Чудо  - Рациональность - Наука - Духовность
Если вам понравился сайт, то поделитесь со своими друзьями этой информацией в социальных сетях, просто нажав на кнопку вашей сети.
 
 

Клуб Исследователь - главная страница

ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ - это путь исследователя, постигающего тайны мироздания

Библиотека

Библиотека "ИССЛЕДОВАТЕЛЬ"

ГлавнаяБиблиотека "ИССЛЕДОВАТЕЛЬ"

   

Дипак Чопра

Владыки света

 

 

 

 

 

Дипак Чопра - романист? Автор таких уже давно вошедших в нашу жизнь книг, как "Семь духовных законов успеха", целительской аюрведической литературы и т.д., и вдруг - чисто художественная книга…

Можете не сомневаться, что это - не обыкновенный роман. Главному герою - врачу-американцу - открывается Ближний Восток с его постоянной напряженностью - место, где возникли три великие мировые религии; в центре романа таинственные Тридцать шесть, которые держат на своих плечах эту иллюзию, полагаемую привычным миром человека. Появление нового Мессии - или лже-Пророка? Борьба Добра и Зла? Нет, все гораздо сложнее, ибо важнее всего - равновесие.

 

Перев. с англ. – К.: «София»;

М.: ИД «София», 2003 г.

Перевод Д. Палец

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

Пролог. 2

Ночь могущества - 7 июня 1967 года. 2

Глава первая На дамасской дороге. 6

Глава вторая Добрый самаритянин. 31

Глава третья Языками ангельскими и человеческими. 47

Глава четвертая Город золотой. 56

Глава пятая К неведомым пределам.. 73

Глава шестая Дым и зеркала. 87

Глава седьмая Скала веры.. 102

Глава восьмая Колодец душ.. 120

Глава девятая Йецер Га-Ра. 129

Глава десятая Выпуск новостей. 148

Глава одиннадцатая Вознесение. 161

 

Автор хотел бы выразить глубокую признательность Розмари Эджхилл, взявшей на себя основной труд по подготовке рукописи этой книги к печати.

 

 

Пролог

Ночь могущества - 7 июня 1967 года

 

Нага, Нага!

Пастух умолк. Нелепо одинокому голосу пытаться одолеть  безмолвие пустыни.  Он искоса взглянул на небо. Солнце, уже снова слепящее, угрюмо висело прямо над тем  местом,   где  змеилось,   разрывая  горизонт,   темное облако песчаного вихря. Оставшись один на один с бурей, отбившаяся от стада суягная овца должна была неминуемо погибнуть. Пастух по имени Самир перебросил винтовку через  плечо.   Остаток  своей  небольшой  отары  он уже загнал в кузов грузовика. Овцы топтались там и жалобно блеяли. От их шерсти исходил свежий запах ланолина и навоза.

Самира прошиб холодный пот. Утрата овцы не сулила ничего хорошего. Лагерь был разбит у подножия потухшего вулкана, возвышавшегося над ровной поверхностью пустыни. Возможно, овца в поисках пастбища поднялась по его склону. Самир решил взобраться вслед за ней.

Большая Сирийская пустыня представляет собой вулканическую равнину, настолько иссушенную и негостеприимную, что кажется заклятым врагом человеческой жизни, давшим обет во что бы то ни стало ее уничтожить. Вместе с тем дорога, ведущая из Багдада в Дамаск, более двадцати веков была прославленным торговым путем. Прянос­ти, шелка — все это было знакомо здешним пескам с самых что ни на есть начал писанной истории человечест­ва. Но то было давно. Теперь же в этой злейшей части пустыни царило поразительное спокойствие — здесь по­просту не осталось ничего такого, на что можно было бы позариться.

Еще прошлой ночью небо сверкало звездами, напоми­навшими рассыпанные по бархату бриллианты. Дул бес­шумный предрассветный ветерок, мягкий, как походка пустынного волка. Тишину нарушал лишь слабый, проби­вавшийся сквозь треск помех голос дамасского радио, причудливо перемежавшего пиратские трансляции амери­канской поп-музыки с официальной пропагандой и рели­гиозным неистовством. Наступавшее утро несло с собой конец света: Иерусалим переходил к израильтянам.

В полнейшем безмолвии пустыни израильская война казалась чем-то бесконечно далеким. Сюда не доносилось даже эхо ее истерии и разрушений. Старый пастух-бедуин, закутавшийся от холода в свою куфию, мог спать рядом со своим стадом так же невозмутимо, как если бы он был одной из окружающих скал.

Неделю назад, когда Самир с отарой отправился в путь, войны не было. А теперь святыни святынь Иерусалима переходили в чужие руки. В это утро Самиру было чему себя посвятить. По привычке, рожденной страхом и осторожностью, он протер глаза и выключил приемник — ничто не должно отвлекать его от пересчитывания своего стада.

Раз, два... шесть, семь...

Овцы, теснившиеся в грузовике, составляли все богат­ство Самира в этом мире, и он лелеял его, как только мог. Вообще-то пастушество у бедуинов считалось занятием детей, женщин и стариков, но отец Самира в прошлом году подорвался на мине, а спустя три месяца у него умерла жена — родами. — Нага!

Он не мог удержаться от того, чтобы звать ее, хотя голос  его  увязал  в  тишине.   Ветер  дул  теперь  с  юга, устойчиво, словно ток воздуха из открытой печи. И тут Самир услышал вой.

Пастух замер, прислушиваясь к возможной опасности. Он не сомневался, что бодрствует, но вой вполне мог прийти еще из его сна — так напоминал он голос терпя­щей муку души. Волк? Собака, которую увели воры? Самир решил вернуться к грузовику. Здравый смысл взял верх. «Сохрани меня Аллах. Нет бога, кроме Аллаха», — пробормотал он про себя слова молитвы.

Самир шел механически, шаг за шагом, все еще обес­покоенный. Он знал о джиннах — сверхъестественных существах, созданных Аллахом одновременно с мужчиной и женщиной и обитавших в непроглядной тьме. Они не были дружественны человеку, эти злобные карикатуры на людей.

Смертным людям не дано видеть джиннов, однако им известно, что нет ничего соблазнительней силы, которой те обладают, и нет ничего порочней, чем согласиться ее принять. Самир надеялся, что его вера послужит ему прочной от них защитой.

Но что может понадобиться джинну от бедного пас­туха?

Отвлекшись от этих странных мыслей, роившихся в его голове, Самир свистнул и позвал еще раз, в надежде, что животное ему ответит. От карабканья по каменистому склону по его ногам пошли судороги, легким перестало хватать воздуха. Он уже совсем было собрался повернуть, когда услышал беспокойное блеянье овцы. Она стояла невдалеке от него, выше по склону, перед грудой валунов, а рядом с ней — хвала Аллаху! — лежали ягнята-двой­няшки. Один из них был таким белым, каким может быть только новорожденный ягненок, а второй — черным, как шатры предков. Сердце Самира исполнилось благодарнос­ти: двойняшки были хорошим предзнаменованием.

Добравшись до овцы, Самир понял, что то, что он принял было за груду валунов, на деле представляло собой скальный гребень, вздымавшийся из коренной породы. В нем оказалась невидимая снизу расселина — достаточно широкая, чтобы туда мог пролезть человек. Вглядевшись во тьму, Самир увидел отблески пламени, плясавшие по ее стенам.

— Эй! — позвал он. — Здесь есть кто-нибудь?

Из пещеры донесся неясный звук. Самир оглянулся в сторону своих овец. Кроме них вокруг не было ни одного живого существа,  но это почему-то его не успокоило, Ветер поднимал мелкие, напоминавшие дьяволят, султан­чики песка, и Самир сделал защитный знак против шай­тана, рыскающего в безлюдных местах. Поистине, печаль­на была бы участь путника, оставленного умирать в пеще­ре в здешних краях.

— Здесь есть кто-нибудь? — снова позвал он, подой­дя ближе.

Затем он увидел нечто удивительное: у его ног лежали два голубиных яйца, а перед глазами была паутина. Сер­дце Самира едва не выскочило из груди. Значение уви­денного было известно всякому правоверному. Когда Про­рок бежал из Мекки в священный город Медину, враги пытались выследить и изловить его.  Мухаммед нашел прибежище в пещере — не той, в которой за десять лет до того его посетил архангел Гавриил, но ничуть не менее чудесной. Изможденный, он лег на пол, чтобы провести так ночь. Будь на то воля Всевышнего, он не дожил бы до утра. Его враги без устали рыскали по склону горы, но Аллах, желая защитить им избранного, положил при входе в пещеру два голубиных яйца и затянул его паутиной, так что снаружи казалось, что внутри никого нет. Благодаря этому чуду ислам обрел свое будущее.

Дрожа от волнения, Самир шагнул внутрь. Теперь ему был слышен запах дыма, а затем он увидел и отблеск огня. Ход привел в небольшой, не больше Самирова шатра, зал. Посередине зала горел костер, яркие его угли светились оранжевым светом. У костра, спиной к Самиру и входу в пещеру, скрестив ноги сидел юноша с бледно-оливковой кожей. Он был совершенно наг. Длинные темные волосы, ровные и блестящие, спадали ему на плечи.

Ассалям  алейкум, — дрожащим голосом поприветствовал Самир незнакомца.

Юноша не ответил. Он сунул руку в костер, так же невозмутимо, как если бы это была корзина с финиками. Его тонкие пальцы выбрали одну из головешек и вынули ее из костра. Увидев, что незнакомец принялся тереть свои руки горящей головешкой, будто бы очищая себя живым огнем, пастух остолбенел, будучи не в силах даже протя­нуть руку к своей винтовке.

Перепуганный, Самир сделал шаг назад. Раздался шаркающий звук, незнакомец обернулся и увидел его.

Черные глаза, подобные двум колодцам в безлунную ночь, и такие холодные... «Иди сюда, — кивнул ему незнакомец. — Ты, должно быть, посланец».

Голос его был низким и мелодичным, лицо отличалось той классической красотой, что присуща ликам на леван­тийских фресках. Когда он поднялся на ноги, пламя костра вспыхнуло с невероятной силой, достигнув в высоту чело­веческого роста. Прекрасный юноша без колебаний вошел в него и встал посреди огненного столба.

—Сюда, — снова поманил он Самира и, улыбнувшись, протянул руку из огня. — Не бойся. Возьмись за мою руку.

Весь дрожа, бедуин выполнил то, что предложил не­знакомец. Он услышал, как юноша произносит те самые боговдохновленные слова, которые он мечтал услышать, слова,  которые  несли с  собой исполнение его желания присоединиться к своей любимой жене. Кадр, могущество Божьей истины, мощным потоком устремился по членам его тела. Благодать слов окутала все его существо: «Ми­лостивый  и  могущественный  посланник  пришел  к  вам, пребывающий в почете у Владыки Трона». Самир твердо знал,  что  благодаря  сладостному покровительству  этих слов огонь не сможет причинить ему никакого ущерба.

В тот же самый миг за три тысячи миль от этого места по небу со стороны долины реки Огайо проносились, подобно неистовым арабским скакунам, черные тучи. Не­бо раскалывали удары грома и вспышки молний, что малыша, впрочем, нисколько не пугало.

Взгляни, Тед, какой он смелый, — улыбаясь, произнесла мать. Она взяла на руки своего годовалого сына, неизвестно как ухитрившегося вскарабкаться на подоконник, чтобы полюбоваться грозой.

Эгей,  Майки! —  Отец  рассеянно  кивнул  головой. — Да он у нас скалолаз. Сдается мне, этот стул стоит переставить оттуда к печи.

«Значит, в этот раз меня зовут Майклом». Слова отчетливо выстроились в голове мальчика; он оглянулся через плечо матери на дождь. Он помнил, что носил это имя много раз. Знакомы ему были и арабские скакуны, так как один из Майклов ходил с франками в Первый Крестовый поход.

— Га-а! — пробормотал малыш, указывая на небо, где раздался очередной удар грома.

Было странно, что он может думать, но не может говорить. В голове Майкла одна за другой вспыхивали картины. Он видел себя скачущим на ладном, невысоком, но чрезвычайно сильном жеребце, украденном им в Алеп­по во время штурма тамошней крепости. Это было в священном 1000 году, и он, вместе со всеми своими братьями-рыцарями, со слезами на глазах преклонил ко­лена у реки Иордан. Однако словно чье-то проклятие омрачило этот миг. Впервые убийство во имя Господа вызвало у него отвращение — он устыдился своих слез и почувствовал слабость. Дети, поджаренные на вертелах у мечети в Алеппо, терзали его душу. Он пытался изгнать из своей памяти крики иноверцев, брошенных в огненные ямы, зная, что остальные рыцари плачут от радости и его чувства им невдомек.

