преисполнился твёрдой уверенности, что победа близка, что город не сдастся, что Гитлеру несдобровать.

— Угощайт.

Негр протягивал пачку сигарет с непонятным названи­ем «Marlboro». Уфимцев улыбнулся, утрачивая остатки подозрительности, ему стало ясно, что проверять доку­менты персонально у каждого члена миссии и сопровож­дающих лишено всякого смысла. Он стал прощаться, по­просив тщательнее соблюдать требования светомаскиров­ки. Ночь была ясная, лунная, как бы не случился налёт.

С этим юные прадеды зашагали по улице Восстания дальше. Им ещё предстояло как следует рассмотреть сига­ретную пачку и обнаружить на ней надпись: «Минздрав-соцразвития России предупреждает...», а на другой стороне: «Изготовлено в Санкт-Петербурге» — и вдоволь посмеять­ся над странными чудачествами американских союзников.

А правнуки свернули на Жуковского и покатили вперёд, к проспекту Володарского — бывшему и будуще­му Литейному.

Документы у них были не просто неотличимые от настоящих. Они и являлись самыми что ни есть насто­ящими. Их изготовили архивисты Большого дома под неусыпным наблюдением двух генералов — Владимира Зеноновича и Кольцова. На правильной бумаге, на до­подлинных сохранившихся бланках и с помощью чуть ли не тех же печатных машин, расторопно приведённых в «боевую готовность» музейщиками...

Тем не менее встреча с патрулём, да ещё менее чем через минуту после выхода из туннеля, ощутимо тряхнула всех. Скудин почувствовал себя марсианином, выскочив­шим из летающей тарелки. Когда он услышал шаги пат­рульных и оглянулся, ему в первую секунду показалось: вот сейчас эти люди заговорят с ними, и он не поймёт языка, и что тогда делать? Он сам и ребята были воору­жены до зубов, но не стрелять же?

Браун боролся с чудовищным желанием отмочить «гэг», да такой, чтобы его последствия можно было про­следить и через шестьдесят лет.

Гринберг мысленно вешался оттого, что ума не хва­тило набить багажники джипов каким угодно съестным, хоть перловой крупой.

Борька Капустин впервые в жизни тихо крестился, наблюдая, как маленькая цифровая видеокамера, изго­товленная в две тысячи пятом году, фиксирует реаль­ность января одна тысяча девятьсот сорок второго.

Веня и Алик чувствовали себя непоправимо и непро­стительно штатскими, этакими беглецами от военкомата, в которых всякий был вправе ткнуть пальцем и поинте­ресоваться, почему они не на фронте. «А в самом деле, почему мы не там?..»

Ефросинья Дроновна сидела рядом с Кратарангой в напряжённой готовности, чтобы мгновенно прикрыть его от пуль, если вдруг всё-таки начнётся стрельба. Сама она была способна водить машину даже раненой, даже с од­ной действующей левой ногой и левой рукой.

Женя Корнецкая жадно внимала мыслям и чувствам подходившего «комитета по встрече». У неё было опре­делённое опасение, что новое путешествие во времени мо­жет пригасить её телепатический дар. К Жениной большой радости, этого не случилось, она по-прежнему слышала и чувствовала всех. В том числе яркое, как пульсирующая звезда, излучение Виринеи, огненный протуберанец Кратаранги, мягкое сияние Бурова... и даже разум Атахш, казав­шийся ей похожим на рой вихрящихся искр.

Только профессор Лев Поликарпович Звягинцев оста­вался необъяснимо спокоен. Может, это оттого, что дан­ный конкретный вечер существовал в рамках его жизнен­ного срока, он помнил это время, помнил войну?..

Естественно, его не хотели брать в рискованную экс­педицию. Ваню вполне можно было понять. Пожилой че­ловек, разволнуется, начнёт хвататься за сердце. Опять же, о какой физической форме в его случае могла идти речь?

«Я по примеру коллеги фон Трауберга уладил свои дела... — с торжественностью, показавшейся ему самому отвратительной, проговорил тогда Лев Поликарпович и, вынув из-за пазухи, протянул Эдику три блестящих ла­зерных диска. — Здесь всё... Если что, Эдуард Владими­рович разберётся».

В некотором смысле война встретила группу Скудина ещё на дальних подступах к хрональному туннелю. Они въехали на территорию зоны со стороны станции Броне­вая, где аккурат с нынешнего утра был поставлен хозяй­ствовать майор Собакин, — не потому, что в других местах было нельзя, просто майор был свой человек, проверен­ный и надёжный. Всё лучше, если именно он останется прикрывать тыл.

Так вот, самым первым, что они увидели непосредст­венно у шлагбаума, был... танк. С пушкой, с гусеницами, в наслоениях зелёной, местами облупившейся краски. Да не абы какой танк, а раритетно-музейный Т-34.

«Название оправдываешь, Андрон Кузьмич? — здо­роваясь с Собакиным, пошутил Кудеяр. — Или оттуда выскочил, реквизировали?»

Он видел, конечно, что танк происходил не с Курской дуги, а скорее из мемориально-военно-патриотической экспозиции. Правда, следы гусениц на снегу говорили о том, что образец древней техники был способен двигаться сам.

«Придан для усиления как не боящийся аномальных излучений, — пожимая руку Ивану Степановичу, важно ответил майор. — А то здесь, говорят, бандитствующий элемент шастает чуть не прямо на самосвалах!»

«Лев Поликарпович, — повернулся Скудин к профес­сору, молча сидевшему на заднем сиденье джипа. — Мо­жет, всё-таки здесь нас подождёте?»

«Нет».

Иван только вздохнул, но спорить не стал.

Устье хронального туннеля было на расстоянии полу­тора кварталов от КПП, прямо посреди проезжей части улицы Кузнецовской, там, где с одной стороны щерился битыми витринами салон элитной сантехники, а с дру­гой — стыли на морозе липы и тополя парка Авиаторов и недвижно шёл на взлёт старый истребитель, поднятый на бетонную стелу.

Здесь два тяжёлых джипа встали впритирку борт к борту. Гринберг с Капустиным захлестнули мощные син­тетические стропы, соединяя машины, а сквозь окошки протянулись руки — держаться друг за друга в туннеле, держаться и не отпускать. Кольцо на пальце у Кратаран-ги разгорелось так, что было больно смотреть.

Потом джипы синхронно тронулись с места и мед­ленно-медленно проползли между красными светящи­мися вешками.

Ещё несколько секунд в зеркала заднего вида били яркие прожектора, установленные на периметре. Потом машины ни дать ни взять начали проваливаться, мёрзлый асфальт под колёсами расползся клочьями радужного ту­мана... вспышка зеленоватого света... резкий толчок!..

Прибыли. Путешествие совершилось практически мгновенно, ведь что такое шестьдесят лет для истории, если исчис­лять её со времени Большого взрыва? Интервал в пре­делах погрешности измерений...

Как и обещала Виринея, их вынесло на угол улиц Восстания и Жуковского. А толчок объяснялся тем, что «приземление» состоялось прямо в руины обрушенного бомбами здания. Сцепленные машины стояли на осыпи битого кирпича, почти на самом верху. Совокупная на­грузка в пять тонн очень не понравилась заснеженной осыпи, она угрожающе заскрипела, грозя новым обва­лом, но водители в джипах сидели опытные — Скудин и Гринберг спустили «тандем» вниз с такой горнолыж­ной быстротой и аккуратностью, словно всю жизнь толь­ко этим и занимались.

И вот тут, едва успели отстегнуть стропы и Виринея перебралась за руль головного джипа, — появился пат­руль.

Лев Поликарпович следил за переговорами с отре­шённым спокойствием человека, уверенного во вселен­ской правильности происходившего, хотя с чего бы? Они выехали в блокадный город фактически наобум святых, уповая на четверых экстрасенсов и имея весьма туманные планы. Рабочая гипотеза номер один рисовала им репрес­сированного учёного (Звягинцев, дабы сохранить ясную голову, изо всех сил гнал мысль об отце), сидевшего в пресловутой шарашке. Ну а где в условиях Ленинграда могла помещаться таковая? На большом, хорошо охраня­емом оборонном заводе. На Кировском? Нет, там с одно­го конца танки латали, а с другого от немцев отстрели­вались. Наиболее подходящим местом показался завод «Арсенал» за Невой, на соответствующей набережной. Между прочим, в двух шагах от знаменитых «Крестов»... Туда и решено было отправиться. А там, если экстра­сенсы кого-то запеленгуют, — действовать по обстановке. Вплоть до силовых методов.

Вот такой расклад... Тем не менее Льва Поликарповича не покидала уверенность, что этот головотяпский рейд сквозь классическую мрачную и морозную блокадную ночь должен был положить на весы мироздания некий кирпи­чик. Очень важный кирпичик. Ещё знать бы — какой?

Истинно сказано: хочешь насмешить Бога, расскажи Ему о своих планах. В эту ночь работникам «Арсенала» не пришлось ни гоняться за «диверсантами», ни впадать в гипнотический сон. Пришельцы из будущего не добра­лись не то что до моста через Неву — даже не выехали на Литейный.

Оконные стёкла в джипах держали приспущенными, поэтому крики и шум, донёсшиеся из-за угла какой-то улицы почти перед самым проспектом, услышали сразу. Кричала женщина, причём так, словно у неё отнимали последнее. Виринея решительно повернула руль...

...И Лев Поликарпович увидел нянечку тётю Тосю, которую пытались усадить в кузов полуторки два молод­ца в полушубках.

— Не поеду без них!.. Дети же, дети!..

В кузове плакали воспитательницы. Третий военный, видимо начальник, размахивал вытащенным из кобуры пистолетом. В вороте полушубка мелькали майорские «шпалы»...

...Всё сошлось! Звягинцев понял, что оказался свиде­телем эвакуации своего собственного детского дома, её самых страшных минут, когда спецвоспитанников едва не оставили на верную смерть. Закопчённый, с пустыми глазницами окон дворец напротив был обиталищем привидений и домовых. «Ну ничего, сейчас подъедут те две машины и...»

Он покосился в окно на второй джип и, холодея, вдруг понял, что машины УЖЕ ПОДЪЕХАЛИ. Те самые, мощ­ные, негромко мурлычущие. Несущие на гладких крышах перламутровые блики луны...

Женщины в кузове полуторки загомонили громче, то­же стали кричать что-то о детях, которых немыслимо бросить.

Виринея пристально посмотрела на Скудина. Скудин прислушался к матерному монологу военного с пистоле­том, тихо зарычал и полез наружу. Следом за его дверцей начали хлопать другие. Гринберг, Боря, Глеб, старшина Фросенька, Джозеф Браун, Веня, Алик, Кратаранга, Же­ня Корнецкая... Лев Поликарпович задохнулся, промазал мимо рта «Изокетом», торопливо выбрался из джипа и шагнул следом за молодёжью.

Полковник Скудин и майор Хомяков сошлись посе­редине.

— Кто такие?! Прочь немедленно! Пристрелю!..

«А вот кто я такой». Кудеяр представился и предъ­явил полномочия по-простому: ни слова не говоря, от­правил собеседника в глубочайший нокаут. Без каких-то особых затей, наотмашь, тыльной стороной кисти... Но с такой чудовищной силой, что майору потом еле склеили вдребезги разнесённую челюсть, а зубов не смогли вер­нуть даже позднейшие протезисты. И это помимо капи­тального сотрясения мозга, которое, в общем-то, всего че­рез год и поставило на его карьере жирный косой крест.

