Чудо  - Рациональность - Наука - Духовность
Если вам понравился сайт, то поделитесь со своими друзьями этой информацией в социальных сетях, просто нажав на кнопку вашей сети.
 
 

Клуб Исследователь - главная страница

ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ - это путь исследователя, постигающего тайны мироздания

Библиотека

Библиотека "ИССЛЕДОВАТЕЛЬ"

ГлавнаяБиблиотека "ИССЛЕДОВАТЕЛЬ"



Ю. В. Синеокая
В мире нет ничего невозможного?

(Л. Шестов о философии Ф. Ницше)

 

      Cтатья публикуется по изданию: Фридрих Ницше и философия в России (сборник статей). Издательство Русского Христианского гуманитарного института, Санкт-Петербург. 1999.


А если ты дом покидаешь — включи звезду
на прощанье в четыре свечи,
чтоб мир без вещей освещала она,
вослед тебе глядя, во все времена.

И. Бродский

      В сочинении «Утренняя заря» (1881) Ф.Ницше характеризовал современное состояние европейской цивилизации как «моральное междуцарствие» и писал об отсутствии общепризнанных идеалов. А спустя несколько лет другой великий философ, живущий в России, — Вл. Соловьев незадолго до своей кончины (1900) обронил знаменитую фразу: «Магистраль всемирной истории пришла к концу» прим. 1 . Комментаторы писали позже, что «для такого чистейшего идеалиста, каким был Соловьев, понятие "история" и понятие "идеалы" — совпадали» прим. 2 . Впрочем, и сам русский мыслитель пояснил свою мысль, упомянув далее, что «идеалов нет, христианство (теперь) существует только по имени». Для Соловьева всемирная история «пришла к концу» вследствие морального катаклизма — исчезновения идеалов.
      Ницше одним из первых не только имел мужество во всеуслышание объявить, что современная мораль лишь по привычке оглушительно выкрикивает старые, потерявшие смысл слова, которым уже мало кто верит, но и сделал отчаянный шаг к провозглашению новых ценностей. Ему удалось почувствовать пульс со-временной жизни, уловить как сам кризис этических понятий, так и те ростки нового, которые начинали пробиваться из-под почти безжизненной пелены старых воззрений. Творчество Ницше — обретение истины в трагедии собственной судьбы — стало для Л. Шестова кормчей звездой в поисках смысла. Личность рождается при ударе судьбы, который не заменят «никакие проповеди, никакие книги, никакие зрелища», и, родившись, она устремляется к подлинно нравственной деятельности, обусловленной требованиями самой жизни...
      Ницше начал с постановки (еще в 1873 году) вопроса о том, каково происхождение этики, с противопоставления жизни и морали, а продолжил и окончил страстной защитой «жизни» от «морали». Сочинения Ницше явились попыткой «переплавки» тех этических ценностей, которые еще до него были переоценены и обесценены житейской моральной практикой, философ обратился к вопросам нравственности как к проблемам, имеющим наимощнейшую власть над людьми в то время, когда первостепенной и единственно значимой принято было считать исключительно научную, социальную и политическую проблематику. «Много стран видел Заратустра и много народов... Не нашел Заратустра на земле большей власти, чем добро и зло»
прим. 3 . Ницше объявил, что не естественнонаучный, политический и экономический аспекты жизни, а моральные идеи, не ученые или реформаторы, а «аргонавты идеала» (Ницше) — учителя и изобретатели нравственных ценностей — имеют самое большое влияние на жизнь всего человечества, что история направляется и будет направляться этическими учениями. «Ницше имел смелость прямо сказать современникам, что они глубоко заблуждаются, думая, что важнее всего наука, экономические отношения и политический строй» прим. 4 , — писал в 1908 году популярный отечественный психолог и литературный критик В. Чиж.
      Вхождение идей Ницше в интеллектуальную атмосферу России вызвало взрыв интереса к этической стороне его учения, практически исключив на несколько лет обсуждение других элементов его творчества. Столь пристальное внимание к морально-нравственной проблематике в среде отечественных интеллектуалов было обусловлено самим духом времени, восстающим против классической ментальной парадигмы с присущим ей «культом разума», реакцией на превалирующую десятилетиями в российских университетах ориентацию на естественные и социально экономические науки. Философия Ницше получила сильнейший резонанс, будучи воспринятой в контексте утверждавшегося в те годы в России приоритетного внимания к субъективному началу личности, гуманитарному знанию; в контексте нового взгляда на первоценности морали как базисные категории при анализе общественного устройства и тайн человеческой личности.