В той жизни он погиб при штурме Иерусалима от Горшка с кипящей смолой, брошенного защитниками древ­ней твердыни. Он был рад уйти. Его страшило лишь то, Что в следующий раз он опять вернется солдатом, — но страх притягателен для души. Вновь и вновь погибал он в бою, пока наконец не отчаялся найти свидетельства тому, Что этот мир представляет собой что-либо кроме кладбища, поля смерти. Он поклялся больше никогда не воевать, и, несмотря на неистовство громыхавших подобно гигантским наковальням стихий, все же ощутил умиротворен­ность окружавших его местности и семейства. Должно быть, времена изменились.

- Га-а! — вновь произнес малыш.

- Что такое, мой хороший? — спросила мать.

Она немного покачала его; вид у него был такой,  будто он собирается заплакать.

Майкл поднял голову и посмотрел в ее большие карие глаза. Удивительно,  как сильно он любил ее,  эту свою мать. Но другая его часть не признавала ее, не чувствовала ничего, кроме обычного покоя, сопутствующего душе в ее путешествии. Он прекрасно понимал, что не должен ду­мать о себе как о душе. Он был ребенком на ферме в Южном Иллинойсе.  Благодаря сделке, заключенной им по поводу своей души, он оказался здесь, у этих добрых людей.   Они  полюбят его;  впереди  их  ждет  выкидыш, неурожаи,  депрессия,  которая  поразит отца  в  середине восьмидесятых,   когда   банк   за  долги   лишит  его  права выкупа заложенного имущества. Люди, которым так часто приходится спотыкаться, никогда не упадут окончательно. Видения Майкла угасли, будущее сделалось туманным. Мать усадила его на стульчик и прошла в гостиную, где перед телевизором стоял отец.

—Дорогой, что там такое? — спросила она. Отец не обернулся.

—Черт бы их побрал, — проворчал он. — Пусть они себе воюют сколько хотят, а я туда не поеду.

Под аккомпанемент громовых раскатов на экране мель­кали фигуры израильских коммандос, штурмующих Голландские высоты.

—Но тебя ведь никто и не просит, правда? Иди-ка поешь, пока не остыло.

На экране разорвался снаряд, сея осколки по обезу­мевшему лагерю палестинских беженцев. Лавина танков вкатилась в Газу, стреляя по какой-то невидимой цели на горизонте. Отец выключил телевизор и пошел на кухню. Отодвинув стул, он присел за стол, куда его жена как раз поставила тарелку. Только он собрался благословить свою пищу, как сверкнула молния и от удара грома в шкафчиках зазвенела посуда. До мальчика донеслось шарканье — отец шел на веранду менять перегоревшие пробки. Мать ободряюще хлопнула его по плечу:

—Не бойся, сейчас перестанет быть темно.

Темно?   Смысл  сказанного   был   Майклу  непонятен.

Она что, ничего не видит? Судя по всему, да. Вдоль стен комнаты сплошным кругом стояла дюжина сотканных из света фигур. От них исходило слабое светло-голубое мерцание, а тела их, хотя и прозрачные, были не призрачны­ми, а вполне осязаемыми. Майкл знал их всех. Он посмотрел на них по очереди, и глаза каждого ответили таким же Пристальным взглядом. На этот раз его жизнь будет безопасна. Стражи были с ним. Прежде они никогда не спускались вот так, все вместе, но теперь они сопровождали его. Майкл успокоился, лишь слегка побаиваясь, что их увидит мать.

Наконец-то, после того, как его душа перенесла долгое путешествие, он был в безопасности.

Резкие крики заставили вздрогнуть пустынные скалы, спугнув старую овцу с потомством из их уютного убежи­ща. Сломя голову она заскользила вниз по склону, но, увидев, что за криками не последовало ничего пугающего, притормозила и остановилась.

Шло время. Солнце в медно-желтом небе поднялось уже высоко, а Самир все не возвращался.

Вдруг в зеве пещеры произошло какое-то движение. Появился юноша-незнакомец, закутанный в куфию. Те­перь на нем были обычные поношенные одежды пастуха-бедуина. Оружия при нем не было, словно он ни в чем таком не нуждался. Мягко сбежав по склону, он остано­вился рядом с овцой и взял на руки одного из ее ягнят.

— Стой спокойно, — прошептал он. — Будь умницей.

Столь слабый звук не смог вывести окружающее про­странство из его дремотного покоя. Потухший вулкан не проснулся; небесный купол не раскололся и не упал на землю. По крайней мере здесь пророчества не сбылись. Старая овца успокоилась и заблеяла, ощутив голод.

— Подожди немного, — сказал юноша и отвернул куфию. Стоя посреди пустыни с черным ягненком на руках, он повернулся лицом к свету, став еще прекрасней; он улыбнулся, словно рисуясь перед вот-вот соберущейся публикой.

 

 

 

Глава первая

На дамасской дороге

Ближний Восток, весна 1999 года

Шла вторая неделя апреля, и хотя путеводитель «Лоунли Плэнет» безапелляционно утверждал, что вес­ной температура в Сирийской пустыне умеренная, жара уже была невыносимой.

«Сейчас, должно быть, где-то между девяноста* и пеклом», — недовольно подумал Майкл Олден. И — он знал это по опыту — это были еще цветочки. Он закурил сигарету и оперся на провисшую стенку палатки. Мимо прошли две санитарки, болтая по-арабски. В суете и гаме он не мог их слышать, видел лишь, как двигаются их губы.

— На прививки не сюда, отправьте их в палатку «С», — крикнул он, завидев кучку одетых в черное мест­ных женщин с детьми на руках. Санитарки принялись их отгонять. Освободившееся пространство заполнилось еще большим количеством народа. Майкл осмотрелся, не в силах избавиться от дурного настроения. До него, словно некая адская музыка, доносились плач детей и приглушен­ные стоны. Медицинский пункт был развернут близ того, что некогда представляло собой древнеримский город Пальмиру. Он был укомплектован доставленными сюда Всемирной Организацией Здравоохранения врачами из разных стран, которые пытались оказать хоть какое-то подобие помощи тысячам беженцев, ежегодно проходив­шим через его сетчатые ворота.

Прошлое лето по общему мнению было нестерпимее всех предыдущих.  Майклу оно запомнилось достаточно жарким для того, чтобы расплавилась пластиковая фляга, оставленная на капоте джипа больше чем на десять минут. При условии, конечно, что за это время ее никто не украл бы.   И при условии,  что имелась бы чистая вода,  для которой может понадобиться фляга, а также что никакие бандиты,  террористы или захватчики не перекрыли бы дорогу Дамаск—Алеппо, служившую единственным пу­тем к тому, что в этих местах могло считаться безопас­ностью и порядком.

Майкл приехал на Ближний Восток в 1996 году как подающий надежды хирург, только что закончивший ор­динатуру в Соединенных Штатах, однако подающие на­дежды хирурги были здесь никому не нужны. Операции, даже самые рядовые, были роскошью — толпы людей, ежедневно проходившие у него перед глазами, остро нуж­дались в воде, пище и антибиотиках, а не в пересадке сердца. Он делал для них что мог, но вовсе не то, чему его  учили.   Лишь   получившие   исключительно   тяжелые травмы удостаивались чести быть препровожденными в операционную.   Так  прошло  уже  три  года.   Ему  было тридцать три,  но  временами он чувствовал себя вдвое старше.

ВОЗ была учреждением ООН, уставная цель которо­го заключалась в повышении качества здравоохранения во всем мире. Таковы были декларации. В реальности же ее деятельность сводилась к посильной помощи в случае «чрез­вычайных обстоятельств», длившихся по полсотни лет и вполне способных продлиться еще столько же. В послуж­ном списке этой организации были курдские восстания в Турции. Была распространившаяся чуть ли не по всему миру вражда между мусульманами-шиитами и мусульма­нами-суннитами — последняя вполне могла бы претендо­вать на место в книге рекордов Гиннесса, так как длилась уже больше тысячи лет. Были Бог знает отчего возникшие кровавые беспорядки в Ираке. И в результате каждый такой  конфликт,  сетовал  про  себя  Майкл,  выдавливал беженцев в Сирию — все дороги, как в Рим, вели сюда, и согнанные с насиженных мест толпы шли на запад и юг в поисках призрачного убежища. На каждой границе их тысячами возвращали обратно, но они все шли огромной волной,   которую  не  в  силах  было  обуздать даже  все человеческое милосердие вместе взятое. Но здесь мило­сердие — в лице ООН — занималось безумным чаепи­тием на адском курорте.

Майкл затушил сигарету и вернулся к работе. — Мне  нужен  еще  один  комплект для  наложения швов, — потребовал он. — Проверьте, достаточно ли у нас физраствора, а вы, санитары, имейте в виду: если есть раненые, их в первую очередь.

Последнее прозвучало горькой шуткой. Трое предста­вившихся водителями автобуса пришли в медпункт пеш­ком, буквально разорванные в клочья. Кто-то (надо думать, по политическим соображениям, взлетевшим на воз-    дух вместе с ним самим) взорвал автобус с иракцами,    нелегально   проникшими   в   Сирию.   Погибших  военные   просто-напросто похоронили на месте, а выживших скопом усадили в грузовик и вывезли обратно через границу. Те же, кто пребывал между жизнью и смертью, оказались здесь, хотя забот медпункту хватало и без них.  Майкл    наложил повязку на голову тому,  кто был ранен легче других.   Молодой,  не старше шестнадцати лет,  парень, хныкал.  «Потерпи секунду», — как  можно  непринуж­деннее сказал он ему, заподозрив в «водителе автобуса» одного из террористов. Последнее не вызвало в нем ни злости, ни возмущения — он лишь хладнокровно допустил такую возможность.

Ткань  палатки для  сортировки  пострадавших и так пропускала достаточно света, но то, что брызнуло в нее сквозь открытый полог, было чересчур ярким, чтобы на­зываться солнечным светом. Это было излучение, столь ослепительное, что Майкл готов был услышать сопровождающий его звук — что-нибудь вроде рокота мощного    двигателя или рычания доисторического пустынного льва. Казалось невероятным, что свет может быть такой силы.

Хочу, чтоб все грузы были доставлены вовремя — рассеянно молился Майкл. — Хочу, чтобы в этом году нам хватало воды.

Молитва была напрасной. Он знал уже, что здесь всегда всего будет не хватать. Ни для медицинской миссии ВОЗ, ни для этого сумасшедшего города из домишек-раз­валюх и слепленных из чего попало лачужек, разбросан­ных вокруг палаток медпункта. Если бы не иссушающее пустынное солнце, вонь от экскрементов, мусора и немы­тых тел была бы невыносимой. Но против наполнившей здешний воздух безысходности было бессильно даже оно.

Он закончил перевязывать голову юному террористу, и парень подпрыгнул, пытаясь дотянуться до карманов своей одежды. Майкл невольно отпрянул, закрыв лицо руками. Но парень извлек из кармана вовсе не гранату.

— Спасибо, — пробормотал Майкл, беря замызган­ный апельсин, который протягивал ему застенчиво улыба­ющийся парнишка. Для израильского фрукт был чересчур жалким, чему Майкл даже обрадовался. Ему не хотелось думать, что парнишка взял апельсин у солдата, погибшего при штурме Голанских высот.

«Помни, ты сам захотел приехать сюда». Это до­веденное до автоматизма напоминание стало у Майкла чем-то вроде мантры; он старался взять от нее все то утешение, которое она, уже столь привычная, могла дать.

Он сглотнул, почувствовав на пересохших губах вкус песка. «Следующий!» — крикнул он, перекрывая шум.

Юсеф, молодой араб, прилепившийся к Майклу с самого его приезда и вскоре ставший незаменимым его помощником (за все это время Майкл смог освоить лишь по горстке слов из тех нескольких арабских диалектов, что были здесь в ходу), ввел в палатку следующего пациента.

—Скажи ей,  пусть взбирается на стол,  — сказал Майкл.

Юсеф перевел, но ничего не произошло. Санитар по­жал плечами.

Это была закутанная в чадру женщина из кочевого племени — во время войны в Заливе американцы назы­вали таких «Черными Движущимися Объектами». Из всех частей ее тела Майклу были видны только глаза и рука, прикрывавшая лицо складкой одежды в присутствии незнакомого чужестранца. Но по ее походке было видно, что она находится на поздних сроках беременности.