Обмякнув, Хомяков-старший вяло привалился к пе­реднему колесу грузовичка... Тётя Тося воспользовалась моментом и оттолкнула одного из державших её. Второй дёрнулся было к кобуре, но встретился глазами с пушистой белой собакой. Очень большой, очень умной, очень красивой — и смертельно опасной, как готовая прыгнуть змея. Рука не кончила движения и тихо-тихо отползла подальше прочь от оружия.

...А потом приехавшие на джипах выстроились цепоч­кой и передавали из рук в руки невесомых, закутанных во что попало детей, и Звягинцев, подхватывая очеред­ной едва шевелившийся кулёк, тщетно пытался рассмот­реть лицо и понять, которым же среди них был он сам.

—  Который?.. Который?.. Который?..

Вот и весь завод «Арсенал», вот и все биолокацион­ные планы по розыску спасителя человечества. Всё раз­веялось и померкло при виде детей, которых надо было спасать. Пришельцы из будущего, марсиане, ангелы в ка­муфляже проводили тарахтящую полуторку по город­ским улицам до самого места сбора автоколонн, уходив­ших на Ладогу. Потом повернули назад, и тут завыли сирены. Где-то ложились на крыло адские железные пти­цы, нёсшие смерть.

Виринея вдавила в пол педаль газа, безошибочно вы­бирая дорогу, Гринберг не отставал. В какой-то момент Льву Поликарповичу показалось, будто цепочка гулких разрывов совпадала с их собственной траекторией,— упус­тив жертву, Ананке-Неотвратимость хлестала полотенцем, пытаясь достать тех, кто отважился над Ней посмеяться.

Они вылетели на угол Жуковского и Восстания ров­но в тот момент, когда впереди, ближе к Литейному, тяжело ухнул взрыв, обративший буквально в труху по­мещение спецприюта. Гороскоп, составленный фон Тра­убергом, не подвёл.

—  Держись!.. — пронзительно закричала Виринея. Второй джип пристроился справа, притёрся к самому борту, в окна уже высовывались крепкие и цепкие руки. Не было времени затягивать стропы, оставалось пола­гаться только на силу человеческих мышц. Джипы син­хронно взревели, взлетая на мёрзлую осыпь, как на трам­плин, Лев Поликарпович успел увидеть обрыв, разверз­шийся непосредственно перед капотом...

...И машины поглотила яркая вспышка, воспринятая немногими свидетелями как очередной разрыв. Через се­кунду поблизости в самом деле упала фугасная бомба, и осыпь не выдержала. Надломленные перекрытия заскре­жетали и подались, поползли чуть прихваченные стужей завалы битого кирпича, взвилась цементная пыль попо­лам с потревоженным снегом... Со стороны дело выгляде­ло так, будто злополучные автомобили подхватило взрыв­ной волной и зашвырнуло в руины, да там и засыпало. Только обломков почему-то никто потом не нашёл.

Где-то здорово булькнуло

КрАЗ-260, натужно пыхтя, без особой спешки дви­гался по улице Броневой. Уже после экспедиции в Фаюм прикормленные историки сообщили Семёну Петро­вичу, что «администрация» древнеегипетского владыки вкупе с самим монархом по-тогдашнему называлась «Перо», что и породило при посредстве еврейского язы­ка привычного нам «фараона», а означало сие выраже­ние ни много ни мало... «Большой дом» (Это действительно так).

Кончив хохотать, Папа решил узреть в этом совпаде­нии указующую руку Судьбы. Пустяк, но благодаря ему отпали последние сомнения. Хомяков твёрдо вознаме­рился навестить деда.

 Хотя, собственно, холера с ним, с дедом-то. Внука интересовал чемодан.

Небеса над городом жили своей собственной жизнью, очень мало сообразуясь с календарным временем года и суток. КрАЗ тяжело переваливался, одолевая формен­ные надолбы, в которые ночной мороз превратил недав­нюю слякоть, часы на руке Семёна Петровича показыва­ли половину шестого утра, но за смотровыми щелями кабины вместо кромешного январского мрака разгорался нежно-розовый, вполне июньский рассвет. И где разго­рался? На северо-западе.

«Тьфу, пропасть. — Без пяти минут римский цезарь всё более брезговал этим городом, этой страной, неудержимо катившейся в тартарары. — Италия... пинии... тёплый ве­тер над Тибром...»

КрАЗ затормозил перед опущенным шлагбаумом.

—   В кузове посмотри, — привычно бросил Макарон хмурому сержанту, подошедшему спросить пропуск.

К его немалому удивлению, вместо столь же привычно­го «Петя, порядок, пропускай...» раздалось непреклонное:

—  Документы!

А из вагончика, служившего бытовкой стражам ворот, начали выскакивать бойцы. Торопливо надевая красные шлемы, они цепью двинулись к остановившемуся грузо­вику. Ими командовал незнакомый майор — невысокий, коренастый, кривоногий, и было в его бульдожьей фи­зиономии нечто такое, что Семёна Петровича посетило скверное предчувствие: ох, не будет добра.

Вот что значит привычка к вседозволенности, к еже­дневному осознанию собственного могущества. Как же начинают раздражать мелкие людишки, дерзающие со­вать палки в колёса золотых колесниц триумфаторов. Таких людишек надо распинать вдоль Аппиевой дороги. Давить, как клопов... Семён Петрович оскалил зубы и рявкнул Макарону:

— Вперёд!

КрАЗ с рыком выдохнул синее облако, и майорское воинство кинулось врассыпную, спасаясь из-под колёс. Это вам не с мелкой шелупонью сражаться! Они нача­ли стрелять, но пули отскакивали от железного кузова и бронированных фартуков, прятавших скаты. Грузовик снёс лёгкий пластиковый шлагбаум и сразу свернул за угол, уходя из-под огня. Только и мелькнул в смотровых щелях силуэт старого танка, торчавшего в тылах КПП. Мелькнул и пропал, Хомяков заметил его и сразу забыл, лишь мимолётно подумал: «Дерьмо. Выставили пугало, недоумки. С постамента небось...»

Знать бы Семёну Петровичу, что «тридцатьчетверка» происходила действительно с постамента. Но! Когда ста­рый танк решили попробовать вернуть к жизни, постави­ли все четыре полагавшихся аккумулятора и залили со­лярку, — он завёлся с полоборота (Реальный случай, имевший место лет десять назад). И самостоятельно, а не на трейлере проделал весь путь от пресловутого «веч­ного поста» к новому месту службы. Боекомплект на не­го, правда, не выдали, но древняя машина оставалась по-прежнему грозным оружием. Очень грозным. Далеко не пугалом для дураков.

Первые несколько сот метров по Кубинской КрАЗ преодолел с лёгкостью, оставив далеко позади последние выстрелы и крики «красноголовых». Потом началась по­лоса препятствий, и движение волей-неволей замедли­лось. На пути стали всё гуще попадаться брошенные автомобили. Можно было проследить, как во время эвакуации окрестных кварталов местные автовладельцы пытались спасти умирающих железных коней. Одним удалось вырваться, другие не успели. УАЗ-«буханочка» теснил ближнего и штурмовал тротуар. Так он и замер с одним колесом на поребрике. Красная «Нива» из пос­ледних сил волокла на буксире соседского «Запорожца» с инвалидным значком. Теперь с буксирного конца сви­сали сосульки. Навьюченную пожитками «Волгу», скон­чавшуюся при выезде из двора, всей семьёй катили ру­ками. Пока она беспомощно не уткнулась в непреодоли­мый затор...

Машины были везде. На проезжей части, на пешеход­ных дорожках и на газонах. И чем дальше, тем гуще. Спер­ва КрАЗ их объезжал, потом пришлось расталкивать. Ма­карон зло матерился, крутя руль, но матюги помогали не очень. К тому же почти каждый сука-владелец озаботился оставить своё «ведро» либо на ручном тормозе, либо на передаче, либо на том и другом сразу, поди сдвинь. КрАЗ дымил и рычал, с усилием прокладывая себе путь.

«Надо было военный брать, — не в первый раз поду­малось Семёну Петровичу. — С тремя мостами...»

И в это время сзади послышался звук, не имевший отношения к штурмовым усилиям самосвала. Грохот, лязг, хруст и скрежет сминаемого металла. Плюс низкий рёв могучего, застоявшегося двигателя. Обзор из кабины КрАЗа был более чем скверный, но Семён Петрович исхитрился посмотреть в боковое зеркало. Увиденное за­ставило его вздрогнуть. Треснувшее стекло отражало неж­но-розовый, разгоравшийся не на месте рассвет. И на его фоне — чёрный силуэт танка. Он показался Хомякову не­вероятно огромным. А в командирском люке стоял пол­ководец, не иначе тот коренастый неподкупный майор. Он грозил Хомякову кулаком... Жалкий человечишко осмеливался грозить цезарю.

Семён Петрович вздрогнул опять и весьма здраво по­думал, что, стоя на танковой броне, можно позволить себе ещё не такое.

Макарон тоже заметил погоню, выругался и удвоил усилия, заставляя грузовик пробиваться вперёд. Насколь­ко можно было видеть, сплошной затор простирался до самого угла Кузнецовской. Дальше было свободней. По ровной дороге у КрАЗа был неплохой шанс оторваться, но на этот оперативный простор ещё требовалось выйти.

Т-34 с рёвом подминал и расшвыривал, как игруш­ки, мёртвые автомобили, неуклонно сокращая дистанцию. Старый танк был не лёгок и не прост в управлении, но за рычагами сидел не какой-нибудь недоучка, зелёный кур­сант. Историческую реликвию пилотировал чемпион Рос­сии по вождению танка, правнук героя войны. Впрочем, преследуемые не могли этого знать — они только видели, что их настигают. У Чекиста, зажатого между Хомяковым и Макаровой, вдруг побежали по лицу капли пота. Семён Петрович крутил на пальце «перстень силы» и прикиды­вал, не рвануть ли в хрональный туннель прямо на гру­зовике. По счастью, он был человеком предусмотритель­ным и, избегая весёленькой перспективы прибыть в пункт назначения с полным кузовом сумасшедших, озаботился устроить в кабине специальный лючок. Но, спрашивается, не будет ли по возвращении их поджидать здесь всё тот же майор? Да ещё с подкреплением?.. Известно ли ему, что Хомяков [1]имеет возможность посещать иные эпохи и возвращаться в здравом рассудке?.. Что он предпримет, увидев, как КрАЗ ныряет в туннель: засядет в засаду, точ­но рыжий кот возле мышиной норы, или сочтёт, что за­гнал преследуемых на погибель, и со спокойной совестью отправится гонять чаи на своём КПП?.. Семён Петрович только собрался расспросить Чекис­та, было ли известно органам о втором перстне, когда грузовик протаранил бронированной мордой последнюю машину, жёлтую, выкрашенную кисточкой «четвёрку», и выскочил на перекрёсток.

Это была точка принятия решения вроде той, в кото­рой оказывается самолёт на разбеге: ещё через секунду будет уже не затормозить. Макарон крутанул руль, и КрАЗ ринулся по Кузнецовской.