      Шестова и Ницше объединяла оправданная и своевременная борьба индивидуума за сохранение личности и ее противостояние «среде» и «наследственности», «традиции» и «отжившим идеалам морали». Шестов увидел в Ницше вдохновенного проповедника новых нравственных и религиозных первоначал, зовущего на борьбу за абсолютные ценности духа. Учение Ницше предстало средством раскрепощения индивидуальности, помогавшим человеку познать самого себя в античном смысле этого слова, решить, кто он есть и каково его место в мире. И все же восприятие учения Ницше Л. Шестовым — ярким представителем религиозного экзистенциализма, одним из самых авторитетных российских философов-неоидеалистов, заметно отличалось от господствовавшего в те годы подхода к наследию германского мыслителя.
      Каждое культурное движение существует в контексте определенных, объективно заданных историей оппозиций, конкретных для того или иного времени, той или иной эпохи. Российская мысль на заре XX века билась над разрешением в принципе неразрешимой антиномии иерархизма, признания иерархического начала в культуре, — и стихийности, понимания культуры как жизни, стихии. Очевидна близость данной антиномии к оппозиции аполлонийского и дионисийского начал в эллинской культуре, известной из диссертации Ницше «Рождение трагедии из духа музыки». Германский философ увидел, опознал в греческих богах искусства — Аполлоне и Дионисе живые образы представителей двух основных первоначал мира — аристократического совершенствования и растворения в стихии, в хаосе, — противоположных как в своем глубочайшем существе, так и в своих высших целях. Аполлон предстал перед умственным взором Ницше как «просветляющий гений principii individuationis»
прим. 5 [индивидуальные принципы], начало, символизирующее «полное чувство меры, самоограничение, свободу от диких порывов, мудрый покой бога-творца образов» прим. 6 . Таинственной же сущностью дионисийского начала явилось «единство с внутренней первоосновой мира» прим. 7 , в котором субъективность исчезает до полного самозабвения: «...при мистическом ликующем зове Диониса разбиваются оковы плена индивидуации, и широко открывается дорога к Материям бытия, к сокровеннейшей сердцевине вещей» прим. 8 .
      Центральная для российского религиозного возрождения антиномия «иерархизм — стихийность» не волновала Л. Шестова. Прежде всего это было связано с умственным типом и сущностными постулатами мировосприятия самого Шестова, по мнению которого, теоретические вопросы о пространстве и времени, монизме, дуализме и теории познания, которые мы привыкли встречать у профессиональных философов, не составляют собственно философских проблем, а служат лишь основанием для философии. Начало же философии Шестов видел там, где возникают «вопросы о месте и назначении человека в мире, его правах и роли во вселенной и т. д...»
прим. 9 Н. Бердяев, со свойственной ему остротой и точностью оценок, определяя основную идею философии Л. Шестова, писал в «Самопознании»: «Лев Шестов был философом, который философствовал всем своим существом, для которого философия была не академической специальностью, а делом жизни и смерти» прим. 10 . Эта характеристика превосходно подходит и к тому портрету Ницше, который вывел Л. Шестов на страницах своих книг. Именно такого Ницше он знал и любил, называя своим учителем и мыслителем на все времена.