- Я   не   сделаю   тебе   ничего   плохого,      сказал Майкл. Он подвел ее к передвижному смотровому столу, и она застенчиво и в высшей степени неохотно на него взобралась.

- Вот и славно.

Женщина смотрела в сторону, избегая встречаться с Майклом глазами.

Ее родственники (по крайней мере таковыми они по­казались Майклу) толпились в палатке позади женщи­ны — пыльная, гогочущая масса донельзя любопытных людей, которым напрочь незнакомо было понятие личного пространства. За ними по-прежнему напирала толпа жаж­дущих осмотра.

         Юсеф!  Скажи  им,  чтоб  выстроились  в  очередь снаружи! — Майкл отчаянно пытался подавить сквозившую в его голосе усталость.

Он услышал пронзительную арабскую скороговорку Юсефа, обращавшегося к толпе. Люди роптали и переми­нались с ноги на ногу, не двигаясь с места.

         Акушерку сюда! — отрывисто бросил Майкл.

Из соседней палатки прибежала молодая шведка в униформе; ее выцветшие на солнце волосы были спрятаны под куфию — то ли из уважения к местным обычаям, то ли из-за невозможности вымыть их как следует по причи­не нехватки воды. Звали ее Ингрид, но красавицей она не была*.

         Помоги мне ее осмотреть и скажи Сергею, что мне
скоро может понадобиться рентген.

Глаза Ингрид округлились. Рентгеновский аппарат, как и обслуживавший его техник, славился своим каприз­ным характером. Тем не менее она кивнула и отправилась на склад за перчатками и шприцем. Майкл стал шарить в складках чадры, отыскав наконец руку пациентки. Она была теплой и влажной, пульс частил, как у воробышка. Майкл улыбнулся дежурной улыбкой, в глубине души, однако, пугаясь своих возможных открытий — постоянное недоедание и ужасы войны вряд ли принесли пользу.

нерожденному ребенку этой женщины. До него с трудом дошло, что окружающий шум вдруг усилился.

Внезапный звук выстрела словно расколол воздух. Ин­грид, стоявшая в дверном проеме, отделявшем палатку от склада, завизжала, как начинающая актриса в плохом фильме.

—Ложись! — заорал Майкл, стремительно разворачиваясь. Сквозь толпу родственников пробивался молодой араб.   Его   глаза   были   скрыты   за  темными   очками,   а одежда испачкана до неузнаваемости, но автомат, из которого он только что выстрелил сквозь потолок палатки, блестел свежей  смазкой  и  вообще  выглядел прекрасно ухоженным. Это был АК-47 — самый популярный аксессуар ближневосточной моды. Резким движением парень направил его на Майкла, что-то крича по-арабски и жестикулируя стволом в такт словам.

«А я-то думал, что достаточно разоружить пациентов», — покоряясь судьбе подумал Майкл. Он не испугался — для этого он слишком устал.

Бутул а, бутул да! — сказал он, подыскивая арабские слова из своих скудных запасов. — Прекрати!

Вбежал Юсеф.

—Доктор говорит, чтоб ты прекратил! — зачем-то крикнул он по-английски.  Нелепость этого он,  похоже, осознал одновременно с Майклом. Толпа позади нападавшего,  отпрянувшая было при звуке выстрела,  подалась теперь вперед,  с явным намерением помочь каждой из сторон советом.

Не выпуская из рук бутылочку с диазепамом и дефи­цитный стерильный шприц, Ингрид нерешительно шагну­ла вперед. Араб заколебался, не зная, реагировать ли ему на это появление нового действующего лица или продол­жать оборонять ту, кто, по всей видимости, была его женой. Воспользовавшись заминкой, Юсеф схватил автомат за ствол и рванул его вверх, направляя в потолок. Затем Майкл выхватил оружие из рук нападавшего.

—Ты ее муж? Сюда запрещено входить с оружием! Мамнуа! — крикнул он со всей суровостью, на какую был  способен  в  данный   момент.   Он   передал  автомат Юсефу, поспешившему отойти на безопасное расстояние.

Разъяренный нападавший ничего не слышал. Подбе­жав к жене, он принялся стаскивать ее со стола. Немного поупиравшись, та уступила. Он повернулся к Юсефу, явно требуя обратно свой автомат.

—Скажи ему, что автомат ему вернут возле ворот, — велел Майкл. — Успокойся, Ингрид, кризис миновал.

Муж пациентки что-то сказал, брызгая слюной.

 - Он говорит, что у него есть граната, — упавшим голосом перевел Юсеф. — Он называет вас дьяволом и говорит, что его жена теперь уже никогда не будет прежней. Мне кажется, что он хочет с вами поторговаться.

 - Тогда скажи ему...

 - Доктор! — закричал вбежавший ассистент из хирургической палатки. Его зеленый операционный костюм был забрызган свежей кровью. — Доктор! Вы нам нужны! Сейчас же! — Не дожидаясь ответа, он выбежал.

Майкл рванул за ним, срывая с себя на бегу белую куртку. Он не слышал, как подъехал медпунктовский грузовик. И что случилось с несчастной молодой мамой, он так и не узнал.

Бактерицидные лампы бросали на стол зеленоватый отсвет и мигали всякий раз, когда кто-нибудь в городе включал тостер. Майкл наклонился над столом, не видя ничего кроме открытого пространства, ограниченного хирургичес­кими простынями. Тело, лежавшее на столе, казалось маленьким, чем-то вроде костлявой куклы. С того момен­та, когда Майкл в последний раз интересовался временем, прошел целый час. Операция была настолько сложной, что он не чувствовал даже жары, которую вентиляторы, дре­безжавшие у него под ногами, лишь усугубляли.

— Держите-ка этот ранорасширитель наготове.

Одна из сестер, арабка-христианка, протянула руку и взяла инструмент. Пациентка, маленькая курдская девоч­ка, по дороге в школу была буквально изрешечена шрап­нелью всех возможных видов; рядом с Майклом его на­чальник, русский хирург Николай, оперировал ее сестру, которая, услышав взрыв, накрыла семилетнюю малышку своим телом. В сирийских школах можно многому на­учиться.

Брюшная полость была набита тампонами, но, когда Майкл вставлял туда очередной, тот почти сразу наполнялся кровью.

Давление еще держится? — спросил он, взглянув на анестезиолога-египтянина Умара. Тот покачал головой. Запасы крови для переливания подходили к концу.

  Ну что, вольем еще две единицы?

  Я этого не слышал, — отозвался Николай.

  Хорошо, — твердо сказал Майкл. Расход крови в медпункте строго регламентировался.

Николай был достаточно хорошим торакальным хирур­гом, чтобы, не прерывая своей работы, изредка погляды­вать на то, что делает Майкл. Обе операции были из разряда безнадежных. Майкл с ненавистью посмотрел на последний пропитавшийся кровью тампон.

  Нужно забраться глубже, — пробормотал он. — Кровотечение где-то там внутри, куда мы не добрались.

  Эта печень годится уже разве что на корм собакам, — без всякого выражения произнес Умар.

Майкл пропустил его слова мимо ушей, погрузил руку глубже в направлении тазового пояса — и нашел это.

  Господи Иисусе! — сказал он.

  Что там? — Николай  поднял  голову,  его глаза сузились. — Ну-ка, рассказывай.

Рука Майкла наткнулась на кусок металла, — то ли гвоздь, упакованный внутрь бомбы, то ли осколок ее оболочки — и вдруг из-под его пальцев струей полилась кровь.

         Брюшная аорта вот-вот лопнет, — сказал он. Умар покачал головой; Николай не проронил ни слова. — Ну же, ну, — пробормотал Майкл, ни к кому не обращаясь.

Наконец он нащупал сосуд и крепко сжал пальцы. Поток крови остановился.

         Слушай, Николай, сделай одолжение, подойди сюда, — сказал он.

Русский, не взглянув на него, покачал головой.

  Черт   побери,   я   удерживаю   главное   кровотечение! — закричал Майкл.

  Чего ты от меня хочешь?

Он впервые взглянул на лицо девочки. Умар снял с нее маску; она была прекрасна, этот спящий черноволосый херувимчик. Боковым зрением Майкл увидел, как две медсестры отходят от стола.

         Эй, это еще не все! — сердито воскликнул он. — Давайте кетгут и четвертый номер...

Вдруг он чуть не подпрыгнул, почувствовав руку на своем плече. Это был Николай.

  О, хорошо, что ты подошел, — сказал Майкл. — Подержишь зажим, ладно?

  Отпусти ее, — мягко сказал Николай.

Майкл покачал головой.

  Ни за что. Этот ребенок мой.

  Уже нет.

Сердцебиение глухим стуком отдавалось у Майкла в ушах. Он выдохнул, вдруг поняв, что все это время стоял, затаив дыхание. Затем он медленно разжал пальцы. Из сосуда, булькнув, вытекла струйка крови. Девочка лежала, вытянув руку за край стола — рука была бледной, как штукатурка. Майкл со свистом выпустил воздух из легких и отошел от стола.

         Погодите, — сказал он сестрам, собравшимся уже закрыть девочке лицо. Он подобрал руку девочки, плотно подоткнув ее краем простыни, затем наклонил голову. Это был вполне естественный жест, хотя ему никогда прежде не случалось так делать. Почему же он решил сделать это сейчас? Его разум не задал этого вопроса, но миг спустя он взглянул вверх и увидел рядом со своим лицом какие-то неясные очертания. Это было похоже на мелькнувшую в воздухе  тень  или  марево,   как  над  разогретым  летним асфальтом, только гораздо менее отчетливое и совершенно холодное. Если бы Майкл не открыл глаза, то решил бы, что мимо него пронеслось слабое дуновение ветерка.

«Боже мой, ведь это ее душа!» Майкл не помнил впоследствии, действительно ли у него в голове пронеслись эти слова, или же он просто в результате некоей моментальной вспышки осознал, что это было такое. Осознание продлилось лишь один миг — и исчезло. Облачко истаяло и сделалось еще менее осязаемым.

  Доктор? — Сестры были в замешательстве, Николаи отвернулся. Они явно не видели ничего, кроме коллеги, погрузившегося в свои мысли, и смущенно пытались изображать вежливость.

  Ладно, ребята, здесь уже все. Давайте работать со второй.

Персонал вернулся к работе. Майкл оглянулся, но облачка уже не было видно.

***

Нетвердой походкой Майкл вышел из операционной па­латки. Было два часа пополудни, и снаружи было такое же пекло, как внутри, но из-за внезапного приступа удушья он просто вынужден был выйти наружу. Прилив адреналина, позволявший ему не расклеиваться, прошел, и теперь он чувствовал себя изнеможенным. Душевая была только одна, на другом конце лагеря, возле акушерской палатки. Майкл направился туда.

Сестра девочки тоже умерла. Другим пациентам, мень­ше пострадавшим от взрыва бомбы, удалось помочь, и их отправили в больницу. Не отдавая себе в этом отчета, Майкл машинально потирал ладони, будто бы моя руки, хотя ладони, защищенные хирургическими перчатками, были чистыми, — а вот все остальное было забрызгано кровью, которая, казалось, висела во влажной и душной атмосфере палатки красноватым туманом.

  Майкл? — Николай подошел к нему сзади. Русский хирург стянул с себя зеленую операционную блузу, надев ее на голову от солнца. — Извини, что втянул тебя в это: их следовало бы отправить в хороший госпиталь, в Дамаск.

  Да ладно, — Майкл продолжал идти, не будучи расположен к беседе, но Николай не отставал.

  Послушай,  я тут посмотрел твое личное дело и обнаружил, что ты не воспользовался последней возможностью взять краткосрочный отпуск.

  Да, я упустил пару таких шансов. Тебе вовсе незачем говорить обиняками.

   Хорошо, но ты можешь сказать мне, зачем тебе это? Здесь ведь не то место, где можно получить медаль Альберта Швейцера. Мы ведь всего лишь затыкаем дыры, да ты и сам это прекрасно знаешь. Делаем кое-какие прививки, и я не уверен, что местные князьки и знахари нас за это не проклинают. Через восемнадцать месяцев весь этот медпункт соберет манатки, и мы отсюда уберемся.

Майкл повернул влево, направляясь к своему жилищу. Слушая Николая, он почувствовал, что слишком устал для того, чтобы мыться, вначале ему хотелось хоть немного выспаться.

Послушай, Николай, по-моему, в тебе сейчас говорит администратор. Мне незачем отсюда уезжать, а если вдруг понадобится, я тебе скажу.