Светящиеся вешки выстроились прямо по курсу. Трис­та метров до устья туннеля... двести пятьдесят...

Самым разумным казалось забить болт на дедов сун­дук и, оторвавшись от танка, слинять из зоны наружу. После чего радикально разобраться со строптивым майо­ром (Семён Петрович не сомневался, что при его могуще­стве это будет нетрудно) и тогда либо повторить попытку, либо затарить сокровищницу в «шаланды» — и в Рим!..

Короткий взгляд, брошенный на карту, сказал ему: но­мер не прокатит. Точка принятия решения оказалась пройдена. «Блокадная» дыра была мелкой кляксой в це­лом созвездии, заполонившем почти весь перегон до само­го Новоизмайловского. Объехать ловушку можно было только через парк. Но удирать по сугробам от танка на грузовике с одним ведущим мостом... К тому же и на тер­ритории парка было полным-полно дыр...

— Атанда! — заорал Папа. В кузове завозилась брат­ва, Чекиста обхватили сзади за пояс, а перстень на пальце Семёна Петровича стал наливаться двойным светом.

«Тридцатьчетверка» сзади ревела и грохотала, ни­сколько не отставая, водитель не жалел ни двигателя, ни заскорузлой от долгого стояния ходовой части. Бывший участковый не собирался спускать негодяям, вздумав­шим паскудить на его земле. Хомяков представил себе, как сейчас древний танк влетит за ними в туннель вмес­те с майором на башне и «красноголовыми», повисшими на броне, и оскалился в злорадной улыбке...

Сто пятьдесят метров до вешек. Сто... Погодите-ка, а что там за следы от колёс, обрывающиеся на снегу? Пле­вать, не важно... Пятьдесят метров...

КрАЗ начинал садиться на правый борт, видно, авто­матные пули какие-то колёса ему всё же прострелили. Ма­карон нещадно матерился, с трудом удерживая тяжёлую машину на курсе... Ещё немного... Ну?!!

...И в это время взошедшее солнце сверкнуло на ло­бовых стёклах двух джипов, выкатившихся из туннеля навстречу.

Они шли в довольно странной позиции, притёршись порожками, их экипажи держались за руки сквозь от­крытые окна... Они целили точно в лоб КрАЗу, и ско­рость была приличная.

Последовал краткий, очень краткий миг замешательст­ва — эффект внезапности оказался сокрушительным для обеих сторон, — но одна сторона пришла в себя чуточку раньше. «Ландкрузеры» дружно взвыли турбированными дизелями и, громко сигналя, ринулись в лобовую атаку.

И КрАЗ, очень даже способный расшвырять их в раз­ные стороны, отвернул. Сработали водительские рефлек­сы, а может, Макарова чуть-чуть подтолкнул взгляд де­вушки, сидевшей за рулём в одной из машин?.. Ручаться не отважимся, но и полностью отвергать эту возмож­ность тоже не будем. Как бы то ни было, грузовик виль­нул вправо, громадные колёса одолели поребрик и вспа­хали снежную целину.

Танк срезал угол и, мастерски лавируя между огоро­женными провалами, рванулся наперерез. Гусеницы под­нимали снежную бурю... И всё это в искристо-голубых морозных тенях, в ро­зовых бликах солнца, взошедшего на северо-западе.

Виринея и Гринберг затормозили с той же великолеп­ной синхронностью, с которой брали разгон. Вот что зна­чит родство душ, предназначенных друг для друга. Джи­пы наконец-то замерли, выскочив из блокадной ночи в морозное и свежее утро начала двадцать первого века. Открыв дверцу, Лев Поликарпович буквально выполз на­ружу и сел прямо на снег, потому что ноги не держали его. Перед глазами стояли отъезжающая полуторка и ру­ка нянечки тёти Тоси, воздетая в жесте благословения. Сила этого благословения казалась Льву Поликарповичу физически ощутимой. Ничего другого его измученный разум был не в состоянии переварить. «Съездили, на­зывается, — металась по задворкам сознания одинокая мысль. — Ну и где он, этот репрессированный гений?» Перед глазами, густея, поплыли чёрные точки, все попыт­ки что-то сообразить были чертежами на мокром песке, их сметал неторопливый прибой, размеренно повторяв­ший: «Вот теперь можно и помирать...»

—  Лев Поликарпович, вы что такой зелёный сидите? Вам нехорошо? — склонилась над ним Виринея. Точки испуганно метнулись, поредели и пропали, Звягинцев вздрогнул, встряхнулся и стал с наслаждением глотать морозный воздух, состоявший из сплошного кислорода.

Виринея, облачённая в тёплый камуфляж, села с ним рядом и взяла его за руку.

—  А что там происходит?..— спросил он немного погодя.

—  Да так. — Она отмахнулась. — Андрон Кузьмич на танке мародёров гоняет. Вы отдыхайте, Лев Поликарпо­вич, всё будет хорошо. Когда жизнь выламывается из тщательно разра­ботанных планов и всё летит к чёртовой бабушке, ис­ход дела зачастую начинает зависеть от сущих пустя­ков, которые при обычном раскладе не имели бы ника­кого значения. Например, от водительского мастерства Макарона. Что требовалось бы от него в обычных условиях? Да пара пустяков. Приехать из точки «А» в точку «Б» и припарковаться невдалеке от тунне­ля. Кто мог предполагать, что его ждала гонка с пре­пятствиями, кто знал про свирепого майора и его танк?..

Тем не менее поначалу Макарон сотворил почти не­возможное. КрАЗ сокрушил несколько худосочных бе­рёз, чудом избежал соприкосновения с пятном, раски­нувшимся на детской площадке, и выскочил к пологому холму, образованному отвалами бывшего глиняного ка­рьера. Он даже чуть увеличил отрыв, но на том везение кончилось. Вешки на пути оказались скрыты кустами, Хомяков еле успел сориентироваться по карте и крик­нуть:

— Назад!..

Пришлось сдавать задним ходом, теряя драгоценное время. Подоспевший танк развернулся на одном месте и почти прыгнул вперёд, целя грузовику в переднее коле­со. Макарон всё же выдернул машину из-под удара и оказался на аллее, огибавшей пруд. Сугробы здесь были не такие дремучие, как возле Кузнецовской, КрАЗ уве­личил скорость...

...Но и танк наддал тоже...

...И всё-таки влепил грузовику хорошего пинка в зад­ний борт, завернув его на полуостров, где бетонная стела возносила к недосягаемым небесам давно списанный ис­требитель. Здесь, по идее, можно было развернуться, но танк висел на хвосте, и совокупного поступательного движе­ния было уже не остановить.

Макарон заметил вешки, выставленные на льду пру­да, только когда кабина КрАЗа уже перевесилась че­рез край и тяжёлая машина начала сползать вниз по от­косу.

Между тем возня двух металлических монстров по­тревожила бетонную стелу. Быть может, она и без того была основательно подточена временем и хрональными аномалиями, а может, просто срок подошёл?.. Армиро­ванная консоль застонала, начала крениться...

И старый истребитель совершил своё последнее пике, рухнув на обе машины и накрепко соединив их друг с другом.

Последним с танковой брони соскочил майор Собакин. Он тащил за шиворот механика-водителя, выдерну­того из люка.

Грузовик, истребитель и «тридцатьчетверка» сползли на лёд с довольно крутого высокого бережка, где когда-то катались на саночках дети, и лёд не выдержал. Посыпа­лись сбитые вешки, солнце зажгло подозрительно яркие радуги в алмазной туче снега и брызг... Из кабины тонув­шего КрАЗа выскочили сперва Макарон, потом Хомяков и, наконец, Чекист, но было поздно. Люди и техника, втянутые хроиальным туннелем, погрузились так, словно угодили не в парковый пруд глубиной по колено, а в Марианскую впадину.

История неумолимо утаскивала своих осквернителей на дно.

«Красноголовые» стояли наверху и молча смотрели, как успокаивалась вода. —   Ну а толку, — хмуро сказал Скудин. — Если это правда был Хомяков, он вернётся. У него же кольцо.

Кратаранга, выбравшийся из второго джипа, покачал головой.

—  Не вернётся. Слуги Ангра-Маиниу сохранят ра­зум, но это им не поможет. Тропа, на которую они всту­пили, ведёт почти в моё время. На месте вашего города тогда расстилалось глубокое холодное море...

Осиновый кол

—  Лев Поликарпович, вы же гений!

—  Лёвка, старый поц, когда же ты наконец таки бу­дешь себя ценить?

Шихман и Эдик встретили Звягинцева так, будто пе­ред ними предстал сам великий Ферма, да ещё и предъ­явил, согласно обещанному, «поистине чудесное» дока­зательство своей Теоремы (Пьер Ферма, знаменитый французский математик (1601 — 1665), ос­новоположник аналитической геометрии и теории чисел. В наибольшей степени прославлен своей Великой Теоремой о невозможности разложе­ния какой-либо степени, за исключением квадрата, на две такие же. Эта Теорема была изложена Ферма в его заметках на полях «Арифметики» древнего математика Диофанта, причём он обмолвился, что «открыл ей поистине чудесное доказательство», которое вот ужо запишет как-нибудь на досуге. К сожалению, это так и не было сделано (либо рукопись ока­залась утрачена). С тех пор Великая Теорема несколько веков будоражила математические умы, поиск её общего доказательства начали считать чем-то вроде изобретения вечного двигателя. Сейчас доказательство вроде бы получено, но очень сложное и громоздкое).

—  Лев Поликарпович, — краснея, сознался Эдик, — я подумал, что... Ну вы же понимаете... В общем, я посмот­рел ваши диски. Вы же нашли это! Нашли!

У Звягинцева ещё мелькали перед мысленным взо­ром слепые блокадные окна с их бумажными перекрестьями,  он  остро  чувствовал,  что  не  спал  целую ночь.

—   А что такого, — буркнул он, думая только, как бы принять горизонтальное положение. — Просто проанали­зировал...

—   Ну-ка, ну-ка? — Веня с Аликом торопливо сбра­сывали в генеральской прихожей тёплые сапоги, отчасти ревнуя, что не им довелось первыми оценить удивитель­ное  достижение  собственного учителя. — А научному пролетариату?..

Шихман и Эдик принялись объяснять, возбуждённо перебивая друг дружку. Если верить им, получалось, что скромный советский профессор сподобился чуть ли не пощупать руками Единую Теорию Поля. В переводе для среднего ума это означало увязывание электрического, магнитного, гравитационного, ядерного и прочих полей в единую общую закономерность, частными проявления­ми которой становилось всё перечисленное. И не только известное, но даже ещё не открытое. О Единой Теории Скудину доводилось слышать от Марины, он знал, что её разработка являлась предметом вожделения интеллек­туальных гигантов, вплоть до Эйнштейна, вот только хвастаться в данной области на сегодня было особенно нечем. Пока Иван пытался сообразить, каковы могли быть из фундаментальной теории следствия, полезные с точки зрения родных осин, ему растолковали и это.

Дымка, висевшая над развалинами «Гипертеха», тоже ведь была своего рода полем...

А значит, подвергнув анализу все материалы наблю­дений за нею, можно было спрогнозировать её дальней­шее поведение. Теперь у науки было оружие. Не в силах дождаться возвращения «блокадников», Шихман с Эди­ком оперативно тряхнули генерала Владимира Зеноновича, тот мгновенно связался с американцами... Какая, к бесу, секретность? Человечество, оказавшееся у края, та­кого слова-то больше не знало. Данные хлынули рекой, раскаляя выделенную линию Интернета.