      В фокусе мысли Шестова — «проклятые вопросы» человеческого бытия, вырастающие в личную проблему для каждого, кто однажды, не «пережив» удара судьбы, оказался один на один с пустотой холодного универсума, кто не захотел или не смог сдерживать дольше хаос души, осмелился оставить у порога свои маски и шагнул «по ту сторону» «человеческого, слишком человеческого» мира, искупив тем самым слепящую муку узнавания живого Бога. Философ посвятил свой талант «поиску Бога», попытке постижения последних, неразрешимых вопросов человеческой веры и жизни, тайне ужаса смерти и надежде на спасение, Шестов был поглощен теми проблемами, смысл которых открывается человеку лишь в личном мистическом и религиозном опыте, а не приходит от учителей, из книг или проповедей, пусть даже самых знаменитых и авторитетных. Российский мыслитель связывал творчество исследуемых им авторов с историей трагедии их личной жизни, теми уникальными перипетиями судьбы, в которых и скрывается, по его мысли, разгадка тайны философемы каждого гениального писателя. Истинным философом Шестов мог назвать лишь того писателя, идеи которого есть «знание для себя, а не для других», откровенная исповедь, крик мятущейся души, а не внешнее проговаривание общепризнанных, но отчужденных от человека идеалов и правил.
      Л. Шестов познакомился с текстами Ницше в 28 лет (1894—1895 гг.), когда творчество германского писателя только начинало завоевывать умы современников. Для молодого мыслителя эта встреча, имевшая судьбоносное значение, стала настоящим потрясением: «...некоторое время спустя я был в Европе и я читал Ницше. Я чувствовал, что в нем мир совершенно опрокидывался»
прим. 11 . Первыми книгами Ницше, прочитанными Л. Шестовым, оказались «По ту сторону добра и зла» и «Генеалогия морали». Позже в одном из писем другу Шестов кратко очертил эволюцию своего отношения к учению Ницше: «Книга [«Генеалогия морали». — Ю. С.] меня взволновала, возмутила все во мне. Я не мог заснуть и искал аргументов, чтобы противостоять этой мысли, ужасной, безжалостной... Конечно, Природа жестока, безразлична. Несомненно, она убивает хладнокровно, неумолимо. Но мысль же не природа. Нет никаких оснований, чтобы она желала также убивать слабых, подталкивать их; зачем помогать Природе в ее страшном деле. Я был вне себя... Тогда я еще ничего не знал о Ницше; я ничего не знал о его жизни. Впоследствии, однажды, кажется, в издании Брокгауза, я прочитал заметку о его биографии. Он также был из тех, с кем Природа расправилась жестоко, неумолимо: она нашла его слабым и толкнула его. В этот день я понял» прим. 12 .
      К метафизическому и религиозному опыту Ницше Шестов обращался на протяжении всего своего творческого пути. Уже в первом крупном сочинении «Шекспир и его критик Брандес» (1898), эпиграф к которому был заимствован автором из ницшевского «Так говорил Заратустра», обозначился интерес исследователя к философии и судьбе немецкого мыслителя, работы о котором принесли Шестову мировую известность. В конце 1899 года при содействии Вл. Соловьева была опубликована книга Шестова «Добро в учении гр. Толстого и Ницше: философия и проповедь», а в 1902 году в журнале «Мир искусства» появился объемный труд писателя «Достоевский и Ницше: философия трагедии». Именно эти две работы создали славу начинающему мыслителю. Шестов стал широко известен не только в России (где его книги собрали самое большое, по сравнению с другими произведениями отечественных писателей о творчестве Ницше, количество откликов и рецензий)
прим. 13 , но и за рубежом. После издания на немецком языке в 1923-1924 гг. работ «Добро в учении гр. Толстого и Ницше: философия и проповедь» и «Достоевский и Ницше: философия трагедии» Л. Шестов получил приглашение от президиума Ницшевского общества (Nietzsche-Gesellschaft) принять участие в первом выпуске ежегодника «Ариадна» (Ariadne: Jahrbuch der Nietzsche-Gesellschaft): «Я вчера получил милое письмо из Мюнхена — от Nietzsche-Gesellschaft. Они пишут, что мои книги заинтересовали немцев, что до меня еще никто не рассматривал Ницше в такой перспективе, и просят дать статью для организованного ими имени Ницше журнала» прим. 14 . Шестов принял это предложение, опубликовав в первом номере ежегодника, который вышел в 1925 году, работу о Паскале «Die Nacht zu Gethemane. Pascals Philosophic». В этом же году Л. Шестов наряду с Эрнстом Бертрамом, Гуго фон Гофмансталем, Томасом Манном, Генрихом Вельфлином и Фридрихом Вюрцбахом, был избран в состав президиума Ницшевского общества и стал соиздателем ежегодника. Последующие, получившие мировое признание сочинения Шестова: «Potestas clavium (Власть ключей)», «Афины и Иерусалим», «На весах Иова», «Киргегард и экзистенциальная философия» и др. также содержат экскурсы в философию Ницше.