Ответ вышел грубее, чем Майклу того хотелось, но Николай выглядел невозмутимым. Он кивнул и направил­ся в другую сторону, к душевой. За спиной Майкл услы­шал его голос: «Помни, ты сам захотел быть здесь». Фраза прозвучала мрачной шуткой.

Но вместе с тем начальник в присущей ему манере ставил Майкла в известность, что в следующий раз ему будет приказано взять отпуск. Майкл добрался до своей палатки, откинул полог, и в лицо ему дохнуло прохладой. Благодаря переносному итальянскому кондиционеру, единственной его отраде, воздух в жилище был мало-мальски терпимым. Майкл повалился на металлическую ар­мейскую койку и задремал. Нервное возбуждение все еще бродило в нем; он почувствовал, что дошел до той стадии, когда рассудку требуется время, чтобы расслабиться и позволить себе отдых. Странное явление, которому ему случилось быть свидетелем в операционной, все еще вла­дело его мыслями. Он отогнал его, не желая больше видеть подобного.

Майкл вскочил и подошел к стоявшей в углу лохани. Ополоснув лицо холодной водой, он запустил пальцы в свои длинные каштановые волосы и посмотрел в зеркало. Лицо, выглянувшее в ответ, было ему знакомо: оно не принадлежало ни чужаку, ни его, Майкла, затравленному двойнику, ни человеку, состарившемуся раньше времени. Но оно было не из тех, что могут многое рассказать о своем хозяине. На нем не были видны следы сотен ночных дежурств в пункте экстренной помощи филадельфийского гетто, где ему постоянно приходилось иметь дело с каким-нибудь четырнадцатилетним «пострадавшим от огне­стрельного ранения» (казенный термин, не отражающий и малой толики эмоций, вызываемых видом этих несчаст­ных), которому такие же четырнадцатилетние разворотили грудь пулями. Подобные эпизоды просто-напросто впле­лись в ткань его хирургической практики, укрепив ее и подготовив к суровой действительности. Но за его лицом стояло нечто еще, словно скрытое за густой пеленой. И этого Майкл не мог объяснить даже самому себе.

Он бросил все это. Для тех, кто знал его в Штатах, он был еще одним лезущим из кожи вон болезненно-са­молюбивым ординатором, — иными словами, точной ко­пией их самих, — стремящимся обменять годы медицин­ской практики на возможность взобраться на верхушку лестницы, где его ждали деньги, репутация специалиста и восторженное внимание стоящей внизу лестницы молоде­жи. Поэтому, когда пришел запрос из ВОЗ — а никто не знал даже того, что он предлагал туда свою кандида­туру, — и Майкл отверг все другие предложения, по крайней мере несколько человек удивились. Но через месяц с этим свыклись и они; в конце концов, если Майклу вздумалось соскочить с подножки готового отпра­виться поезда — это его личное дело.

Удивительней всего было то, что он и сам не мог разобраться в своих мотивах. У него не было тайных, сокровенных причин отправляться в ту часть света, где его ждала честь быть ненавидимым теми странами, которым он помогал, и игнорируемым всеми прочими. Непосред­ственно перед отправкой на Ближний Восток он порвал со своей девушкой, американской китаянкой-интерном, чьи родители эмигрировали из Шанхая. Лю стала разыгры­вать смертельно обиженную, претендовала на роль невес­ты или чего-то подобного, хотя у Майкла не было ни тени сомнения, что, имейся хоть малейшие признаки того, что дело у них идет к браку, ее семейство приложило бы все усилия, чтобы она не вышла замуж за чужака.

Но двигал им не разрыв отношений и не недавняя смерть матери, еще во время их жизни на Среднем Западе оставившей отца (и, похоже, начавшей пить). В реальнос­ти проблема, стоило копнуть поглубже, представляла со­бой переплетение самых различных проблем, неразрешен­ных вопросов, невыясненных идеалов, дилемм — этакий древний могильник, который носит в себе каждый, но раскапывать решаются лишь немногие. Майкл Олден как бы состоял из давно забытых образов, моментальных снимков его души, которые ему самому не слишком хоте­лось рассматривать. Но порой эти образы из мрака былого вдруг решали сами взглянуть на него: особенно часто его сны бывали переполнены паломниками и святыми пусты­ни. Он бывал свидетелем чудес, настолько же экзотичных и удивительных, насколько невыразительной и суровой была Сирийская равнина. Лазарь, прикрывающий глаза от солнца, в ужасе выйдя из гроба. Купол Скалы, где кры­латый конь Мухаммада оставил свой след, возносясь в небо с Пророком на спине. Юный равви Иисус, сорок дней не допускающий к себе дьявола, сулящего ему вла­дычество над миром. (Менее сильный духом спустя сорок минут дал бы себя уговорить за мех чистой воды.) То, что дешевые раскрашенные гравюры из учебников воскресной школы могут столько времени жить в человеке, — вещь неправдоподобная, но в сознании Майкла они запечатле­лись с самого детства. Он видел одетого в звериные шкуры Иоанна Крестителя, питающегося акридами и диким медом. И хотя давным-давно стерся из его памяти тот младенец, что помнил коленопреклонение у реки Иордан в первом Крестовом походе, другие образы, похоже, шаг за шагом подводили Майкла к его тайне.

«В каждом грешнике таится ожидающий своего рож­дения святой, — говорила ему его бабка-католичка, — но в каждом святом таится грешник, надеющийся, что Бог не разгадает его тайны. Так что будь осторожен». Это было одно из тех безжалостных поучений, которые часто слы­шат дети на далеких фермах, где Библию читают не просто ради спасения души, а как пособие по выживанию в тех случаях, когда урожай сои гибнет от засухи или куры мрут от болезни.

Майкл получил свою долю страха и покаяния. Но, хотя он и не помнил этого теперь, в то время он был странным образом одержим верой. Он забирался на чердак, отряхи­вал от пыли книги, валявшиеся там с нелегких времен прежнего фермера Олдена, который положил жизнь на то, чтобы превратить шестьдесят акров камней и леса в хлеб­ную ниву. В этих книгах он находил леденящие кровь рассказы о житиях святых — поджариваемых на желез­ных решетках, пронзенных насквозь, освежеванных, рас­терзанных львами, разрубленных на части, распятых муж­чинах — и женщинах, претерпевавших ту же участь, если только они сами не вырывали себе глаза или не успевали броситься на меч.

Воображение вкупе с подобным чтением породило в нем какую-то странность. В течение двух лет, когда его Мать была по горло занята еще двумя появившимися один за другим детьми, Майкл проводил каждый день со своей бабкой-католичкой, которая, будучи свободна от такого рода забот, приняла его странность как одну из немногих вполне понятных ей вещей. Так у них образовалась их маленькая секта; они подолгу молились и пели гимны, пока бабка перебирала бобы на кухонном столе. Она недолюб­ливала гордыню чопорных завсегдатаев церкви — такова была ее собственная форма гордыни. Майкл внимательно прислушивался к ее словам. Спустя какое-то время он вышел из поля ее тяготения, вернулся в школу и семью, но, по большому счету, та печаль, которой оказалась отмечена вся его жизнь, началась именно тогда.

Медицина в конце концов направила его подозритель­ное религиозное усердие в вещественное русло — и тем самым почти полностью подавила его дух. Несправедли­вость смерти произвела на него впечатление более сильное, чем то, что обычно почитается здоровым. Бывало, он часами просиживал на месте, терзаемый угрызениями со­вести и приступами отчаяния и неверия в свои силы. Его дядя, сорокалетний ветеран сельской практики, пробивший себе дорогу в голодные годы тем, что принял на этот свет не меньше жеребят и телят, чем детей, считался крупным авторитетом в своей области. «Доктора, Майк, бывают двух типов. Одни лечат десятерых пациентов и выхажи­вают девятерых. И когда они оглядываются назад, то помнят лишь о девяти спасенных. Другие тоже лечат десятерых и выхаживают девятерых. Но они помнят впо­следствии лишь о том единственном, которого спасти не смогли. Что до меня, то я знаю, к какому типу отношусь. А вот ты, когда отправишься на медицинский факультет и станешь тратить время на возню с драгоценными трупа­ми, присмотрись к себе пристальней».

Майкл был уверен, что последовал этому совету, и ни разу не дал повода вернуться к этой теме. Его дядя, выкуривавший в день по три пачки и гордившийся этим («Хочешь верь, хочешь нет, но в медицинской школе нам рассказывали, что табак бывает полезен при туберкуле­зе»), умер от рака легких, когда Майкл еще учился в колледже. Так что Майкл на десять лет с головой ушел в медицинские штудии, а когда учеба подошла к концу, от меланхолии, гонимых святых и мальчика, которому мере­щились светящиеся стражи, выстроившиеся вокруг его кроватки, не осталось и следа. В первый год своей учебы он больше напоминал послушника; после выпуска же он твердо знал, что врачи читают не Библию, а истории болезни. Как заметил ему за полночной чашкой скверного кофе один скучающий ординатор: «Нельзя служить нес­кольким богам одновременно. И нет ничего постыдного в том, чтобы выбрать такого, который платит».

Майкл хмуро взглянул на свое отражение. Он плеснул еще воды на шею, после чего повалился на койку, пред­принимая вторую попытку уснуть.

Спустя четыре часа он проснулся, сразу и не сообразив, что вообще спал. Почувствовав себя немного отдохнувшим, он встал и направился в душевую. Между палатками врачей шла длинная пыльная аллея. Майкл двинулся по ней. Вдалеке виднелся бледный столб дорожной пыли, повисший над скалистой пустыней. Инстинкт, выработав­шийся за годы пребывания в зоне необъявленной войны, побудил Майкла быстро перебрать в уме возможных гос­тей. Это могла быть опоздавшая на четверо суток колонна снабжения. Никого другого они не ждали. Как правило, их клиентура добиралась пешком; грузовики были только у военных.

Майкл непроизвольно расправил плечи. Будучи стар­шим ребенком в семье, именно он всегда заглядывал под кровать, прогоняя затаившихся там чудовищ. Он до сих пор инстинктивно пользовался этим способом, чтобы ото­гнать кошмары. Противостоять им. Видеть их тем, что они есть на самом деле.

На сей раз они оказались друзьями. Когда Майкл достиг въездных ворот медпункта, ооновские солдаты устанавливали ограждение; на бортах и крышах грузови­ков были видны большие эмблемы Красного Креста — пусть слабая, но защита. Успокоившись, Майкл двинулся своей дорогой, скребя затылок и думая о том, что раз уж колонна наконец добралась, их, того и гляди, ждет чистая форма, а то и возможность иной раз пропустить по чашеч­ке турецкого кофе. Бывшие среди членов миссии арабы потягивали крепчайший черный чай, который Майклу ка­зался отравой. Он никогда не думал, что положенная норма растворимого кофе может оказаться для него недостаточной, однако некогда сделанный запас уже месяц как иссяк, и восполнить его не было возможности.

Хили баалак!

Он уже дошел до конца основного лагеря, когда за его спиной раздался этот женский голос, требовавший на грубом арабском, чтобы грузчики были осторожны.

Нет, нет, нет! — кричала она. — Стойте!  Поставьте это там, где я вам сказала. Allez* , вот так! С' еst bоп**. Черт побери! Не останавливайтесь! Аллах с вами!

Услышав эту причудливую смесь языков, Майкл по­вернул обратно. Рядом с головной машиной, опершись ногой на бампер, стояла женщина-водитель и на жаргоне погонщиков верблюдов руководила разгружавшими маши­ны, попутно отгоняя беженцев, которые вертелись вокруг, норовя стащить что-нибудь из драгоценного груза. Ее светлые волосы покрывал белый платок, а на глазах были фирменные солнцезащитные очки. В остальном же ее одежда, от покрытых толстым слоем пыли сапог до охот­ничьей куртки цвета хаки, была словно у члена экспедиции к копям царя Соломона.

Сьюзен! — закричал Майкл, бегом возвращаясь к тому месту, где стояли грузовики. Женщина махнула рукой, но поток ее ругательств слегка ослаб.

Сьюзен Мак-Кэффри была, как и он, из Америки. Кроме того, она была главным полевым администратором лагерей оказания помощи всего Леванта. Она отвечала за шесть лагерей беженцев, разбросанных по пустыне на площади в тысячу квадратных миль, осуществляя связь с региональной штаб-квартирой ВОЗ в Александрии и за­ботясь о своевременной и беспошлинной доставке грузов, без которых невозможно было бы делать то немногое, что было в их силах. Она, что называется, собаку съела на здешних реалиях — в этих краях она пробыла даже доль­ше, чем Майкл, и каждый день совершала чудеса доставания при помощи такта, интриг, а то и явной лжи.