Звягинцев слабо улыбнулся, чувствуя, как отпускает страшное напряжение последних часов. Он, конечно, ещё присоединится к работе и подскажет кое-что по мелочи ополоумевшим от восторга и надежды коллегам...

Но сначала он должен был хоть немного поспать.

Евгений Додикович Гринберг не находил себе места, если только можно этим заниматься, сидя на полу в ко­ридоре. Виринея, его Виринея засела там, в комнате, со старым фашистом и, что существенно хуже, с его внуч­кой-шпионкой, бывшей мисс Айрин. По этому поводу Гринберга мучили самые дурные предчувствия, от впол­не эзотерических до чисто бытовых. Вернее, то и другое весьма тесно смыкалось. Женя, которому вконец надое­ло чувствовать себя перед Виринеей полным придурком, стал последнее время почитывать некоторые книжки. Так вот, описания иных магических ритуалов вгоняли его в натуральную дрожь. Если раньше он вволю посме­ялся бы над порнографическими изысками чернокниж­ников — умели же, гады, замаскироваться под высокое и чисто духовное! — то теперь, стоило ему вообразить в числе участников подобного мероприятия Виринею, и в душе поднималось цунами, а сидение под дверью пре­вращалось в подвиг самоотречения. Одна надежда была на Глебку, закрывшегося с ними четвёртым. Хотя...

Из эсэсовца небось уже высыпался последний песок, а если вычитанное Гринбергом в умных книжках было правдой хотя бы на треть...

Оставалось, по Высоцкому, только лечь помереть. Тщетно бедный Женя внушал себе, что на кону стояла будущность человечества. Ему всё равно хотелось пла­кать и выть. А ещё лучше, свернуть кому-нибудь шею.

Кратаранга курсировал между учёными и колдунами, кажется, помогая тем и другим. Когда пришелец с Арктиды приоткрывал дверь, Женя вытягивал шею, силясь рассмотреть творившееся внутри, но всё без толку.

Потом, без какого-либо предупреждения, хайратский царевич остановился и, глядя на Женю с высоты своего роста, проговорил тоном приказа:

—  Пошли весть своей сестре. Пускай чернокожий привезёт её. Мне будет нужен пёс.

—  Ага, — ответил Гринберг, вернее, ответило его фи­зическое тело, потому что разум и душа Евгения Додиковича были устремлены вперёд, в дверную щель, за кото­рой после четырёх часов и двадцати семи минут ожидания ему всё-таки удалось разглядеть нечто вразумительное. Он увидел Виринею и Глеба: они сидели на диване у даль­ней стены и как будто ничего не делали. Они выглядели скорее судьями у сетки при игре в теннис. Фон Трауберг и его внучка просматривались по разным концам комна­ты, глаза у обоих были закрыты, а пальцы — переплетены странными фигурами и так, будто на каждом имелось по три лишних сустава. Вот Ганс Людвиг зашевелил пальца­ми, меняя их положение, и Корнецкая, не открывая глаз, повторила всё в точности. После чего уже она заплела пальцы немыслимым макраме, и её движение опять-таки вслепую повторил дед...

Кратаранга пнул Гринберга ногой так, что тот мигом взлетел с пола и, глухо рыча, принял свирепую боевую стойку.

—   Проснись, сын голубой расы, — миролюбиво сказал ему хайратский царевич.— Мне нужна твоя сестра и её пёс! Гринберг выдохнул, опустил кулаки, пробормотал что-то нелестное об идолопоклонниках, порывающихся отнять не только невест, но и сестёр, и вытащил из кар­мана сотовый телефон.

В это время из большой комнаты, где трудились учё­ные, высунулся Эдик. За его спиной можно было разли­чить несколько встревоженных лиц, освещённых боль­шим экраном компьютера.

—   Кратаранга! — позвал генеральский сын. — Иди взгляни, что у нас получилось!

Пришелец из тьмы веков странно глянул на Гринберга.

—   Погоди звать сестру, но будь готов, — сказал он и скрылся за дверью.

Опять-таки в переводе для среднего ума дело обсто­яло следующим образом. Когда гигабайты данных были просеяны сквозь сито теории Звягинцева (так они всё уверенней именовали Единую Теорию Поля) и обрабо­таны с помощью математического аппарата, предостав­ляемого теорией хаосов (это не опечатка, а слово «хаос» во множественном числе), выяснились интересные вещи.

Дымка действительно оказалась энергоинформацион­ным образованием, форменной потусторонней силой со страниц древних легенд.

—   Мы в Биорадиационном институте называли её «вриль», — сказал фон Трауберг. — Это универсальная энергия связи нашего разума с сознанием всей планеты. Мы считали её мерой божественности человека.

Согласно легендам, вселенская сила бывала времена­ми благой, временами не очень, в основном смотря по тому, что за человек к ней взывал. Ну а в данном случае не имело места ни зло, ни добро. Данная конкретная сила была просто БОЛЬНА. Над руинами «Гипертеха» висела самая настоящая ра­ковая опухоль, порождённая взрывом в лаборатории Ма­рины. А хрональные туннели, достигшие различных плас­тов прошлого, были её метастазами, щупальцами, хобота­ми для выкачивания энергии.

—  Так вот почему в искусственных временных кана­лах все сходят с ума, — сказал Веня Крайчик. — Эти кана­лы получаются вроде ран, я правильно понимаю? А «по­жиратели душ» — какие-нибудь лимфоциты, агенты за­живления. Они принимают нас за микробов...

«Бактерия... инфузория туфелька»,— вспомнилось Кудеяру.

Нашли своё объяснение климатические и прочие чу­деса, до сих пор привлекавшие в Питер толпы туристов. Врачи-онкологи хорошо знают, что способна сделать зло­качественная опухоль с человеческим телом... На ранней стадии она может даже поменять ему пол, превращая нор­мальную молодую женщину в такого «Мужика Анфиску», что, не знавши, не догадаешься. Удивляться ли после это­го, что по Московскому проспекту летала позёмка, на Марсовом поле благоухала сирень, а на улице Зины Портновой осыпались с деревьев жёлтые листья?

Опухоль не имела собственного осознания, это было скорее простейшее существо, жившее физиологической жизнью. Оно питалось. Оно росло. Оно убивало.

«Хорошо хоть, не размножалось пока...» — хмуро по­думал Иван.

И... накаркал.

—  По всем признакам, совсем скоро дымка испытает качественный скачок, — подытожил Ицхок-Хаим Гершкович Шихман. — В биологических терминах я сравнил бы это с делением. И вот тогда, если это произойдёт, — он снял очки, засунул их в нагрудный карман и застегнул клапан на пуговку, — нам всем, ребята, уже точно абзац.

—  Тем   не   менее   шанс   что-то   предпринять   ещё остаётся, — подхватил Лев Поликарпович. — Как написал один умный дядька, момент величайшей готовности пред­варяется моментом величайшей неготовности. За час до решительного матча олимпийская сборная сидит в раз­девалке без штанов...  Непосредственно перед тем, как делиться, эта штука должна ослабить барьеры. У нас по­явится возможность подобраться вплотную... и произвес­ти ампутацию.

—   Скальпель-то есть? — поинтересовался Гринберг. Почему-то он со всей определённостью подумал про Гле­ба Бурова и его лазер, однако ошибся.

Звягинцев повернулся к фон Траубергу:

—   Вы готовы, коллега?

Костлявые пальцы Ганса Людвига сжимали крепкую ладошку Жени Корнецкой.

—   Мы готовы, — ответил он за себя и за внучку.

—   Кто такие котообразные? — в упор спросил его Кудеяр.

—   Ах, эти... — Мистик из «Аненербе» ностальгиче­ски улыбнулся. — Искусственные существа, созданные, чтобы хранить высшие истины от посягательства непо­свящённых. Кстати, я не особенно удивлюсь, если вы там их встретите. Только не придавайте им особого значе­ния, их на самом деле весьма легко победить...

«Да уж, весьма». Кудеяр прекрасно помнил свою схватку с ублюдками, погнавшимися за Мариной. Кро­воподтёк на брюхе был заметен ещё чуть не месяц спус­тя.

—   ...Они панически боятся собак, — пояснил старец. — Эту странную черту мы так и не сумели преодолеть. «Ясненько... — Иван покосился на безмятежно улыбав­шуюся Атахш, ему действительно стало ясно, почему на них напали у озера, а не, например, около дома. И почему покушение не повторилось. Видимо, потому, что в даль­нейшем за Мариной повадились неотступно следовать лай­ки. — А я-то думал, старый козёл, это я грозный такой...»

Он повернулся к Льву Поликарповичу:

—   И когда всё это произойдёт?

—   Скоро, — был ответ.

Счёт, как выяснилось, шёл на часы. Народная муд­рость о том, что сперва всё очень долго тянется ни шатко ни валко, а потом «хватай мешки, вокзал отходит», сра­ботала в очередной раз.

—   Вот теперь посылай весть сестре, — сказал Грин­бергу Кратаранга. — Пусть чернокожий везёт её и пса на то место, где вы меня подобрали.

Девятизвёздочный генерал Владимир Зенонович си­дел за массивным письменным столом в своём кабинете и тоже смотрел на экран. Когда глаза уставали вконец, он массировал набрякшие веки, затем тёр виски и отво­рачивался к окну.

Окно с мокрыми листьями и лепестками хризантем, дрожавшими на осеннем ветру, было всего лишь имита­цией, но глаза тем не менее отдыхали.

Дело происходило глубоко под землёй — в специаль­ном бункере, некогда построенном на случай ядерной войны. Только не надо сразу представлять себе узкие коридоры и голые бетонные стены. Это был целый го­род, не значившийся на картах, — со стадионом, зимним садом, удобствами и населением. Город-штаб.

С полгода назад Владимиру Зеноновичу рассказали, как один из посетителей его кабинета, увидев адъютанта в чине полковника, вычищавшего пепельницу, обмол­вился: дескать, страшно место сие, место, где полковни­ки хабарики подбирают. Владимир Зенонович тогда по­смеялся...

А теперь он сам сидел на подхвате. Он, генерал ар­мии, работал чуть ли не телефонной барышней, обеспе­чивая всем необходимым группу ненормальных учёных и, Господи прости, колдунов. Военный округ, и не толь­ко он, был отдан в распоряжение эмигранта Шихмана, бывшего штандартенфюрера СС, американской шпионки из УППНИРа... И Эдика, единственного генеральского сына. Транспорт, связь, при необходимости физическая защита... Что ещё могла сделать армия, если от её удар­но-броневой мощи нынче не было никакого толку?

Она могла по-прежнему многое. Армия могла и долж­на была выполнить своё истинное предназначение — встать на защиту народа. Даже если всё начнёт оконча­тельно рушиться, армия будет стоять последним опло­том, обороняя людей... На сей счёт у Владимира Зено-новича не было ни малейших сомнений.

Остальное не имело значения.

— Не ходил бы ты туда, командир... — проговорил Буров негромко. С плеча у него свисал полюбившийся «Светлячок».