      Восприятие учения Ницше Л. Шестовым резко отличается от характерного для серебряного века подхода к осмыслению наследия философа. Основной задачей русского Ренессанса как духовного движения являлось оправдание культуры; оправдание во всей ее целостности, во всем многообразии ее форм и смыслов. Писатели серебряного века принимали культуру не потому, что допускали возможность освятить ее религиозно, а потому, что видели в ней божественное дело, вкладывали в нее абсолютный смысл. Однако центральная проблема Ренессанса — «оправдание культуры» практически не занимала Шестова, основной темой творчества которого оставалось «оправдание человека». Аристократизм Ренессанса и аристократизм ницшеанства Шестов не принял. Человек, которого он хотел оправдать, — это человек, существующий вне идеалов норм и ценностей не потому, что он их преодолел, а потому, что он вдруг понял, что ни одна ценность, ни одна культурная величина, ни один идеал не сможет разрешить его личную человеческую трагедию.
      Шестова Ницше интересовал прежде всего как личность. Исследователь был захвачен не столько взглядами великого философа, сколько трагедией его души, безутешным поиском смысла. Ему была важна та неопределенная, сокровенная, внетекстовая область биографического, «больного» Ницше, где он обретается до всяких масок и не в качестве мифа культуры. Подлинный Ницше открывался ему в свете страшной болезни, в том неожиданном повороте судьбы, который вывел «безумного мыслителя» за пределы морали и эстетики, индивидуализма, гражданского долга, культуры. В стороне от культуры, один на один со страшной болезнью, Ницше искал Бога. «У Ницше под каждой строчкой его сочинений бьется измученная и истерзанная душа, которая знает, что нет и не может быть для нее милосердия на земле. И ее "вина" лишь в том, что сострадание и стыд имели слишком большую власть над ней, что она видела в нравственности Бога и поверила в этого Бога наперекор всем основным инстинктам своим...»
прим. 15
      Интеллектуальное родство Шестова и Ницше, наряду с глубинным проникновением российского мыслителя в наследие германского философа, оказались настолько сильными, что даже сторонники широко распространенного в науке мнения о том, что образы «философских героев» Шестова менялись в соответствии с изменением мировоззрения самого автора, склонны делать исключение для его размышлений о Ницше. Так, В. Ерофеев в статье «Одна, но пламенная страсть Л. Шестова», акцентируя внимание на том факте, что «творчество Шестова носит характер разоблачительства... место пафоса дистанции в шестовской методологии занимает "произвол", деформирующий образ исследуемого писателя», отметил как существенный момент: «...пожалуй, один Ницше изменил Шестова больше, чем Шестов его»
прим. 16 .
      Современный американский исследователь творчества российского мыслителя Дж. Вернхем писал, что «задача Шестова — выверить великих философов западного мира меркой библейского иррационализма»
прим. 17 . Действительно, ценность той или иной философской концепции определялась Шестовым по наличию в ней мотивов характерного, в первую очередь для пафоса его собственных трудов, единоборства с культурой как роковым препятствием на пути к «истинным проявлениям человеческого духа», а также по наличию в ней интенций к отрицанию морали, выстроенной по законам самостоятельного Разума, автономного по отношению к Богу. Подобно дельфийскому оракулу, Шестов пытался донести людям открывшуюся ему тайну о том, что «гегелевский бог — есть только замаскированное безбожие», предупредить об опасности преступления, совершенного людьми, обоготворившими и создавшими культ общего понятия (или «идеального»), и до сих пор не давшими себе отчета в том, какая расплата ждет род человеческий, добровольно заменивший живого Бога — «богом философским».
      Вслед за Ницше Шестов видел в постсократической рациональной мысли путь гибели и упадка: «Сократ повторил Адама, и плоды с дерева познания стали принципом философии для всех будущих времен»