И все были уверены, что в данный момент она сиднем сидит в своем комфортабельном дамасском офисе.

Что ты здесь делаешь? — спросил Майкл.

Она обернулась и сняла очки, чтобы взглянуть на него. Ее взгляд красноречиво напомнил ему, почему арабы де­лают защищающий от дьявола жест при виде голубогла­зых иностранцев.

Я так понимаю, ты предпочел бы, чтоб я сидела дома? — спросила она. — В чем дело? Или ты думаешь, что блондинка не способна совладать с рычагом переключения передач?

Она сняла платок и встряхнула головой. Квадрат бе­лого шелка был прозрачен от пота. Пожав плечами, Сьюзен повязала его вокруг шеи. Такое нарочитое прене­брежение обычаями здешних мест показало Майклу, как сильно она раздражена.

Если уж тебе не сиделось на месте, ты должна была хотя бы предупредить нас или запросить вооруженное сопровождение. Здесь слишком опасно, — сказал он невпопад и увидел, как губы Сьюзен вытягиваются в сердитую тонкую линию. «Разумеется, здесь опасно, — говорило презрительное выражение ее лица. — Здесь нигде нет и никогда не было ни одного безопасного квадратного дюйма. И что?».

  Только не говори, что ты не хотел, чтобы я это делала, — почти прорычала она.  — Я  потратила  две недели, добывая разрешение на этот транспорт, и мне как-то не хотелось, чтобы он растворился в воздухе, как в прошлый раз.

  А где этот твой египтянин, который спит в обнимку со своим «узи»? — Майкл обратил внимание, что в грузовике кроме нее не было никого, даже привычных юношей с полуавтоматическими винтовками в кузове.

  В этот раз у него не вышло, — на ходу бросила Сьюзен, отгоняя шустрых мальчишек, норовивших подобраться к колонне сзади. — Эй, вы, ну-ка, брысь отсюда!

Майкл начал выходить из себя.

  Не ты устанавливала здешние правила, не тебе и нарушать их, когда вздумается. Доставка такого груза без вооруженной охраны противоречит им, и тебе это известно. Ты рискуешь всем, чем только можно, и ей-Богу, чего нам только не хватало, так это...

  С каких это пор вы, мой полковник, стали здесь командиром? — запальчиво перебила она. — Тебе что, не нужно было все это барахло? И не вини меня в том, что список оказался слегка урезанным. Времена нынче, видишь ли, трудные.

Она вела себя демонстративно-вызывающе, но Майкл рассмотрел-таки в ее глазах нечто, скрываемое за этой маской, и Сьюзен отвела взгляд.

На вас напали по дороге, да? — спросил Майкл. Вопреки его желанию слова прозвучали обвинением. — Твою охрану, надо думать, перебили, или же эти ублюдки разбежались, бросив тебя на произвол судьбы?

Сьюзен была впечатлена.

  Ну, скажем так, мои парни пережили внутренний конфликт интересов и предпочли заблаговременно ретироваться.

  Господи! — взорвался Майкл. — Чему ты радуешься? Тебя ведь считают важной птицей, сама знаешь. Как тебе удалось избежать пластиковой бомбы на завтрак?

Сьюзен отступила от грузовика и устало улыбнулась.  — Не знала я, что тебя это так волнует.  — Сьюзен!

                                    Да ладно, шеф. Как для засады, все было достаточно мирно. Они не хотели никого убивать — думаю, это с самого начала была просто чья-то мелкая самодеятельность. Ну и, само собой, никакая важная птица их не интересовала. Так что я сунула им немного денег, ящик больничной  одежды,   сотню  шоколадных  батончиков  и огромное количество белого порошка, отдаленно напоминающего кокаин, — это, случайно, не для вашего котла заказали столько кукурузного крахмала? Кое-кто, небось, гуляет сейчас от души.

Майкл подумал, что тот, кто выкидывает коленца на пороховой бочке, рискует в скором времени сплясать свой последний танец, однако он вынужден был признать, что выпавшее на ее долю испытание Сьюзен прошла лучше, чем смог бы кто-либо из гражданских — да и лучше многих военных.

«Мне ты можешь сказать, насколько это тебя испуга­ло», — хотел сказать Майкл, но как раз этого он не мог себе позволить. Это было не в правилах их игры. Они со Сьюзен были слишком похожи, оба без лишних вопросов взваливали груз себе на плечи просто потому, что кто-то должен был это сделать. Но ее ноша была большей, чем когда-либо могла оказаться у него, — Сьюзен была жен­щиной в мужском мире интернациональной помощи, да к тому же ей приходилось иметь дело с препятствиями, которые ислам ставил на пути западной женщины с того самого момента, как она была назначена на этот пост. Майкл успел достаточно хорошо узнать ее, чтобы не сомневаться, что в мире нет ничего такого, что заставило бы ее отступить. А вот разозлить ее было можно, что частенько и происходило. Ярость Сьюзен Мак-Кэффри была для нее одновременно мечом и щитом в ее каждо­дневных битвах, и Майкл научился отдавать этому должное.

— Тебе незачем здесь торчать. Хочешь, идем в ку­хонную палатку? Я мог бы организовать пару стульев в мясном холодильнике, — сказал он.

Это было своего рода предложение заключить мир, и они оба это знали. Раздражение по поводу методов Сьюзен давно переросло у Майкла в странную смесь зависти и любви.

Звучит заманчиво, — улыбнулась Сьюзен. Белесая пустынная пыль прорисовывала все мельчайшие морщинки  на  ее лице;   Сьюзен  провела ладонью по лбу, вытирая грязную полосу. — Ну, я готова. Турецкий кофе оказался в единственном месте на четыреста миль вокруг.

В руках у нее оказался серебристый термос.

Сварен только сегодня утром,  в четыре часа,  в « Сирийском Гранд - отеле ».

Я люблю тебя, — с жаром произнес Майкл.

Сьюзен   непринужденно-торжествующе   рассмеялась,

отчего Майклу показалось, что по его коже провели жесткой щеткой.

Почему бы нам не пойти к тебе в палатку — я показала бы тебе, что я еще привезла?

Майкл делил палатку с другими членами миссии, которые обычно появлялись там когда угодно. Но в этот час все они предпочли находиться в местах, более располагающих к употреблению спиртного. Майкл машинально дернул выключатель единственной лампы. Палатку наполнил мер­цающий желтый свет, свидетельствующий о том, что спи­санный армейский генератор миссии все еще работает. Сьюзен отвернула крышку термоса и до краев наполнила ее кофе. От его аромата у Майкла потекли слюнки. Он взял чашку и по ординаторской привычке с обескуражи­вающей легкостью выпил содержимое одним глотком, не­взирая на температуру, после чего протянул чашку за новой порцией. Сьюзен тут же наполнила ее, завинтила термос и поставила его на шаткий карточный столик, стоявший посреди палатки.

  Ну что, рискнем заработать переохлаждение? — предложила Сьюзен. Она включила маленький кондиционер на полную мощность, и тот нехотя принялся гнать воздух.

  Ты ведь заслужил провести пару дней в большом городе, — сказала Сьюзен, изучая лицо Майкла. — Можешь поехать с нами, мы отправляемся завтра утром.

Утро для нее означало за час до рассвета, так что для утреннего обхода у него не осталось бы никакой возмож­ности.

У нас не хватает людей, — сказал Майкл. — На сегодня у меня намечена добрая дюжина процедур.  И вообще работы куча.

Кофеин пробудил в нем некую часть его существа, которая незаметно для него впала было в оцепенение, и это вызвало у него иллюзию прилива сил. Было удиви­тельно, что какая-то несчастная молекула способна пре­вратить пытку в удовольствие, будто бы растворив в чашке кофе всю душевную боль.

Вам всегда не хватает людей, — резко ответила Сьюзен. — Майкл, я тебе уже сто раз говорила: не стоит рассчитывать Бог весть на что, — продолжила она, смягчившись. — Мы никого здесь не спасаем. Здесь всегда найдется масса бедных и страждущих, способных разбить твое сердце — или сначала голову.

— Господи, и что только эти люди обо мне не напридумывают!

— Не эти люди, а я, — ответила она, явно раскусив его попытку уклониться от разговора. — Ты пытаешься превратить эту работу в большее, чем она есть. Милый, и что же в ней такого особенного? Да ничего. Мир есть то, что он есть, и мы играем в свои игры, пока не опустится занавес. — Она взяла у него из рук пустую чашку и поставила ее на стол. — Уж прости мне эту смешанную метафору.

Она толкнула Майкла, отчего тот сел на койку, и, опустившись на колени, принялась расстегивать его задубевшую от пота и крови рубашку. Не успела она закончить, как он повалился и моментально уснул.

Его сон был невероятно схож с реальностью, как будто он просто только что присоединился к тому, что давно уже происходило и без его участия. Местность была до боли знакомой, он бывал в этой географической точке в часы своего беспомощно-бессознательного состояния. Вокруг все тонуло в пламени, грохоте бомбовых разрывов, воплях отчаявшихся жертв. Все войны, когда-либо им виденные, слились в одну: старые кинохроники и телепередачи из детства, иссиня-черные фотографии в книгах по истории, кадры выпусков «Си-эн-эн», снятые из-за его плеча в госпиталях горячих точек.

Это была последняя война из всех, которым было суждено случиться, Армагеддон, Апокалипсис, Гибель Богов, Конец Времен, последняя из войн, в которых суждено было участвовать человеку.

И она длилась вечность.

Майкл не рассказывал никому об этих своих снах — даже Сьюзен, которой он рассказывал почти все. Дурные сны были здесь у каждого. Вокруг было столько страда­ния, что им пропитался бы даже полный идиот; оно напоминало о себе во сне, подобно невыполненному обе­щанию, и Майкл становился жадным и эгоистичным, прося для себя хоть какого-то снисхождения. Хуже всего было то, что его сны выглядели неким запутанным пророчеством, этаким киноанонсом грядущих событий. Подобно какому-то страннику былых времен, он был поражен отк­рывшимся в этих видениях многолюдьем глухой пустыни.

С течением времени у Майкла понемногу окрепла уверенность, что эти видения были чем-то большим, чем реакция его души на стресс. В его представлении они приобрели характер своего рода объективной реальности. Конец Времен был сейчас, в каждое из мгновений его сна. Но как раз в это-то ему хотелось верить меньше всего, поскольку голос, слышанный им в видениях, обещал ему, что он сыграет свою роль, прежде чем все придет к печальному финалу.

Кульминация каждого из снов была одной и той же.

Посреди разрушений перед ним вдруг возникал висящий в воздухе меч, пронзающий огромный черный камень. Сменяющие друг друга картины обреченных крестовых походов проносились у него в голове подобно осенним листьям — падающий с небес громадный железный крест, затем оружие, закаленное в крови рабов и мучеников, столь могущественное, что стало уже легендой, парадиг­мой чести и священной смерти. Символ превращался в символизируемую им вещь, и мерцающий клинок, возник­ший из солнечного пламени, становился воплощением са­мой силы искушения. Он манил его: «Взявший меня навеки будет Царем Царей...»

Нет. Даже в снах, когда те, кому он хотел помочь, обращались в пепел прежде, чем он успевал до них дотро­нуться, Майкл не мыслил себя в роли воителя. Он не хотел своей рукой претворять в жизнь какое-нибудь горя­чечное пророчество. Чтобы выжить, нужно было про­снуться. Сейчас же. Перебарывая самого себя, Майкл стал пытаться выбраться...

И опустилась тьма.

Майкл сел, подслеповато моргая и прислушиваясь к разбудившему его звуку. Он протянул руку к Сьюзен, зная, что уже поздно и она наверняка ушла. Странно, но за все это время в палатку никто не вернулся. Лицо его покрылось маслянисто-глянцевой испариной, а тонкая куцая простыня прилипла к телу, будто ее перед тем окунули в воду.

В палатке кто-то был.

Незнакомец не был одет ни в униформу членов миссии, ни в лохмотья, обычные для наводнивших лагерь бежен­цев. Его бедуинское одеяние сияло белизной, а черная бородка была аккуратно подстрижена. Его можно было бы назвать красавцем, если бы не орлиный взгляд, из-за которого лицо его словно воплощало холодную бесчеловеч­ность пустыни.

Кто ты? — подозрительно спросил Майкл.