Скудин не ответил. А что толку доказывать аксиомы? Это только в плохом боевике герой-спецназовец или ко­мандир антитеррористического подразделения в обяза­тельном порядке и, естественно, очень успешно вызво­ляет жену, взятую негодяями в заложницы. Хотя в ре­альной жизни человека на такое не то что не пошлют — вообще отстранят от участия, если речь идёт о ком-то из его близких. Квалифицированно, сиречь с холодной головой, спа­сать можно только чужих...

Если не соблюсти это условие, непременно наделаешь глупостей, начнёшь жертвовать собой, а в конечном ито­ге пожертвуешь и своими товарищами, и теми, кого пы­тался спасти.

Это прекрасно известно спецслужбам всего мира. Тем не менее киношники, знатоки человеческих душ, вновь и вновь обращаются к такой ситуации, и их можно понять.

Скудин знал, о чём думал Глебка. О том, что его ко­мандир будет радеть не об «ампутации» раковой опухоли дымки, а о Марине, по утверждению Эдика, возможно за-кукленной в коконе высших измерений на седьмом этаже.

Глебка был прав. Идти туда Ивану, конечно, не сто­ило. Иван посмотрел на старого боевого друга, вздохнул и ничего не ответил, шагая по Бассейной вперёд.

Рита рядом с ними даже не пробовала сдерживать невменяемого от радости Чейза, рвавшегося к подруге. Она просто отстегнула поводок, отпуская кобелину иг­рать.

—   Погоди, Кратаранга, а как же ты вернёшься, ведь туннели закроются? — спохватилась она.

Вряд ли она решилась бы так запросто обратиться к надменному хайратцу, но тот, видимо в благодарность за свою любимицу, последнее время ей явно благоволил. Он ответил:

—   Когда змее отрубают голову, её хвост ещё долго бьётся и извивается. Я успею открыть туннель, который мне нужен.

Старшина Фросенька молча опустила глаза. Если по­надобится, она будет отстаивать своего принца от какой угодно нечисти, помогая вернуться домой. А потом ска­жет ему: «Прощай навсегда». Рита сразу вспомнила безумный вой Чейза, когда двое суток назад его временно разлучили с Атахш, и крепче стиснула руку Джозефа Брауна. Джозеф ответил пожати­ем. Он, конечно, предпочёл бы оставить Риту дома, но та предъявила ультиматум: Чейз пойдёт либо с ней, либо во­обще не пойдёт. «Поехали все вместе, сынок,— поставила точку бабушка Ангелина Матвеевна. — Посижу у вас там, при штабе, может, чем пригожусь. А бабахнет... — она ре­шительно махнула рукой, словно разбивая бокал, — так пускай вернее накроет. Чтоб сразу, вместе с вами обоими...» Теперь она сидела в штабном вагончике, в обществе фон Трауберга, Эдика и Шихмана, и переживала за внучку.

По большому счёту, идти стоило только спецназовцам и экстрасенсам, но учёные не пожелали отсиживаться в тылу. «А где сейчас тыл?» — философски поинтересовал­ся Лев Поликарпович, когда Кудеяр откровенно сказал ему, что «на передовой» от них будет только помеха. Веня и Алик катили большую тележку, заставленную прибора­ми. Их надежда на то, что приборы удастся включить и что-нибудь с их помощью записать, была, по всей види­мости, безумна, но можно ли остановить учёную мысль?.. Молодые «оруженосцы» всё предлагали Льву Поликарповичу сесть на тележку, но профессор упрямо отказывался, хромал сам.

«Я должен внести кое-какую ясность, коллега, — ска­зал фон Трауберг, когда они отбывали. — На случай, ес­ли мы более не увидимся. Хочу, чтобы вы знали. К опы­там над вашими военнопленными соотечественниками я не был причастен».

В возрасте ста пятнадцати лет, когда надо думать о Боге, люди уже не лгут. А если и лгут, то и судья им — токмо и единственно Бог. Фон Трауберг протянул руку, и Звягинцев принял её. Женя Корнецкая, тихая и сосредоточенная, держалась между Буровым и Виринеей. Бывший участковый Собакин, понимая, что троим чертознаям отводилась в пред­стоявшем деле главная роль, бдел поблизости, держа ру­ку у кобуры.

Скудин оглянулся на своё воинство и подумал, что адекватными людьми в этой жуткой компании были толь­ко Алик, Веня и Глеб, пребывавшие в трагическом мень­шинстве. Льва Поликарповича, как и самого Ивана, не оставляла мысль о седьмом этаже. Собакин намеревался сражаться во имя прекрасной дамы — любезной Клавдии Киевны. Вся остальная публика вообще была влюблённые пары. Даже псы.

И, видимо для того, чтобы Кудеяру не было скучно, на Варшавской к его маленькому отряду присоединилась ещё троица. Заслышав чужие шаги, собаки сразу броси­лись на разведку, но тревога оказалась ложной.

— Куда ты, славный? — поинтересовалась маленькая седая женщина, выходя из-за угла под руку с Юрканом.— Куда ты без Наташи?

Следом за ними тащился Василий Дормидонтович Евтюхов. В каждом его кармане торчало по бутылке порт­вейна. Вид доблестного сантехника заставлял вспомнить известное рассуждение о том, кто как пьёт: железнодорож­ник в дрезину, сапожник в стельку, мясник в сосиску, ну и так далее, а вот сантехник?.. Неужели в сифон?..

Рита шагнула было к Наташе, но натолкнулась на пустой взгляд и поняла, что та не узнала её.

Атахш обнюхала Евтюхова и звонко чихнула.

Перед бывшим «федерально-тюремным» американ­ским периметром, который во всех сводках теперь фигу­рировал как попросту внутренний, обнаружился несгибаемый российский форпост — знаменитый сортир туалетчика Петухова, в различное время служивший раз­ным героям нашего повествования и местом душевного отдохновения, и комнатой совещаний, и даже жилищем. Не пустовала цитадель и сейчас.

Василий Дормидонтович приблизился и решительно грохнул кулаком в железную дверь:

—  Трат, где ты там, отворяй!

Изнутри несколько неожиданным образом отозвалось разноголосое тявканье. Дверь открылась, и наружу выка­тились три или четыре беспородные шавки. «Панически боятся собак...» — тотчас вспомнилось Скудину. Появив­шийся следом туалетчик Петухов извиняющимся жестом указал на брехливую свору и подтвердил:

—   Без них нонеча никак.

При виде Чейза и Атахш дворняжки засмущались и на всякий случай юркнули обратно.

—   Принимай гостей, Филистрат Степаныч, — сказал Скудин. — Будем у тебя делать базовый лагерь.

 

Штурм «Гиперертеха»

Срок, вычисленный учёными, имел погрешность плюс-минус четыре часа...

Ночь стояла ясная и страшно морозная, как будто энергия выкачивалась не только из отдалённых пластов времени, но и непосредственно из зимнего воздуха. Со­звездие Большой Медведицы медленно запрокидывалось в небесах, становясь похожим на сачок, готовый накрыть развалины «Гипертеха». Над юго-западным горизонтом догорал голубой бриллиант Сириуса. Плоская крыша за­бытого Богом сортира была гималайской вершиной, на которой представители человечества ожидали прибытия марсиан.

Гринберг только домедитировался до горячего кофе и дополнительной куртки для Виринеи, когда та накло­нилась к Жене Корнецкой и тихо спросила:

— Ты чувствуешь?

Атахш, безмятежно дремавшая клубком на снегу, под­нялась, понюхала воздух и завыла. Это был не просто вой. Это была Песнь Зова. Будущая мать великого пле­мени созывала убогих и сирых детей своего рода: «При­дите, придите все, ибо вы Мне нужны...»

Женя Корнецкая содрогнулась всем телом и вытащи­ла из кармана аккуратно свёрнутый кусок чёрного шёлка.

«Дедушка... Слышишь меня?»

«Слышу, дитя моё, — прошелестел бесплотный голос в мозгу. — Я с тобой».

За углами домов, посреди кустов парка начали шеве­литься маленькие тени. Вой Атахш привлёк бродячих собак, которым служила пристанищем аномальная зона. Они покидали тёплые лёжки, спеша на зов королевы. Кругом «Гипертеха» начало стягиваться кольцо.

Женя крепко зажмурилась, и Виринея затянула узел у неё на затылке.

Утрата внешнего зрения произвела неожиданный эф­фект. Руины сгоревшего института предстали прозрач­ным каркасом из слабо светившегося хрусталя. В сквоз­ных полостях и проломах плавал серый туман. Раз­режённая протоплазма клубилась, вспыхивала, жила, пульсировала толстыми ложноножками хрональных ка­налов, тянулась тысячами нитей наружу. Каждая нить была щупальцем медузы, способным нанести смертель­ный ожог. Сейчас эти щупальца мало-помалу втягива­лись, отступая к общему центру — плотному, округлому образованию на седьмом этаже. Там в недрах жемчужно­го тумана просвечивало ядро. Правильный шар с оран­жевыми всполохами изнутри...

Округлый центр, понемногу меняясь, начинал приоб­ретать грибообразные обводы. Если позволить верхней части окончательно сформироваться и отделиться, чело­вечеству наступит хана. Деление раковых клеток будет уже не остановить.

—   Иван Степанович, — сказала Женя и не глядя про­тянула руку Скудину. — Нам надо на седьмой этаж.

Двигались вперёд не спеша, следуя за отливом отсту­пающей дымки. Земля, по которой они ступали, уже не была нормальной землёй. Когда подошли к внутреннему периметру, Женю взяла за руку седенькая Наташа.

—   Пойдём, ножками топ-топ, — ласково приговарива­ла блаженная. — Топ-топ... Вот так, хорошая...

На сей раз это не был «копперфильдовский» полёт, которому в своё время мальчишески радовался Юркан. Происходившее скорее напоминало «прыжок веры» из фильма про Индиану Джонса и затерянный храм. Женя, Наташа, а за ними все остальные просто вступили на невидимый мостик и, слегка увязая в прозрачной тверди, перешли американскую стену прямо по воздуху.

—   Остаточные явления... — пробормотал Лев Поликарпович, оставленный наблюдать с крыши сортира. Веню и Алика, невзирая на их яростные протесты, оставили с ним. Теперь Веня не отрывался от глазка видеокамеры, Алик же — от узконаправленного микрофона. Звягинцев прижимал к глазам маленький бинокль.

Не требовалось обладать сверхчувственным воспри­ятием, чтобы заметить, как менялась разноцветная ау­ра, кутавшая верхнюю часть разрушенного института. Её краски словно бы выцветали, отступая внутрь, в глубину, светящийся шлейф уплотнялся, становился компактней.

—   Интересно, долго эти остаточные тут ещё будут болтаться, когда всё уляжется? — оптимистично спросил Веня. — Я тоже так хочу! Аки посуху!..

«Всё тебе будет, — почему-то с уверенностью подумал профессор. — Всё тебе будет...»

Довольно долго кругом было тихо. По мнению Скудина — даже слишком долго. Здание впереди выглядело самой обычной руиной, которых он в своей жизни на­смотрелся. Не перетекал под ногами странный туман, не смущали зрение воздушные линзы... Даже луч фонаря, которым Кудеяр кратенько стрельнул поперёк парковки, прошёл совершенно прямо, как и полагается свету.

—   Нас ждут, — сказал Буров негромко.