прим. 18 . Философ противопоставил веру, олицетворением которой стал для него Иерусалим — истинный хранитель откровения, — разуму, символом которого писатель считал Афины как воплощение умозрительного начала культуры. Духовная битва велась мыслителем против превращения личного Бога в общую идею (например, «Добро есть Бог» или «Любовь есть Бог»), порожденную умозрением. В выдающихся умах прошлого и настоящего он стремился обрести заинтересованных «совопросников» (термин Вяч. Иванова) и сторонников в этом поединке. Первым и главным учителем-союзником Шестова стал Ницше, философскую концепцию которого отечественный мыслитель интерпретировал как «отчаянную попытку вернуться от дерева познания к дереву жизни» прим. 19 . В лице Ницше Шестов приветствовал прежде всего бунтовщика культуры, возжелавшего вырваться из-под власти «вечных истин» и прорицателя, открывшего миру, что умозрительность этики была придумана взамен умершего Бога: «Ницше был только первым вестником наступающих событий. Все вероятия за то, что царству Сократа приходит конец, что человечество откажется от эллинского мира истины и добра и снова вернется к забытому им Богу» прим. 20 .
      В учении Ницше, в частности, в его этической концепции «по ту сторону добра и зла», Шестов увидел философскую версию библейского сказания о грехопадении. Древнее повествование гласит, что человек стал смертным потому, что пренебрег предупреждением Бога и вкусил таивший в себе неизбежную смерть плод от дерева познания, росшего в саду Эдема наряду с деревом жизни. Однако, как утверждал Шестов, человеческий разум всеми силами восстает против определенного Богом закона нашего существования — «от познания пришла смерть», поскольку это означает необходимость признания людьми еще менее привычной и куда более трудной истины: освободиться от смерти можно только освободившись от познания, потеряв способность отличать добро от зла. Согласно интерпретации Шестова, сущность любого знания заключается в его роковой ограниченности, в результате которой человеку остается единственный путь к спасению — попытка научиться своими силами, своими делами превозмочь ложь и зло. Но, по убеждению философа, именно опознание» и «дела», если принять сказание Библии, и были источниками всего зла на земле: «Нужно спасаться... верой, одной верой, т. е. напряжением душевным совсем особого рода, именуемым на нашем языке "дерзновением". Только забыв "законы", так прочно привязывающие нас к ограниченному бытию, мы можем подняться над человеческими истинами и человеческим добром»
прим. 21 .
      Итак, идеи Ницше были осмыслены Шестовым через призму истолкования Библии. В ницшеанстве российский исследователь видел продолжение духовной традиции величайших гениев человечества — пророка Исайи, ап. Павла и Лютера, смысл учений которых сводился, по Шестову, к тому, что человек спасается «не делами своими, а единой верой — sola fide», и что «уповающие же на свои добрые дела обречены на вечную смерть»
прим. 22 . Однако философ был убежден, что истина эта может стать достоянием личного сознания лишь в том случае, если человек «серьезно столкнется с жизнью», в результате чего для него станет возможен переход из области «философии обыденности», к которой российский мыслитель относил идеализм, позитивизм и материализм, — то есть такие системы, которые «под видом философии возвещают человечеству, что в старом мире все обстоит благополучно» прим. 23 , — к наивысшей, сущностной области духа — «философии трагедии», — философии, ставящей самый главный, для Шестова, вопрос: «имеют ли надежды те люди, которые отвергнуты наукой и моралью?» прим. 24 , и ищущей ответ на путях постижения живого, личного Бога. Именно в таком повороте творческой судьбы германского писателя Шестов увидел исток «странного, чуждого людям» характера философии Ницше: «Его жизненная задача сводилась именно к тому, чтобы выйти за пределы тех областей, куда его загоняли традиции науки и морали. Для Ницше существовал лишь один вопрос: "Господи, отчего ты покинул меня?"» прим. 25
      Шестов безразлично отнесся к интерпретации у Ницше мифа о дельфийских братьях, сочтя «Рождение трагедии из духа музыки» — «типическим образцом талантливой ученой causerie [лёгкая беседа] в пессимистическом стиле»
прим. 26 . Столь неожиданно суровая оценка была вызвана тем, что, по мнению исследователя, все блестящие идеи Ницше о трагедии, составившие его диссертационное сочинение, были почерпнуты автором из чужого опыта: из эллинских источников, у Вагнера и Шопенгауэра, и представляли собой набор отвлеченностей, существовавших вне личных переживаний молодого ученого. Собственно, не только «Рождение трагедии», но и все прочие ранние произведения Ницше, вплоть до «Человеческого, слишком человеческого» были, в глазах Шестова, не более чем «романтизмом чистейшей воды, т. е. более или менее грациозной игрой готовыми поэтическими образами и философскими понятиями» прим. 27 .