Молодой человек приблизился. Его бледно-оливковая кожа, казалось, светилась, а глаза были непроницаемыми, словно чернота ночного неба.

  Я пришел исцелить мир от его греха, — ответил он на чистом, без малейшего акцента, английском.

  Что? — озадаченно переспросил Майкл. — Послушай, если ты болен, я...

  Господь призывает детей Своих на битву, — сказал молодой человек.

Его пророческие слова удивительно соответствовали духу видений Майкла. Он рывком сел на край койки, хватая пришельца за руку.

Мне  кажется,   вы  с  Господом  ошиблись  палаткой, — решительно сказал он.

Мир поглотила яркая вспышка.

Майкл лежал на спине; свет слепил его. Он безуспешно попытался нашарить выключатель и вдруг понял, что кто-то  светит  ему  в  глаза  карманным  фонариком.   Юный пророк ему приснился.

- Что такое? — проговорил он заплетающимся языком, борясь со сном и горьким вкусом кофе во рту. Странный финал сновидения улетучивался из его созна­ния, как мираж.

Скорее,    доктор,          возбужденно      произнес Юсеф. — «Халан!» Сейчас же!

Майкл скользнул в хаки и теннисную рубашку, сунул босые ноги в кроссовки и натянул свою белую куртку. Следуя сквозь утреннюю мглу в полушаге за Юсефом, он пытался нащупать в кармане стетоскоп. Интересно, кото­рый час? Где все остальные?

Юсеф привел Майкла к воротам лагеря. За забором сгрудились местные жители, взгляды которых были на­правлены куда-то в гущу образовавшейся толпы. Сопро­вождаемый равнодушными взглядами охраны, Майкл пе­ребрался через барьер и протолкался в середину.

Вы что, пришли просто здесь постоять? — крикнул он.

Пробравшись в центр, он увидел лежащего на земле мужчину, вероятно, местного крестьянина. Он был без обуви и головного убора. Его рубаха и брюки свисали клочьями, как бывает, когда ткань подвергается воздействию мощной тепловой и лучевой вспышки.

Юсеф! — позвал Майкл. — Носилки, быстро!

Запах гари Майкл почувствовал даже оттуда, где сто­ял, отчего приступ тошноты буквально сжал его желудок в комок. «Только не ядерный взрыв. Только не здесь. Господи, если ты есть...»

Юсеф, постой! Давай сюда Ингрид или кого-нибудь еще, — крикнул Майкл. — Пусть захватит раствор Рингера и немного морфия — ну, и носилки.

Не оглянувшись посмотреть, как Юсеф выполнил ко­манду, Майкл опустился на колени рядом с мужчиной.

Когда-то его волосы были черными — несколько пря­дей и сейчас прилипли к покрытому волдырями и гнояще­муся черепу. Остальные волосы выпали, оставив желтова­тые кровоточащие лоскуты открытого скальпа. Большая часть незащищенной одеждой кожи мужчины была корич­невато-черной, как показалось Майклу, темней своего обычного цвета. Майкл попробовал подыскать подходящее арабское словцо, чтобы заставить толпу отступить, но так и не смог. Где же Юсеф? Что он там делает так долго?

Незнакомец умирал. Майклу была знакома эта всепо­глощающая надежда на облегчение. Но ради живых он должен был узнать причину.

Исмак ай? Как тебя зовут?

Мужчина открыл глаза, чтобы ответить. Его язык был таким черным, будто он пил чернила, и Майкл испытал подленькое чувство облегчения. Этот симптом не входил в число известных ему свидетельств лучевой болезни. Незнакомца убивало что-то другое. Слава тебе, Господи».

Майкл покачивал мужчину на руках. Он повиновался инстинкту, побуждавшему его облегчить страдания умира­ющего, когда больше сделать ничего нельзя. Мужчина изо всех сил пытался заговорить, отчего его язык вывалился изо рта, а глаза округлились. Они были мертвенно-блед­ными от бельм, но Майкл готов был поклясться, что еще час назад мужчина мог видеть — иначе как бы он добрал­ся до медпункта? Наконец он заговорил, с трудом, осто­рожно выговаривая гортанные арабские слова.

   Что он говорит? Здесь кто-нибудь говорит по-английски? — в отчаянии принялся допытываться Майкл.

   Он говорит, что на него легло проклятие, — сказал Юсеф, опускаясь на корточки позади Майкла и суя ему в ладонь пластиковую флягу. — Весь его народ проклят духом разрушения, он один уцелел.

Майкл поднес флягу к черному рту незнакомца и осторожно наклонил. Тот жадно припал к воде, затем повалился без сил. Майкл ощущал его агонические попыт­ки дышать, словно свои собственные.

Юсеф, быстро. Мне нужо знать, откуда он.

Он ненавидел самого себя за то, что приходилось тревожить этого человека в последние минуты его жизни, но симптомы не соответствовали ни одной из известных Майклу болезней. И если в этих краях возникла некая местная эпидемия, нужно было знать, где искать ее ис­точник.

Юсеф обратился к старику, быстро лопоча по-арабски. Ему пришлось дважды повторить вопрос, прежде чем тот вновь приподнялся. Ответ его был еле слышен, так что Юсефу пришлось наклониться. Расслышав сказанное, он безучастно выпрямился.

Он из деревни Вади ар-Ратка, — сказал он, обреченно пожав плечами, как будто этим было все сказано. — За границей, — добавил он, видя непонимание на лице Майкла.

В толпе произошло волнение, вызванное проталкивающимися санитарами с носилками.

  Спроси его... — начал было Майкл, но было уже поздно. Он почувствовал, как старик странно напрягся, а затем его руки обмякли и тело еле заметно полегчало, когда душа покинула свое вместилище. Майкл осторожно опустил его на землю и подошел к его ногам, позволив санитарам идти вслед за собой.

  Тело лучше всего сжечь, — сказал Майкл полушепотом. — Достань мне джип, — продолжил он, оборачиваясь к Юсефу, — и карту. Покажешь мне, где находится этот Вади-на-Грядках.

Юсеф кивнул, не став поправлять Майкла. Майкл посмотрел на восток, туда, откуда донеслось прохладное дуновение предрассветного ветерка.

Там что-то было.

Что-то горело.

Если я правильно понял, куда ты собираешься, то это невозможно, — сказал Николай Майклу, когда тот выходил из его палатки.  В одной руке Майкл держал дежурный медицинский саквояж, а в другой — пустой термос.

Начальник медпункта явно вскочил из постели второ­пях. Он не успел побриться, и густая черная щетина, покрывавшая его щеки и подбородок, делала его похожим на пирата. Он все еще был в купальном халате, обутый в расшнурованные армейские ботинки — когда-то, еще не став врачом, Николай служил в Красной Армии.

  Вади ар-Ратка находится в Ираке. У нас нет раз решения там работать, — добавил он.

  А у бубонной чумы есть разрешение? — спросил Майкл, вслед за Николаем направляясь в столовую.

  У чумы? Ты хотел сказать — у тифа? — голос Николая прозвучал озабоченно.  В здешних местах, где царила  антисанитария  и  не  хватало  чистой  воды,  тиф угрожал постоянно.

Он вошел в столовую вслед за Майклом, где тот взял несколько комплектов сухого пайка и принялся наполнять термос.

Я почти хочу, чтоб там оказался тиф, — медленно произнес Майкл. — С тифом мы знаем, что делать. Но я не знаю, отчего умер тот человек, — и лучше будет, если я поеду и узнаю.

Залив термос кипятком, он завинтил крышку и пере­бросил его через плечо.

                          Ты хотя бы знаешь, куда собрался? И что собираешься там найти?        

Тяжело больных людей, — отрезал Майкл.  Он отвернул полог палатки и выскользнул наружу, направляясь к автопарку.

  Людей,   которые  наверняка  встретят  тебя  пулями, — сказал Николай, последовав за ним.

  Если они так же больны, как тот старик, они скорее всего промахнутся.

Еще не дойдя до автопарка, Майкл услышал взревывание моторов грузовиков колонны снабжения. Свет их фар придавал лагерю призрачно-театральный облик, делая похожим на декорации к какому-то странному спектаклю. Сьюзен еще не должна была уехать. Водители-сирийцы любили погазовать на месте, словно перед гонкой за ли­дером. Отучить их от этой привычки было никому не под силу.

Майкл осмотрелся, но Сьюзен не увидел. Ему даже захотелось, чтобы ее уже здесь не оказалось, однако она не могла не знать о происшедшем. Уж во всяком случае Николай должен был рассказать ей об этом в своем ежедневном докладе.

Джип был готов, и Юсеф уже расположился на води­тельском месте. Он как ни в чем не бывало улыбнулся Майклу.

Без меня вы никогда не найдете Вади ар-Ратка, доктор.   И  в  любом случае вам  понадобится толковый переводчик.

Майкл оглянулся в сторону Николая и понял, что тот не собирается прилагать усилий к тому, чтобы Юсеф остался. Как бы то ни было, со словами Юсефа спорить не приходилось. Смирившись с неизбежным, Майкл влез в пассажирское отделение джипа и забросил тяжелый медицинский саквояж на заднее сиденье. Юсеф включил зажигание, и мотор джипа резко взревел. Свет фар про­резал утреннюю мглу, выхватив из тьмы Николая и от­бросив на палатку позади него длинную черную тень.

Майкл! — Сьюзен, задыхаясь, подбежала к ним и схватилась за ручку двери пассажирского отделения джипа, как будто могла помешать его движению одной лишь силой воли. — И куда же это ты собрался со своим Санчо Пансой?

Она была одета для долгого путешествия обратно в Дамаск, бодрая и собранная даже в это время суток; на голове у нее был белый платок, а на лбу красовались ее громадные солнцезащитные очки.

  Возможно что-то вроде вспышки неизвестной эпидемии. Я решил проверить несколько деревень, — сказал Майкл. Это была пусть и не вся, но правда.

  В   Ираке?        подозрительно     прервала     его
Сьюзен. — Иначе с чего бы это тебе выбираться тайком?

Слухи, — подумал Майкл, — это единственное, что распространяется быстрей войны. Он пожал плечами, мяг­ко отстраняя ее. То, что он делал, официально было ее обязанностью, но оба они знали, что он не позволит ей указывать его совести.

—Я жду ответа,  — сказала  Сьюзен,  сжав  ручку дверцы так, что костяшки ее пальцев побелели. Майкл буквально почувствовал, как в воздухе вдруг возникло напряжение, словно бы скопившийся электрический заряд, готовый взорваться молнией.

  Я ведь уже говорил: не тебе устанавливать здешние правила, — сказал он жестко.

  И решать, когда их нарушить. Ты ведь это тоже сказал, — негромко произнесла она чуть дрожащим голосом. — Не стоит пересекать иракскую границу, лучше вернись,   ладно?  Ты  ведь  знаешь,   какие  у нас  будут неприятности из-за нелегального перехода границы. Нас просто вышвырнут отсюда.

Не дав ему возможности ответить, она развернулась и зашагала обратно к грузовикам.

  Только возвращайся целым, — крикнул ему Николай, салютуя рукой на прощание. — У нас и так мало людей, чтобы еще тебя по частям собирать.

  Поехали, — сказал Майкл.

Они ехали на восток. Впереди поднималось солнце — мутное раскаленное пятно в затянутом облаками небе. Майкл привычно восхищался безбрежностью пустыни. До границы с Ираком оставалось меньше часа пути. Таким же, наверное, был бы лунный пейзаж: ни былинки, ни живого существа, ни рукотворного сооружения — ничто не нарушало девственной пустоты.

«Все его соплеменники были прокляты джинном-раз­рушителем...»  Лицо мертвого старика заполнило собой мысли Майкла, причудливо переплетясь с картинами из его сна. Не мир, но меч...

Они не встретили по дороге никого, хотя приближались к одной из наиболее опасных — и, вероятно, наиболее охраняемых — границ этого района. Ирак до сих пор уважал суверенитет Сирии, но это положение могло изме­ниться в любой момент. И случись такое, эта заброшенная пустынная колея превратилась бы в оживленную магистраль, забитую танками и грузовиками с пехотой. Майкл поймал себя на том, что вглядывается вдаль, словно пытаясь рассмотреть некое материальное воплощение границы, не существовавшей вне голов политиков и карто­графов.

Местность плавно поднималась, и в конце концов они въехали в глубокую седловину, после которой дорога резко шла вниз. Майкл увидел, как колея спускается в долину по ту сторону перевала; у подножия одного из голых холмов притулилась деревенька.