—   Ну-ка, ну-ка, — хором обрадовались Капустин и Гринберг.

—   Четверо в вестибюле... и ещё с десяток на лестни­це, — подтвердила Виринея.

—  Давно же хотел кому-то морду набить... — оскалил зубы Юркан. Он держал увесистый кусок железной тру­бы, обмотанный с одного конца синей полосой изоленты. Наташа вдруг обернулась к нему и поправила на нём потасканную ушанку, стянув её на левое ухо.

—   Юрочка, хороший, не простудись...

Никто не засмеялся. Поправлять шапку Юркан не стал.

У Фросеньки в каждой руке беззвучно материализо­валось по стропорезу. Чтобы в этой области разговари­вать с нею на равных, следовало быть мастером между­народного класса.

Женя Корнецкая так и шла под руку с Виринеей. Повязка на глазах, помогавшая сосредоточиваться по сути, делала её беспомощной перед опасностями грубого материального мира, вплоть до банальных рытвин и ям. Собаки, рыскавшие впереди, были двумя огненными су­ществами у края серого отлива. Внутри дымчатого «же­ле» просматривались тускло-багровые пламена искусст­венной жизни, запрограммированной на убийство, котообразных было действительно много, но Женя знала, что её заботу составляли не они. Задрав голову, она смотре­ла наверх.

«Дедушка, ты видишь? Ты видишь?..»

«Вижу, деточка. Не отвлекайся».

-

Внутрь здания проникли тем же путём, что когда-то, — через круглую дыру, неведомо как и какой силой проплав­ленную в торце. Миновали женский туалет со срезанны­ми, точно бритвой, фаянсовыми раковинами и унитазами, прошагали по коридору... Вот и вестибюль с гипсовым Лениным и необъяснимо зелёными, словно мумифициро­ванными фикусами.

Здесь сантехник Евтюхов опрокинул в рот остатки портвейна из очередной бутылки, и вот тут мутно-пья­ные глаза вдруг стали зоркими и трезвыми, он с невнят­ным восклицанием хватил опорожненной бутылкой об угол, превращая её в классическую «розочку»... Чтобы ещё полсекунды спустя поставить острыми неправиль­ными зубцами «королевскую печать» на рожу здоровен­ному молодцу с голым вытянутым черепом и сплюсну­тыми ушами, бросившемуся на него из-за колонны.

...И понеслось! Как и прежде, обладатели ненорма­тивных зрачков рвались в основном к экстрасенсам, а на спецназовцев обращали внимание только тогда, когда те становились у них на пути. Бросок Атахш заставил шарахнуться котообразного, устремившегося к Виринее, железная дубина Юркана раздробила ему плечо. Кратаранга рванул пряжку ремня, и распрямлённый клинок завизжал на грани человеческого восприятия, обращаясь в струйку тумана. Джозеф Браун мгновенно убрал без­оружную Риту себе за спину, и она впервые увидела, на что был в действительности способен «тихий америка­нец», любитель бабушкиных оладий. Чейз свалил кого-то за фикусами, она видела лишь дёргавшиеся ноги в сандалиях. Вот очередной нападающий попытался зайти слева, но перед ним возник Скудин, ушёл от блестя­щего волнистого лезвия, перехватил вооружённую руку, страшным ударом, словно мстя сразу за всё, раскрошил врагу позвоночник... и только потом не спеша вытянул из ножен свой собственный боевой нож, больше напоми­навший небольшой меч. Кудеяр улыбался, отчего смот­реть на него было по-настоящему страшно.

Котообразные сыпались с лестницы, уводившей на­верх. «Не опоздать бы...» — мелькнула у Жени Корнецкой тревожная мысль, но блаженная уже тянула её за

—   Пошли, хорошая, со мной, Наташа знает куда... Справа от них виднелись перекошенные дверцы и скрюченная шахта сгоревшего лифта. Заметив движение Виринеи, подскочил Гринберг, секунду спустя присоеди­нился Собакин. Вдвоём они взялись за прикипевшие од­на к другой створки, но обоих отстранил Глеб:

—   Ну-ка...

«Светлячок» сработал безукоризненно. Бирюзовый трепещущий луч очертил ровный прямоугольник, и Бу­ров, не давая проплавленному металлу остыть, мощным пинком вынес импровизированную дверь.

—   Прошу...

Виринея благодарно кивнула. Собакин проследил взглядом за выломанными створ­ками, «упавшими» почему-то не вниз, а вверх, и пере­крестился.

Внутри лифтовой шахты ничего не было видно, толь­ко вилась пыль, вспыхивая в лучах фонарей.

—   Пойдём, пойдём, — торопила Наташа. — Раз-два, бу­дем на качельках качаться...

Она первая шагнула в чёрную пустоту, и незримые восходящие токи подхватили её.

—  Азохенвей... — Гринберг крепко схватил за руку Виринею, чтобы вознестись вместе с ней и Корнецкой.

—   Мама, — сказал Собакин и отправился следом. Буров остался у входа, держа сделавший своё дело лазер.

Между пятым и шестым этажами шахту перего­раживала уродливо деформированная лифтовая каби­на. По счастью, никто из спасавшихся от пожара со­трудников института не попытался воспользоваться лифтом и, соответственно, не погиб, когда кабину за­клинило.

Здесь дверцы на лестничную площадку стояли от­крытыми. Наташа первая выпорхнула из шахты... и уго­дила прямо под котообразного, бежавшего вниз.

Удар широченной лапы с твёрдыми, как когти, ног­тями отшвырнул блаженную к стене; хорошо ещё, об­ладатель вертикальных зрачков оказался захвачен врас­плох и попросту отмахнулся, будь это настоящий боевой приём, тут же и уйти бы Наташе «путём всей земли»... Тем не менее она сползла по стене, прочертив по ней кровавую полосу, и осталась лежать.

Котообразный же сунулся дальше и попал на майора Грина, выскочившего на площадку. — Ну, гад... — Евгений Додикович бить не стал, пред­почтя изящным приёмом отправить врага в разверстую шахту. — Девчонки, поберегись!

Его расчёт полностью оправдался. Искусственное су­щество, способное жить в условиях дымки, не было под­вержено её воздействиям, и в том числе странностям гравитационных потоков. Вместо того чтобы воспарить, громила в балахоне рухнул с высоты пятого этажа и, естественно, разбился в лепёшку.

Беда только, он оказался на площадке далеко не пос­ледним. Участники обходного манёвра вышли как раз в тыл котообразным, устремившимся вниз; кое-кто из них поспешил развернуться и атаковать дерзкую группу.

Майор Собакин выхватил верный «ПМ» и недрог­нувшей рукою нажал крючок, целя в чью-то оскаленную, с кошачьими клыками пасть.

Не вчера было замечено, что огнестрельное оружие сра­батывало чем глубже в аномальную зону, тем неохотнее, почему, собственно, сегодня им практически и не пользо­вались. Однако майорский «Макаров» определённо решил отозваться на многолетний хозяйский уход и сделал почти невозможное — выстрелил. Оглушительно и вполне метко. Котообразному разнесло половину черепа, и, что гораздо важнее, грохот выстрела был услышан внизу.

Помощь явилась в считаные минуты. Первым из шах­ты вынырнул Кратаранга с Атахш на руках, потом Фросенька, за ними Рита и Чейз. Взлетая, Рита схватила кобеля в охапку, в полёте их закрутило, так что на пло­щадку она выехала верхом. Встав на лапы, кобель вы­вернулся, глухо взревел... И не успевший шарахнуться котообразный обрушился с лестницы спиной вперёд. Инерция броска увлекла за ним и Чейза, но пёс призем­лился удачней — и завертелся, расшвыривая врагов. — Наташа, Наташа! — Рита пыталась приподнять по­другу, гладила по щеке, но без толку, седая ощипанная голова безвольно моталась.

В это время снизу левитировал Юркан. Ушанка на нём была располосована ударом клинка: если бы Наташа не посадила её набекрень, быть бы ему без уха, а то и без глаза. Юркан мельком глянул на происходившее, ос­калился и, занося обрезок трубы, ринулся по лестнице следом за Чейзом...

Женя Корнецкая прижала ладони к вискам...

«Дедушка!..»

«Наверх, думме мэдхен! Скорее наверх! Время под­ходит!»

Туманный меч в руках Кратаранги пел песню смерти, ему вторили два маленьких стропореза.

Лабораторный зал — место Большого Взрыва (Процесс, с которого в масштабах мироздания началась вся наша Вселенная) мест­ных масштабов — занимал почти целый этаж, и для обыч­ного взгляда здесь было тихо и пусто. Ну разве что как-то странно кружилась посередине старая копоть, поднятая сквозняком. Даже ставшего обычным радужного сияния здесь не было заметно. Для Жени Корнецкой всё выгля­дело совершенно иначе. Отступившая дымка собралась здесь в большой плотный кокон, всё отчётливей прини­мавший форму гриба, и шляпка уже готова была отде­литься. Между двумя половинами сновали расплывчатые формы, что-то уже разделилось надвое и обрело самость, что-то ещё не успело этого сделать...

Да. А ведь если бы не теория Звягинцева, никто бы так и не понял, что здесь происходило. Отметили бы странную флуктуацию поля — и стали бы с интересом ждать, какой фокус оно выкинет ещё...

«Пора, девочка. Бей!»

И Женя ударила. В этот миг для неё не было ни жиз­ни, ни смерти, ни победы, ни поражения. Только гармония пронизанной светом Вселенной, чей изъян она должна бы­ла устранить. Незримая нить между нею и дедом раска­лилась добела, превратившись в сверкающее оружие. Она ощутила, как его подхватило множество рук, протянув­шихся неведомо откуда... История, хорошо ли, худо ли со­творённая миллиардами жизней, нипочём не желала ста­новиться питательным кормом для одноклеточных. Она заносила свой скальпель, и Женя была его остриём. Свер­кающее оружие полоснуло по самой тонкой части «гри­ба», рассекая и вспарывая раковую опухоль бытия.

Многотонная громада «Гипертеха» содрогнулась от первого этажа до последнего. Простейший организм, за­стигнутый на уязвимой стадии первичного деления, рас­пался на две половинки, не успевшие сделаться жизне­способными. Они забились, агонизируя, плюясь клочья­ми скрученного пространства. Верх, низ, лево-право — всё заваливалось под немыслимыми углами, плывя в вихрях искажённого времени...

Женя Корнецкая, правда, этого уже не видела. Для неё сработал эффект спицы, воткнутой в электрическую розетку. Удар скальпеля вызвал сокрушительную отда­чу. Женю пронизало огненным током, швырнуло, отбро­сило... выкинуло за пределы этой реальности...

«Леонтиск? Это я, я иду к тебе, Леонтиск...»

«Погоди, дитя моё. Ещё не время... не время...»

Когда внизу драться сделалось не с кем, Скудин по­мчался наверх. Полуторасаженными прыжками, как когда-то во сне. Нескончаемыми лестницами и коридорами... При этом на глаза ему попались ещё двое ополоумевших котообразных, и это было их большое жизненное несчас­тье, потому что любую задержку, даже секундную, Кудеяр сейчас склонен был воспринимать как личное оскор­бление и действовал соответственно.