      Настоящий же философский гений Ницше открылся Шестову в последних сочинениях немецкого мыслителя, посвященных личной трагедии философа, которую тот «видел своими глазами» и изобразил с неслыханной силой. «Сам Ницше, когда ему пришлось столкнуться с трагедией, о своей теории Аполлона и Диониса и о трагедии, рождающейся из духа музыки, совсем и не вспомнил: все те блестящие идеи, которые он придумал, когда в годы своего профессорства подводил итоги накопленного знания по истории эллинизма и музыки, оказались для него бесполезными»
прим. 28 . Глубоко трагическая, воистину несчастная судьба Ницше — тяжелая болезнь без надежд на грядущее выздоровление, физическая немощь и вынужденное одиночество, обусловили, по убеждению Шестова, характер его умственных исканий. В душе философа произошел перелом, в результате которого он «вступил на путь того сомнения, на путь познания, который требовал переоценки всех ценностей. Стремясь к истине, Ницше бросил вызов миру, в котором правит разум: «все его существо рвалось прочь от знания, в те области бытия, где чары знания уже больше не связывают человека и не тяготеют над ним» прим. 29 . «Ницше не принял бы своей философии прежде, чем выпил до дна горькую чашу, поднесенную ему судьбой» прим. 30 , — таков вывод Шестова.
      В восстании Ницше против традиционной морали российский мыслитель увидел борьбу с современной духовностью от позитивизма до идеализма, против всех на свете идеалов и отвлеченных благ во имя признания и оправдания ценности жизни человека, оставленного, забытого наукой и философией. Не случайно именно бывший базельский профессор классической филологии оказался для Шестова идеальным примером личности, достигшей пределов асоциального опыта: «вне семьи, вне университетской карьеры и определенного социального круга; нужно добавить еще неукорененность в собственной национальной культуре и языке, политическую и гражданскую пассивность, так и не получившую оправдания в противоречивых политических символах, агитациях и проектах... В историческом пространстве времени своей эпохи Ницше пребывал в положении мигранта — «человека границы»
прим. 31 . Жизнь поставила перед Ницше вопрос: «...что сохранить, воспетые ли им чудеса человеческой культуры или его одинокую, случайную жизнь, но при этом он принужден будет отказаться от заветнейших идеалов своих и признать, что вся культура, весь мир ничего не стоят, если нельзя спасти одного Ницше?» прим. 32 И Шестов был благодарен германскому философу за то, что тот не только осмелился — впервые в мировой истории духа — поставить этот вопрос «подпольного человека», но и дал на него ответ — свою этическую концепцию, квинтэссенцию которой Шестов выразил словами; «Пусть весь мир погибнет, подпольный человек не откажется от своих прав и не променяет их на "идеалы", уготовленные современной философией и моралью». Российский философ приветствовал ницшевское учение о переоценке ценностей как «новую декларацию прав человека» прим. 33 .
      Шестов считал началом душевного переворота Ницше внезапное осознание им того факта, что «Бог умер» (как выразил эту мысль сам германский философ), и его гибель явлена миру в понятной лишь избранным формуле: «Бог — есть добро», признанной большинством за сущность христианства и почитаемой религиозным сознанием современников как символ веры. Предвосхищая позднейшее отношение К. Ясперса к Ницше как к религиозному мыслителю, Шестов называл Ницше «первым, быть может, единственным, философом — врагом христианства как религии... положившим все силы своей души на то, чтобы найти веру»
прим. 34 . Шестов считал, что именно незаурядный теологический инстинкт Ницше не позволил ему удовлетвориться представлением о Боге как «Добре», «Нравственности» или «Судье», заставив отшатнуться от привычных религиозных взглядов. «Ницше искал в нравственности божественных следов и не нашел» прим. 35 . Гнев Ницше, по мысли Шестова, был направлен против божества добра и истины. Провозгласив формулу «по ту сторону добра и зла», Ницше покинул сократовский мир, отрекся от него. Для Шестова это было доказательством того, что философ сделал шаг к Богу: «Ницше казалось, что ему пришлось отречься от христианства, но это едва ли было так: ему пришлось отречься от эллинских элементов в христианстве, т. е. от того, что было привнесено к явившемуся с востока учению уже вполне сложившейся тогда эллинской философией» прим. 36 .