— Вот она, — сказал Юсеф, притормаживая на сед­ловине. — Наверное, нам не стоит туда ехать?

«Здорово, конечно, но ведь иракскую границу мы, небось, проскочили минут двадцать назад», — подумал Майкл. Сьюзен была права: сколь бы условно ни была обозначена эта граница, если их поймают не на той стороне, Юсефа почти наверняка расстреляют на месте, а что до Майкла, то международный конфликт по поводу нарушения границы будет, пожалуй, наименее существенной из его неприятностей.

Он всегда мог бы сказать, что они заблудились. Это могло сработать — им устроили бы разнос и вышвырнули бы, сопроводив до границы. Но кто знает, как бы оно вышло. Майкл всматривался в направлении далекой дерев­ни, жалея, что у него нет бинокля. Первое, на что он обратил внимание, это стоявшая вокруг тишина, давящая, словно тяжелое одеяло. А второе — свет, подобного ко­торому ему не случалось видеть прежде.

Сквозь дыру в сером покрывале облаков на деревню падал яркий луч, который можно было бы принять за солнечный, вот только источник его находился так высоко, как не могло подняться солнце спустя час после рассвета. И какой солнечный свет мог быть таким бело-голубым и, похоже, таким же горячим, как звезда-карлик, но при этом холодным, как арктический лед? Луч слегка мерцал, слов­но бы в такт сердцебиению какого-то сверхъестественного существа.

Ты,  надо думать, тоже не знаешь, что это такое? — спросил Майкл.

Юсеф что-то еле слышно бормотал, затем резко умолк, словно завершив молитву.

От  этой  пустыни   можно  ожидать  чего  угодно. Здешние жители говорят, что такие места нужно оставлять Богу и дьяволу. Им нужно иметь на земле уголок, где они сражались бы друг с другом один на один.

«Хотел бы я знать, кто из них сейчас берет верх...» Майкл снова посмотрел на луч. Нельзя было с уверен­ностью утверждать, что он именно падает. С таким же успехом он мог подниматься вверх, как если бы из этой неприметной с виду глинобитной деревушки уходил лифт в иной мир.

Поехали. Чем скорей мы окажемся внизу и узнаем, что  убило  того  человека,   тем  скорей  сможем  отсюда убраться, — возбужденно проговорил Майкл.

Юсеф не пошевелился. Майкл покачал головой.

Если ты не пойдешь со мной, я пойду один. Ты ведь знаешь, — сказал он.

Юсеф изобразил покорность. «Иншалла»*, — пробор­мотал он и включил передачу.

Он ехал сюда, ожидая найти здесь чуму. Но это...

Это было нечто сверхъестественное. Запах смерти Майкл ощущал в лошадиных дозах — дорога впереди явственно несла на себе ее отпечаток, но тел видно не было. Майкл подавил приступ ужаса, охватившего его, когда они проезжали пустынные окраины деревни. Если бы Юсеф увидел, что он дрожит, то наверняка сбежал бы.

Вади по-арабски означает «река», и деревня Вади ар-Ратка стояла на берегу одного из мелких сезонных потоков, пунктиром пересекавших карту района. Летом он пересыхал, но для орошения озимых воды хватало, и Майклу были видны аккуратно возделанные овощные грядки, разбросанные среди опустевших домов. Кругом царила тишина.

Все посевы в деревне пожухли и обессилено полегли, почва же вокруг них тускло отсвечивала, будто покрытая глазурью.

«Ядовитый газ?» — подумал Майкл.

  Доктор! — закричал Юсеф, указывая в сторону от дороги, где лежало человеческое тело — первое, замеченное ими за все время.

  Стоп! — крикнул Майкл, на ходу выскакивая из джипа.

Труп лежал ничком, словно сраженный на лету. Майкл осторожно перевернул тело. Плоть под его пальцами ока­залась необычайно податливой, как будто мышцы под кожей успели наполовину разложиться.

За исключением этого симптомы были совершенно такими же, как у старика, умершего в лагере, — почер­невший зев, ослепшие глаза. Создавалось впечатление, что этого человека сжег какой-то внутренний жар.

Похоже, мы приехали куда нужно, — пробормотал Майкл.  Он  направился к джипу за своим  саквояжем, делая  небольшой  крюк,  чтобы  внимательней  осмотреть один из огородов. То, что он принял было за осколки стекла, оказалось сухими оболочками саранчи, поблескивавшими посреди жухлых растений, так и не доставшихся им на растерзание. Майкл вдруг понял, чем еще поразила его  увиденная  картина:   полным  отсутствием  домашних животных,  обычно разгуливающих в здешних деревнях здесь и там. Ни коз, ни кур, ни даже вечно голодных одичавших кошек и собак.

Здесь не было ничего живого. Ангел Смерти унес все подчистую.

Майкл вернулся к джипу.

— Оставайся здесь, — сказал он Юсефу. — Я дол­жен проверить, может, кто-нибудь все-таки выжил.

Майклом двигало нежелание подвергать Юсефа риску заражения, однако переводчика, судя по всему, перспек­тива остаться одному пугала больше, чем гипотетический новый микроб. Стоило Майклу двинуться, как Юсеф последовал за ним, перебросив через плечо винтовку.

Вади ар-Ратка была по здешним меркам довольно крупной деревней, но ее центр находился меньше чем в десяти минутах ходьбы от того места, где остановился джип. По мере их продвижения по деревне волнение Майкла усиливалось. Двери всех домов были распахнуты, словно их обитатели внезапно сбежали, побросав все на­житое. От них не осталось ни следа, даже ни единого тела. Майкл видел, как Юсеф, идущий по противоположной стороне улицы, стучится в дома, пораженный теперь не меньше его самого. Как все они могли вот так исчезнуть? Майкл нерешительно остановился у одной из дверей, не окликнув двинувшегося дальше Юсефа. Действительно ли из дома донесся звук, или ему послышалось? «Будь это чума, — подумал он, — здесь нашлись бы те, кто умер в своей постели».

Он вошел внутрь. В гостиной пахло чесноком и таба­ком. Здесь был телевизор со стоявшим на нем аляповатым цветным портретом Саддама Хусейна и немного потрепан­ной мебели. В комнате имелась еще одна, занавешенная дверь, которая, по всей видимости, вела в кухню и комна­ту, служившую женской половиной в этой бедной семье, которая не могла позволить себе таковую в полном смысле этого слова. Майкл осторожно отодвинул занавесь.

Кухонный стол был накрыт для ужина, но еда осталась нетронутой. Хлеб зачерствел, варево в мисках застыло. Не было даже мух, привлеченных запахом разлагающейся пищи. То, что здесь произошло, случилось вчера вечером, часов в шесть-семь — ужинали здесь обычно в это время. Единственному выжившему как раз хватило времени, что­бы пешком добраться до медпункта к четырем утра.

Но от чего он убегал? От заразы? От газа? Быстрота, с которой здешние жители покинули дома, говорила в пользу версии о чем-то вроде сверхмощного яда, мгновен­но распыленного здесь правительственными войсками. Майклу, впрочем, с трудом верилось, что даже такому психу, как Саддам, могло прийти в голову испытывать химическое оружие так близко от зоны, патрулируемой самолетами союзных сил. Погруженный в эти мысли, Майкл, не осмотревшись, шагнул наружу — и дал напа­дающему фору.

— Айее! — закричал человек, всем телом устремляясь на Майкла слева. От удара у Майкла перехватило дыха­ние, он упал. Откашливаясь и пытаясь продохнуть сквозь спазм в горле, Майкл встал было на колени, но человек прыгнул на него сзади, обхватив шею.

Майкл запрокинул голову, чтобы рассмотреть напада­ющего, но это движение еще больше вывело его из рав­новесия, и они оба рухнули навзничь в дорожную пыль.

— Отставить! — изо всех сил заорал Майкл, думая напугать своего соперника — теперь он видел, что это обезумевший житель деревни. Он собирался было крикнуть: «Я американец!», но вовремя сообразил, что это может еще сильней разозлить нападающего. Они приня­лись кататься по земле; Майкл чувствовал, как стальные пальцы, огрубевшие от многолетней крестьянской работы, шарят по его лицу, рту, носу и глазам.

Вдруг одна из рук нападающего ослабила хватку. Еще не успев как-либо на это отреагировать, Майкл понял, что мужчина нащупывал висевший у него на поясе армейский нож. Секунда-другая — и лезвие вонзится ему в горло или грудь. Сделав неимоверное усилие, Майкл уперся плечом в ребра нападающего, одновременно пытаясь ухва­тить его за ноги.

Попытка оказалась удачной. От удара под дых муж­чина издал громкое «ууфф!» и, задыхаясь, повалился нав­зничь. Майкл бросился было бежать, но понял, что чув­ствует себя для этого не слишком хорошо. Тогда он развернулся лицом к выронившему нож противнику. Крестьянин, стоя на корточках, пытался нашарить его в дорожной пыли, и Майкл заметил две вещи. Мужчина плакал, громко всхлипывая, и не имел ни малейшего представления о местонахождении ножа, хотя тот лежал в метре от его правой руки.

Он был слеп, как и тот старик, что умер в лагере медпункта.

Доктор!

Юсеф бежал к ним, направляя винтовку на нападав­шего. Майкл шагнул ему навстречу, подняв руки.

Нет-нет, успокойся! Со мной все в порядке!

Юсеф, поколебавшись, опустил  винтовку. Подойдя

ближе, он увидел, что крестьянин достоин скорее жалос­ти — теперь он неподвижно, лишь слегка подрагивая, лежал в пыли, и от его ярости не осталось и следа.

Вы можете что-нибудь сделать? — тихо спросил Юсеф с мольбой в голосе.

Майкл покачал головой.

Я могу только попытаться облегчить его страдания. Он двинулся обратно к джипу за своим саквояжем.

Теперь, когда борьба окончилась, ему стало отчетливо видно, сколь серьезны — наверняка смертельны — ожоги мужчины. Когда спустя пять минут Майкл вернулся, Юсеф уже отнес умершего в один из домов. Его поблед­невшее лицо приняло выражение твердой решимости.

Идемте, доктор. Там есть и другие.

Не проронив ни слова, они пересекли площадь, огра­ниченную с одной стороны базаром, а с другой — ме­четью. В том месте, которое, очевидно, было центром деревни, продолжал бить полуразрушенный фонтан. Майкл остановился и плеснул себе в лицо водой. Когда он вновь осмотрелся, то увидел, что фигура Юсефа уже исчезает в темном проеме мечети. Странно, но это было единственное здание, действительно выглядевшее так, будто его бомбили. Еще более удивительным было то, что, несмотря на разрушенные стены, главный купол стоял как ни в чем не бывало; он был покрыт шикарным алюмини­евым сплавом, отчего на здешнем солнце сиял золотом.

В дверном проеме снова появился Юсеф.

— Идемте скорей! Они ждут вас!

«Они?» Майкл нерешительно пересек площадь. Вне­запно его охватило волнение, и миг спустя он понял его причину.

Это было то самое место, которое он видел во сне. Именно здесь ему был предложен огненный меч. «Что за чушь!» — подумал Майкл. Раздражение помогло ему совладать с собой, и он ускорил шаг. Вход в мечеть был выложен из крупных каменных глыб, причудливо укра­шенных арабской вязью и орнаментом, — на Майкла словно хлынул поток разрушенной красоты. Ступив внутрь, он глянул себе под ноги, а когда вновь поднял глаза, то оказалось, что он стоит всего в нескольких шагах от главного помещения, укрытого куполом. Увиденное там поразило его.

На полу, тесно прижавшись друг к другу, сгрудились двенадцать человек. Взгляды их были устремлены в одну точку, но не к нему. Они смотрели куда-то вверх, и на их лицах сверкал отблеск светового круга, образованного ок­нами, расположенными вокруг основания купола. Но внимание на себя обращало не только это. Кучку людей, состоявшую из женщин, детей и двух стариков, — оче­видно, из числа улемов, старейшин мечети, — окружали танцующие люди. Это были юноши в длинных, до пола, одеждах и продолговатых головных уборах дервишей; гля­дя на их исступленные круговые движения, можно было подумать, что никакая, даже малейшая помеха никогда не препятствовала совершаемому ритуалу.

Очарованный, Майкл смотрел, как танцующие переме­щались с неземной грацией, словно заведенные ангелы, непрестанно кружащие вокруг Трона. Их войлочные туф­ли, скользя по каменному полу, производили еле слыш­ный, мягкий шорох, а затем тишину нарушила мелодия. Танцующие принялись напевать в такт своим движениям; к ним присоединились крестьяне.