Он чуть притормозил только на пятом этаже, где Кратаранга с Фросенькой извлекали из-под кучи вражеских трупов окровавленного Гринберга, а Натаха, сидя у сте­ны, ощупывала голову и без конца повторяла:

— Юрка, ты, что ли? Обросший какой... Ритка, а ты здесь откуда?

Поняв, что ситуация пребывала под контролем, Кудеяр снова устремился вперёд.

...Дальше вверх, вверх, бешеными скачками через че­тыре ступеньки...

Вылетев в лабораторный зал на седьмом этаже, он уви­дел Корнецкую, лежавшую, точно сломанная кукла, возле дальней стены. Виринея стояла над ней, воздев руки в неописуемо грозном повелительном жесте, и на преде­ле голоса тянула одну рычащую горловую ноту. А перед ней...

Перед ней гуляли вихри, вертелась жирная копоть, облетавшая потревоженными хлопьями с потолка и со стен. Сквозь решето, в которое давний огонь превратил верхние этажи, заглядывали Ригель и Бетельгейзе (Звёзды в созвездии Ориона). В се­редине зала, где помещалось самое ядро, самый корень ампутированной опухоли, медленно возникал, проявлял­ся из недр высших измерений прозрачный пузырь. Внут­ри пузыря плескалось оранжевое пламя, там что-то ру­шилось, метались тени людей...

 —   Маша, — выдохнул Кудеяр. Удивительно или нет, но полчаса жестокого рукопашного боя и взлёт на седь­мой этаж не отозвались ему ни малейшей усталостью, породив лишь неистовую готовность разогнанных мышц.

И он сделал то, что всегда делал во сне: без раздумий, с разбегу пошёл на таран стеклянной стены. Он точно знал, что она неминуемо отбросит его, обрывая дыхание, но знал и то, что повторит попытку снова... и снова...

Он врезался в преграду с силой, достаточной, чтобы вынести из креплений железную дверь...

Барьер четвёртого измерения встретил его, как удар сжатого воздуха. И это было всё, что он оказался спосо­бен противопоставить. Какие Силы сейчас осеняли Сво­им крылом Кудеяра, доподлинно знала, наверное, одна только Виринея. Стеклянная стена треснула, лопнула и пропустила его, и он вылетел прямо в пожар — тот самый, многомесячной давности, по-прежнему бушевавший здесь, под осенним утренним небом. Языки пламени, вполне ма­териальные и очень жгучие, жадно обвились вокруг ног...

- Ваня?.. Ваня!

Прямо перед ним был рухнувший лабораторный шкаф. Марина стояла на нём на четвереньках и наотмашь хлес­тала рабочим халатом, отмахиваясь от огня. Рядом с ней ещё двое сотрудников тщетно пытались привести в дей­ствие огнетушитель. Кудеяр всей шкурой ощущал неус­тойчивость пузыря, лишившегося подпитки: тот был го­тов в любой миг схлопнуться и уйти в небытие со всем своим содержимым. Сшибая огненные языки, Иван сде­лал последний прыжок, сгрёб на руки Машу и заорал на сотрудников:

—   За мной!!!

Помните, читатель? «Если человеку, спокойно мою­щему окно на восьмом этаже, в подобном вокальном режиме рявкнуть „Прыгай!" — он прыгнет...» Метод не подвёл. Маринины лаборанты бросили бесполезный ог­нетушитель и ломанулись за ним. Ломанулись в прямом смысле этого слова, следом за Кудеяром сквозь стеклян­ный барьер, кажется, здорово ослабленный его штурмом...

...И все вместе выкатились в сквозную зимнюю ночь, в дырявые промороженные развалины «Гипертеха». По­зади них раздался громкий хлопок: это приказан долго жить кокон четвёртого измерения. Пространство и время очищали себя, входя в обычные рамки... Подскочили Бу­ров с Капустиным и принялись гасить горевший комби­незон Кудеяра.

Майор Собакин высунулся в окно и, пошарив в не­объятном кармане, пустил в небеса зелёную ракету. Её, как и самого Собакина, было отлично видно с крыши общественного сортира и из-за пределов периметра, где сразу пришла в движение армейская техника. Понемногу наступало утро двадцать седьмого января — дня осво­бождения города от блокады...

 

Четыре свадьбы И одни похороны

Марина не успела ещё понять и сообразить абсолютно ничего — начиная от того, с какой стати вместо ранней осени вдруг воцарилась зима, и кончая тем, откуда в ла­бораторном зале вдруг появился муж, которого она два часа назад самолично проводила на самолёт, причём муж изменившийся, поседевший, переживший что-то ужас­ное... Военная техника между тем обломала весь кайф Вене, жаждавшему прогуляться через периметр по воз­духу, — могучие бронированные машины просто смели и американскую сетку, и наш бетонный забор. С самого первого танка, показавшегося в проломе, соскочил Лев Поликарпович Звягинцев, где-то по дороге благополучно потерявший свою инвалидскую трость. И бросился к до­чери, почти не припадая на левую ногу:

—  Маша! Мариночка!..

—   Папа, — ахнула она, потому что папу минуту назад сбил отброшенный взрывом железный шкаф с оборудо­ванием, и тем не менее вот он был живой и целый, при­ехавший почему-то на танке и не поймёшь, постаревший или помолодевший...

—   Мне пора с вами прощаться, — проговорил Кратаранга. «Перстень силы» на пальце хайратского царевича тревожно пульсировал, предупреждая: времени осталось в обрез.

—  Дедушке привет передавай, — сказал майор Собакин. — Тому, из музея.

Кратаранга покачал головой.

—   В свой круг времени я уже не вернусь, — ответил он внешне спокойно. — Мне предстоит, как у вас приня­то выражаться, дорога в один конец. Всего на тридцать пять веков в прошлое, к диким кочевникам. Мой сын, рождённый в любви, скажет им Слово о справедливости и доброте. Через девять месяцев и четырнадцать дней на землю должен прийти человек, которого назовут Заратуштрой... Его отец останется в летописях под именем Поурушаспы из рода Спитама. — Кратаранга усмехнул­ся. — Ведь я же в изгнании, и моё имя должно остаться в Арктиде.

—   Счастья тебе, — едва слышно пробормотала Фросенька. Она стояла в сторонке, не поднимая глаз.

Кратаранга вдруг повернулся к ней и протянул руку.

—   Пойдёшь ли ты со мной, бесскверная дева, посе­лившаяся у меня в сердце? —  Товарищ командир, да как же это, — ахнула Фросенька, — товарищ полковник... Иван Степанович... как же так?

Тем не менее за руку Кратаранги она ухватилась сво­ими двумя.

—  Старшина Огонькова, — строго произнёс Кудеяр, — командирую вас в прошлое с товарищем Кратарангой... И смотрите там у меня!

Фросенька кинулась к Ивану, подпрыгнула, расцело­вала. Кратаранга обнял её, Атахш прижалась к их ногам...

—  Ну вот, теперь получается, что и Заратуштра из рус­ских, — скорбно вздохнул Женя Гринберг. Виринея пере­вязывала ему голову. — А ещё говорят — повсюду евреи!

Перстень Кратаранги вспыхнул двойным огнём, по оплавленной бетонной стене у него за спиной побежали радужные змейки, заклубился туман... Атахш вскинула голову, оглянулась на Чейза и жалобно заскулила.

Чейз, беспокойно вертевшийся около Риты, вдруг всхлипнул и припустил к подруге. Сперва шагом, потом во всю прыть. Понимая, ЧТО сейчас должно было про­изойти, Рита уже открыла рот удержать кобеля, что-то в его побежке подсказывало ей — он всё же мог послу­шать её... остановиться... вернуться...

Она обеими руками захлопнула себе рот и не изда­ла ни звука. Хрональный туннель уже начал поглощать Кратарангу, Фросеньку и Атахш, когда Чейз могучим прыжком преодолел границу миров, приземлившись чуть не на грудь хайратскому принцу... Полыхнула ослепи­тельная вспышка, и клочок земли под стеной опустел. Остались только следы на закопчённом снегу.

Вот тут Рита рухнула на колени и неконтролируемо разревелась. Жизнь была кончена, она своими руками отправила неведомо куда самое дорогое ей существо. —  Я его предала, — икая и всхлипывая, рыдала она в объятиях Джозефа Брауна. — Я его предала, как же он там один, он же меня искать будет...

—   Во дают чуваки, — сказала Натаха. Бывшая бла­женная озиралась по сторонам, всё-таки год с лишком беспамятства, это вам не хухры-мухры. — Юрка, может, хоть ты объяснишь наконец, что тут вообще происходит?

—   Дедушка...   Ганс  Людвиг, — пробормотала Женя Корнецкая. Она медленно приходила в себя на руках у Глеба Бурова, вынесшего её наружу. — Дедушка?

—   Женечка. — Ладони, которые могли принадлежать только Эдику (или всё-таки Леонтиску?..), гладили её ли­цо, убирали со лба мокрые волосы. — Женечка, милая, он... Он ушёл от нас. Он говорил, может получиться очень сильный обратный разряд... Собирался принять его на се­бя... Женечка, он не мучился. Он просто улыбнулся и...

У неё тотчас встала перед закрытыми глазами пос­ледняя улыбка Леонтиска.

«Дедушка!!! Ганс Людвиг!!! Дедуля!!!»

«Да, девочка моя. Я тебя слышу».

«Дедушка, они сказали, что ты...»

«Я всегда буду с тобой, родная моя. Смерть ничего не значит. Я всегда буду с тобой...»

...Ну а дальше жизнь потекла своим чередом, хо­тя, конечно, ничто уже не могло быть в точности как прежде. Бывший Ленинград, переживший вторую блока­ду, на полном серьёзе намеревался учредить звание «Ге­рой Питера», ибо этим прозвищем покрывались все ис­торические названия города, — и по большому счёту поплёвывал, что станут думать ревнивцы в Первопрес­тольной. Физическим воплощением награды должна была стать Золотая Звезда, увенчанная адмиралтейским ко­рабликом. Самым первым кандидатом на присвоение но­вого звания по всеобщему и единодушному согласию называли бесстрашного майора Собакина. Вторым — не­мецкого интернационалиста фон Трауберга, ценой своей жизни обеспечившего решительный штурм. Единичные голоса усомнившихся смолкли после того, как стало из­вестно: германский учёный завещал развеять свой прах над старой линией обороны. В отношении последующих кандидатур мнения расходились. Кто-то называл коман­дира танкистов, чья машина первой проломила инсти­тутский забор, ещё кто-то выдвигал девятизвёздочного генерала Владимира Зеноновича...

Аэропорт «Пулково» снова беспрепятственно прини­мал самолёты, от громадных аэробусов до маленьких част­ных. Их по-прежнему встречали у границы ярко-красные истребители и вели до самой посадки, но теперь это был скорее почётный эскорт.

Данный конкретный самолёт, пробежавший по пул­ковской полосе, ничего выдающегося собой не представ­лял, так, средненькая машина каких-то занюханных авиа­линий. Другое дело, его пассажиров прямо на лётном по­ле встречали весьма неординарные люди. В частности, генерал армии Владимир Зенонович (скромно взявший решительный самоотвод в отношении десятой звезды) и генерал-майор Кольцов. Из шушеры помельче — пол­ковник Скудин, американский полковник Браун, майор Гринберг... и уже вконец штатская публика: Женя Корнецкая, Ангелина Матвеевна и Рита. Эта последняя на­турально потеряла дар речи, увидев среди встречающих своего доброго знакомого Олега Вячеславовича, оказав­шегося хотя и не адмиралом в отставке, но тоже не сла­бо — полковником от контрразведки. Вот смолк рёв турбин, и самым первым на россий­скую землю на специальной платформе спустилось ин­валидное кресло, в котором сидел широкоплечий мужик с абсолютно гангстерской рожей.