      Размышление над философией Ницше было тяжелой духовной работой для Л. Шестова, вносившей двойственность в душу философа. «Правда, двойственность есть хорошее начало, обещающее в конце концов большую цельность, чем та, которая была вначале. Но тем не менее, где можно стараешься избавить от нее людей... Как оглянешься на пройденный путь, жутко станет и рука не подымается послать человека в ту мастерскую, где выковываются все по той же ницшевской терминологии "люди будущего"»
прим. 37 . Шестов знал, какие тяготы ждут человека, выбравшего жизнь в мире, где есть только «Я и Ты» — человек и Господь. Знал, как велика для человека цена обретения самого себя вне традиционных оправданий и ограждающих завес Науки, Религии, Культуры, Морали — всех общегуманитарных ценностей, облегчающих своим посредничеством очную ставку с самим собой и личным Богом. Но ни Шестов, ни Ницше не видели иного способа сохранить себя в мире, где Искусство, Собственность, Нравственность, Религия обособились, автономизировались от ежедневной реальности и переживаются как отвлеченные, обезличенные ценности, заключающие сокровенное каждого в иерархизированный строй, где истинная ценность — живое чувство — святость личного и неискоренимого влечения, жизнь, движение, свобода, подлинное хотение скованы границами Культуры.
      Шестов с помощью сложной системы доказательств убеждал читателей, что Ницше, как и другой его любимый философский герой — Кьеркегор, вплотную подошел к той черте, за которой «чары Сократа» теряют свою власть над человеком, за которой смельчака ждет свобода и радость обретенного спасения — Бога. Но перейти за эту черту, «последовать за Авраамом», Ницше так и не смог. «Поразительно, что Ницше, который возвестил так всех ошеломившее "по ту сторону добра и зла" (в этом никто — ни он сам — не узнали отречения от плодов с запретного дерева)... закончил торжественными гимнами amor fati (любовь судьбы): величайшая мудрость возлюбить неизбежное. Он забыл, что Сократ, в котором он умел узнать падшего человека par excellence [преимущественно], именно этому учил... он только повторил Сократа»
прим. 38 . Мудрость Сократа, мудрость, уводящая от спасения, свободы и от Бога в бесконечный тупик лабиринтов разума, целиком сводилась для Шестова к amor fati. Глубокой скорбью проникнуты те страницы сочинений российского мыслителя, на которых он, сокрушаясь, описывает, как его любимый учитель отшатнулся от испугавшей его области духа — «философии трагедии» и, сорвавшись в разомкнувшийся для него лишь на миг и тут же захлопнувшийся уже навсегда круг обезбоженного мира Сократа, начал проповедовать теорию о «власти Ничто» — amor fati. Драма Ницше — вне традиционного оправдания в культуре, но его «проповедь», как любая проповедь вообще, была для Шестова лишь бегством от трагедии, попыткой, хотя и иллюзорной, преодолеть ее, доказав свое превосходство над другими людьми тем или иным «идеалом» — «идолом».
      К философии Ницше Шестов обращался не для примирения религии и культуры, а, напротив, для того, чтобы развести их в противоположные стороны. В германском мыслителе он видел пионера религиозной философии, «рождавшейся в безмерных напряжениях, через отврат от знания, через веру, преодоление ложного страха перед ничем не ограниченной волей Творца, страха, внушенного искусителем нашему праотцу и переданного нам всем»
прим. 39 . Религиозная тема была центральной и, по сути, единственной проблемой жизни и философии Л. Шестова. Заключительные слова его книги: «Ницше открыл путь. Нужно искать того, что выше сострадания, выше добра. Нужно искать Бога» прим. 40 , — приложимы ко всему творчеству Л. Шестова.


Примечания

ВВЕРХ


 

 

 
  Locations of visitors to this page
LightRay Рейтинг Сайтов YandeG Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

 

Besucherzahler

dating websites

счетчик посещений

russian brides

contador de visitas

счетчик посещений