—  Она!!! Мама дорогая, это она! — полностью забыв о субординации и протоколе, немедленно заорал «гангс­тер». — Джон, да отстёгивай же эти чёртовы лямки!

И, как только кресло освободилось от крепёжных ремней, ухарски взвыл электромотором, выруливая туда, где стояла Женя Корнецкая. Правду молвить, физионо­мия безногого головореза показалась ей смутно знако­мой...

А российский майор Евгений Додикович Гринберг во все глаза смотрел на человека, который помогал спус­каться из самолёта офицеру УППНИРа. В этом поджа ром горбоносом красавце с лихой проседью в вороных волосах проницательный читатель наверняка сразу узнал бы скромного шерифа из провинциального американско­го городка — Джона Мак-Рилли.

—  Папа!!! — завопил Гринберг, не памятуя о присут­ствии невозможно высокого для Питера генералитета. — Папа!!!

И, на ходу размазывая слёзы и сопли, кинулся через лётное поле. Владимир Зенонович с отеческой улыбкой проводил его взглядом, ведь для этого, собственно, всё и затевалось. Джозеф Браун взял за руку Риту, и вместе с бабушкой Ангелиной Матвеевной они пошли следом за Гринбергом, чтобы воссоединение семьи стало уже полным.

А больше в аэропорту ничего примечательного в этот день не произошло, так что и рассказывать особенно не о чем. Тем более что некоторых наших героев там не было вовсе, хотя они собирались поехать. Жизнь, как всегда, внесла свои коррективы: рано утром в квартире профессора Звягинцева раздался телефонный звонок.

—  Это из ожогового центра беспокоят, — хмуро про­говорил молодой врач. — По поводу вашего больного...

Лев Поликарпович и Марина разом схватились за па­раллельные трубки. «Вашим больным» мог быть Маринин первый муж, несчастный Володя. Несколько меся­цев ему становилось то лучше, то хуже (чаще второе), страшные ожоги упорно не заживали, он пребывал в сте­рильных условиях и только поэтому был ещё жив, но теперь, по мнению доктора, надвигался финал.

—  Три дня назад он потребовал бумагу и карандаш и всё пишет, пишет что-то без остановки. Никто ниче­го не понимает... — Действительно, более чем странно для бессмысленного растения, в которое превратил Во­лодю тот якобы бытовой взрыв. — Вы бы, может, подъехали?

Звягинцев сразу перезвонил Юркану.

—  Юра, вы нас не отвезёте?

«Какие вопросы, Лев Поликарпович». Через пятнад­цать минут у парадного затормозил глазастый перламутрово-изумрудный «Мерседес», а ещё через полчаса отец с дочерью, облачённые в стерильные бахилы и балахоны, стояли у стеклянной перегородки в Институте скорой помощи имени Джанелидзе.

Володя не увидел и не узнал их, во-первых, потому, что у него не имелось глаз, а во-вторых, потому, что дав­но потерял способность кого-либо узнавать. А ещё Звя­гинцев и Марина заметили посетительницу, почему-то допущенную за перегородку, к самой его постели. Это была Виринея. Молодая ведьма поддерживала подушку, на которую он опирался спиной, и по щекам, впитываясь в марлевую повязку, текли слёзы. И... Володя в самом деле писал. Забинтованные руки вслепую хватали очередной лист, лихорадочно делили его вертикальной чертой и с нечеловеческой скоростью покрывали левую половину маловразумительной тайно­писью. Потом переносились на правую сторону — и бы­стро-быстро заполняли её расшифрованным текстом...

«Рукописи не горят!» Лев Поликарпович мгновенно узнал бумаги отца. Он посмотрел на Виринею, их глаза встретились...

Приглушённые блики на стекле вдруг сложились в чёткие очертания человеческих лиц... Рядом с Виринеей стояла бабушка Тамара Григорьевна. Она гладила Воло­дю по голове. А у другого плеча несчастного математика прозрачной тенью светился фон Трауберг. Льву Поликарповичу показалось, будто старый мистик с интересом заглядывал в воскрешённые рукописи. Надо же, мол, вы­яснить наконец, чем там занимался его русский кол­лега?..

В это время Володя поставил последнюю точку, и его рука безвольно упала. Сразу тревожно заверещали при­боры на стеллаже, по коридору побежали врачи, и Льва Поликарповича с Мариной без особых церемоний выста­вили вон.

«Смерть ничего не значит, дитя моё...»

Три светящихся облачка поднимались над Питером всё выше, всё выше...

Ещё через два месяца Рита, успевшая сменить достав­шуюся от мужа паспортную фамилию на девичью и на­стоящую — Гринберг, объявила Джозефу Брауну о своей беременности. К её изумлению, матёрый спецназовец раз­волновался и расчувствовался так, будто и не сам только что убеждал её в некомпетентности медицинского приговора. В ближайшую субботу он подогнал к двери джип, позаимствованный у её брата:

—   Поехали.

—   Куда?

—   На собачью выставку. Может, щенка тебе подберём. «Ну, если щенка...» Рита в самом деле подумывала о скорейшем приобретении нового питомца, и посещение выставки представлялось адекватным шагом на этом пути.

Какое счастье оказалось просто ехать по городу, не рискуя провалиться в дыру или наступить на невидимое пятно, превращающее живого человека в мумию! По го­роду, на всех квадратных километрах которого единолич­но хлюпал недотаявшим снегом нормальный питерский март!.. Рита смотрела в окошко машины и улыбалась не­известно чему. Может, солнцу, совершавшему астроно­мически правильный путь в небесах, а может, просто от­того, что жизнь продолжалась...

Выставка происходила на Васильевском острове, в комплексе «Ленэкспо», в двух больших павильонах. Джо­зеф и Рита прибыли как раз к рингу ротвейлеров и сразу побежали смотреть. Как-никак, родительская порода, а вдруг?..

К большому Ритиному унынию, бегавшие по рингу псы оказались сплошное разочарование. Эксперты могли сколько угодно цокать от восхищения языками и дикто­вать описания одно круче другого, однако Рите гладкие выставочные красавцы больше напоминали не в меру от­кормленные сардельки. Ни один из кобелей не мог срав­ниться с Чейзом ни мощью, ни атлетизмом сложения, ни спокойным достоинством взгляда. Не говоря уж о том, что всех этих диванных героев он бы попросту разогнал.

Около ринга стояли металлические загородки, там висели рекламы питомников и ползали симпатичные пузатенькие щенки, но Рите не хотелось туда даже загля­дывать.

—   Ну ничего, — подбодрил её Джозеф. -- Не послед­ний раз. Пошли просто так погуляем.

Они купили по фунтику горячего, только что обжа­ренного с пряностями сладкого миндаля и двинулись вдоль рингов, перешучиваясь и соревнуясь, кто медлен­нее опустошит свой кулёк.

—  ...Арийский молосс (Говорят, такая порода действительно есть),— донёсся с антресольного эта­жа, где располагалось кафе, усиленный динамиками голос зазывалы. — Первый в России помёт от собак, недавно вывезенных из Ирана...

«Арийский молосс?» Рита ощутила укол праздного любопытства. Каких-каких только справочников она за последнее время не перечитала, но этой породы в них не было.

—   Пойдём посмотрим? — оглянулась она на Джозефа.

—   Конечно. — И он повёл её наверх, ловко лавируя в толпе и присматривая, чтобы подругу никто не толк­нул.

—  Любимая собака Заратустры (Заратустра, Зороастр — греческое искажение имени «Заратуштра»), — продолжал зазы­вала. — Порода описывается в священных книгах Авесты, а это значит, что ей никак не меньше трёх с половиной тысяч лет. Зороастризм, кстати, признаёт собаку вторым по святости существом после человека. Вы знаете, что священные тексты подробно расписывают заботы и от­ветственность жителей деревни, в которую забрела бере­менная сука?.. (Это в самом деле так. Зороастризм вообще очень правильная рели­гия..._

«Любимая собака... ЧТО???»

С некоторых пор Рита числила древнего пророка сво­им чуть ли не родственником.

Джозеф едва успел за ней уследить — она юркнула в толпу, собравшуюся кругом зазывалы, и мигом пробра­лась к самому ограждению.

Внутри верёвочного квадрата находился молодой че­ловек с микрофоном и при нём две собаки — сука со щенками и кобель. Кобель, переливавшийся рыжим зо­лотом, был громаден. За спиной этого охранника пребы­вали в безопасности и хозяин, и собачья мамка с детьми. Он ни на кого не бросался, но суровый взгляд маленьких глаз мгновенно урезонивал всякого, протянувшего над верёвками руку, заставляя поспешно отдёргивать её об­ратно. Если же рука тянулась в сторону щенков или ука­зывала на них, в груди кобеля закипал тяжёлый глухой рык, который не перекрывали ни музыка, ни голос завод­чика, вещавшего в микрофон.

Рита, впрочем, не слышала, что тот рассказывал. Она и кобеля-то почти не заметила. Она смотрела только на суку. Это была пушистая белоснежная красавица, очень похожая на среднеазиатскую овчарку, ну, может, с чуть более выпуклым лбом. В глазах светился несомненный разум. Рядом с матерью играли и кувыркались щенки — рыжий, белый и пегий.

— Атахш, — выдохнула Рита.— Атахш?!

Перепрыгнула ограждение и устремилась к собаке.

Кобель с рыком взлетел на ноги, подбираясь для со­крушительного прыжка, Джозеф, серея, бросил руку за пазуху, заводчик поперхнулся на полуслове... Неслыши­мый приказ суки остановил казавшееся неизбежным смер­тоубийство. Кобель сразу успокоился, зевнул и неспешно подошёл обнюхать Риту, со слезами обнимавшую далёкую внучку Атахш. —   А вот так наши собаки встречают друзей, даже ко­гда те появляются неожиданно, — не растерялся находчи­вый зазывала. — Чувствуете, какая психика? — Потом на­клонился к Рите и прошипел ей на ухо: — Девушка, вы что, спятили?.. Кстати, откуда вы знаете, как её зовут?

Белая красавица облизывала Рите лицо, стирая слёзы со щёк. В это время зашевелилась перевёрнутая картонка, служившая домиком щенкам, и оттуда, неуклюже пере­ступая толстыми лапками, выбрался ещё один собачий ребёнок. Крупный, чёрно-подпалый и ужасно серьёзный. Выбрался и зашлёпал прямым ходом к Рите.

«Ну, здравствуй, что ли, хозяйка...»

Стены выставочного павильона закружились перед гла­зами. Рита подхватила тёплого щенка и прижала к груди, чтобы больше не отпускать.

—   Здравствуй, Чейзик, — шептала она. — Здравствуй, малыш...

КОНЕЦ

 



 

 
  Locations of visitors to this page
LightRay Рейтинг Сайтов YandeG Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

 

Besucherzahler

dating websites

счетчик посещений

russian brides

contador de visitas

счетчик посещений