Зрелище тронуло Майкла до глубины души.

   Что спасло их? — полушепотом, боясь нарушить ритуал, спросил он Юсефа.

   Вера.

Майкл покачал головой. Чтобы веровать, ему нужно было верить в самое веру, а этим-то он похвастать не мог. Он взглянул на Юсефа и заметил, что в том произошла неуловимая перемена. Его лицо светилось, и произносимые им слова исходили не из уст простого наемного перевод­чика, доставившего его сюда. Сердце Майкла забилось; в голове бешено пронеслась сумасшедшая мысль: «Юсеф заманил меня в ловушку».

Между тем его внимание вновь привлекла разыгрыва­ющаяся перед ним сцена. Крестьяне, уцелевшие несмотря на смертоносный свет, — таково было единственное, хотя и фантастическое объяснение увиденного, пришедшее Майклу на ум, — выглядели необычайно умиротворенны­ми. От них, нетвердо семеня, отделилась молодая женщи­на. В руках она несла ребенка, которого подняла над головой, словно принося в жертву. «Неужели она отка­зывается от своего первенца?» — мелькнула нелепая мысль у пораженного Майкла. Между тем что-то в этом роде и происходило, так как ребенок, крошечная девчуш­ка, закутанная в белый домотканый холст, продолжал подниматься из материнских рук вверх, к своду мечети. Ее тельце повисло в воздухе в метре над скучившимися на полу крестьянами. Их взгляды были устремлены к ней, но никто из них не пошевелился.

Майкла охватил панический страх. Он понял, что ему нужно бежать отсюда. Повернувшись, он сделал несколь­ко шагов и был готов уже ринуться сломя голову, как вдруг ощутил на своем плече чью-то сильную руку. Юсеф, поддерживавший его сзади, покачал головой.

— Вам нечего бояться. Вас здесь ждали.

Голос, произнесший это, был твердым и сильным, это не был голос Юсефа. Эта мелкая деталь больше, чем что-либо другое, вызвала у Майкла приступ тошноты; на его глаза стала надвигаться рваная черная пелена, и он почувствовал, что вот-вот упадет в обморок. Встряхнув­шись, Майкл высвободился и, пошатываясь, продолжил свое движение к выходу. Он судорожно хватал воздух ртом, и хотя сознание его не покинуло, в глазах мутилось, и он то и дело спотыкался о неровности каменного пола. Теперь Юсеф оказался перед ним.

Пожалуйста, сэр. Вы здесь в безопасности. Это единственное место, где вам ничто не угрожает.

На этот раз Майкл остановился. Он был озадачен.

Как  ты  можешь  называть  это  проклятое  место безопасным? — прохрипел он. Горло его пересохло от страха.

Прежде чем Юсеф успел ответить, из тени вышел старик с длинной седой бородой, в грубом шерстяном одеянии. Понемногу приходя в чувство, Майкл понял, что это странствующий аскет, пожилой суфий. По-арабски слово суф означает «шерсть» — так называли тех, кто носит грубое одеяние, — подобно тому, как коричневое домотканое облачение монахов-францисканцев преврати­лось в символ данного ими обета нестяжания. Майкл отметил, что дышит теперь ровно и все больше успокаи­вается. Но вновь обернуться к центру мечети он все же не решился.

Старый суфий взглянул на него. Таких глаз Майклу никогда не приходилось видеть — глубокие, полные тьмы, но в то же время словно светящиеся.

   Он хочет говорить с вами, — сказал Юсеф. Голос его звучал теперь чуть ли не робко.

   Я жду не дождусь, когда он расскажет, что может. Ему известно, что это была за напасть?

Еще не успев произнести это, Майкл понял абсурд­ность своих слов. Всю жизнь он презрительно относился ко всему, что противоречит здравому смыслу, в результате чего в этих обстоятельствах сам оказался с ним не в ладах. После всего увиденного ему по-прежнему хотелось, чтобы все вернулось к привычному рациональному сумас­шествию.

Когда Майкл закончил, аскет улыбнулся и громко заговорил по-арабски.

Он говорит,  что знает вас,  — спустя мгновение перевел Юсеф.

Не думаю, — ответил Майкл. — Скажи ему...

Старик прервал его нетерпеливым жестом.

   Всему несовершенному свойственно  подходить  к концу. Лишь Бог вечен, — перевел Юсеф. Он улыбнулся так, будто старик намекнул на что-то смешное, известное только им двоим.

   Он хочет, чтобы вы поняли одну вещь: вы не в силах заставить реку течь, куда вам хочется. Она понесет вас, куда хочется ей.

   Потрясающе.

От волнения и недосыпа у Майкла испортилось на­строение.

Он говорит, что для тех событий, что привели вас сюда, была причина. Вам не следует бояться иметь веру. Вы должны примириться с необходимостью верить.

Юсеф произнес все это, в то время как суфий не проронил ни слова.

—Ты что, уже читаешь мысли? — отрывисто бросил Майкл.

Он попытался проскользнуть между Юсефом и стари­ком, ощутив очередной прилив беспокойства по поводу опасности, которой они, вероятно, по-прежнему подверга­ются. Однако старик опустился перед ним на колени, провел ладонью по полу и начертил на запыленной поверх­ности какой-то знак. Майкл всмотрелся — это оказалось число 36.

С видом человека, выполнившего серьезную работу, аскет поднялся и резко развернулся. Майкл успел бросить лишь взгляд через плечо вслед его фигуре, удаляющейся во тьму.

Идем, — сказал он. — Уходим отсюда.

Он шел широким шагом мимо опустевших домов, и те, казалось, насмехались над ним. Майкл не понимал, что случилось с ним только что, а непонятного он не любил. Он резко швырнул свой докторский саквояж на заднее сиденье джипа, так что зазвенели драгоценные пузырьки с пенициллином и морфием, затем плюхнулся на место водителя. К нему подбежал Юсеф.

Вы сердитесь, доктор Олден, — сказал переводчик. — Скажите, о чем вы сейчас думаете?

«Я думаю о том, что вызвал бы сюда ооновскую инспекционную команду, чтоб они перетрясли здесь все вверх дном, если б только у меня была возможность признаться, что я побывал здесь раньше их».

Садись, если едешь, — резко бросил Майкл.

Он завел двигатель. На какое-то мгновение юный незнакомец, виденный им во сне, и старик из мечети слились в одного человека.

И мне не нравится, когда кто-то думает, что моя душа сдается внаем. Кто бы то ни было.

Юсеф молча забрался в машину, и Майкл решил сделать на обратном пути большой крюк, чтобы проехать по деревне. Может, ему удастся увидеть по дороге что-нибудь, способное прояснить всю эту ситуацию. Он зам­кнулся в своей ярости, отгораживаясь от мира точно так же как это делал его отец, использовавший это состояние для сооружения вокруг себя непробиваемой стены. Майкл был настолько поглощен своими чувствами, что не услы­шал звука самолетов, пока Юсеф не потянул его за рукав.

Сэр, слушайте!

Это были беспилотные аппараты, знакомые ему по сотням фильмов и оттого казавшиеся нереальными в ре­альном мире. Майкл увидел, как впереди дорогу перечерк­нула цепочка пылевых султанчиков, и тогда только понял, что слышит монотонный стук пулемета.

Внезапно над дорогой возник реактивный истребитель, атакующий на бреющем полете. Его тень промелькнула над ними, раздалась очередь, напоминавшая звук разры­ваемой ткани. На дорогу обрушился дождь из зажигатель­ных, трассирующих и обычных пуль, повсюду замелькали вспышки.

Майкл рванул руль вбок, разворачивая джип поперек дороги в противоположную от деревни сторону.

— Прыгай! — закричал он.

Юсеф метнулся из джипа и покатился в сторону. Майкл заколебался: ему захотелось увести самолет от Юсефа; он понимал, что новая атака если и не произойдет сию секунду, то долго ждать ее в любом случае не при­дется. Одним неуклюжим, неотработанным движением он до отказа утопил акселератор и прыгнул.

Он больно ударился о землю, и на какой-то миг его сознание оказалось полностью занято этим. Затем он вновь различил звук мотора джипа, а потом и новую серию выстрелов — самолет пошел на второй заход. На этот раз пулеметные очереди сотрясали землю, как чьи-то тяжелые шаги. Раздалась металлическая дробь — пули отыскали джип, — затем свист трассеров и оглушительный удар взрыва. Жар, совсем не такой, как бывает в пустыне, обманчиво мягко обволок все его тело.

«Бежать, черт возьми». Спотыкаясь, Майкл поднялся на ноги и заставил себя побежать в направлении ближай­шего дома. Им оказалась стоявшая в двадцати ярдах глинобитная пастушья хибарка. В ее дверном проеме стоял Юсеф и, глядя на что-то невидимое Майклу, отчаянно жестикулировал.

Вокруг Майкла забарабанило, словно пошел дождь, и его сознание, будто некий сторонний наблюдатель, тут же подсказало ему объяснение: это обломки джипа, поднятые в воздух силой взрыва, падали теперь на землю. Один из кусков раскаленного металла, скользнув, ударил его по плечу, и неожиданная боль заставила его споткнуться и вновь растянуться в пыли. Падая, Майкл прикусил язык, и эта мелкая, но словно исподтишка подкравшаяся непри­ятность переполнила его яростью.

   Вставайте, доктор! —  Юсеф  подбежал  к  нему, думая, что Майкл серьезно ранен.

   Нет-нет, я в порядке. Уходи! Под крышу!

Майкл был уже на ногах и бросился бежать, но само­лет возвращался вновь. На этот раз Майкл был уверен, что охотятся именно за ним. Он изо всех сил толкнул Юсефа в придорожный кювет и прыгнул вслед за ним. Они плюхнулись в жидкую грязь, поросшую тростником, где, однако, не нашлось ничего, мало-мальски способного служить укрытием. Юсеф и Майкл лежали бок о бок, как на ладони. Майкл приготовился умереть.

Его тело накрыла прохладная тень. Майкл перекатился на спину и увидел, что над ним стоит старый суфий из мечети. Он выглядел совершенно невозмутимым.

Ради Бога, ложитесь на землю, — прошептал ошеломленный Майкл. Только он успел договорить, как их накрыла очередь пуль.

Накрыла — и пронеслась, не задев, как будто Майкл и старик принадлежали к иной реальности, где не было места боевым самолетам. Пораженный, Майкл лежал на спине, ощущая под собой тепло. Это была теплая влаж­ность свежей крови. Он, наверное, умер; должно быть, из случившегося это была единственная реальная вещь. Майкл увидел, как суфий наклонился к неподвижно лежащему Юсефу. И тогда он понял, что кровь под ним принадлежала его переводчику.

— Подите прочь, пустите меня к нему! — крик­нул он.

Суфий покачал головой. Майклу хватило одного взгля­да на изрешеченное пулями тело, чтобы понять, что Юсеф мертв. Да и времени на осмотр у него не оказалось. Взрыв, в десять раз более сильный, чем все бывшие до сих пор, потряс землю. Глядя через плечо суфия, Майкл увидел, как деревня, по пять домов за раз, начинает взлетать на воздух. Небо наполнилось тяжелым гулом бомбардиров­щиков.

Не помня себя, Майкл сорвался с места. Если бежать изо всех сил, до пастушьей хибарки можно было добраться меньше чем за минуту, и эта мысль заполнила собой все его сознание. Позади Майкл услышал очередные разры­вы, которые, похоже, приближались. За их оглушитель­ным грохотом он не услышал своего крика, но почувство­вал, как резкая боль пронзила ногу, и тут же, прямо посреди дороги, потерял сознание.

***

Он очнулся там же, где упал. Черная пелена спала с его глаз, и он увидел солнце, пробивавшееся сквозь разрыв в облаках. Самолетов слышно не было. Сделав над собой усилие, Майкл приподнялся и сел.

Они приходили за тобой, — услышал он рядом с собой чей-то голос.

Майкл поднял голову, вздрогнув от резкой боли. Это был старый суфий, стоявший там, где упал Юсеф. Алая артериальная кровь яркими полосами стекала по откосу дренажной канавы, и Майкл, будучи опытным хирургом, тут же учуял ее запах.

Все вокруг выглядело четким, словно на широком эк­ране. Благодаря не успевшему выветриться адреналину все цвета выглядели ярче, чем в действительности, и Майклу показалось, что он смог точно засечь момент, когда оста­новилось сердце Юсефа.

Ты бредишь, не двигайся.

Спустя мгновение до Майкла дошло, что суфий гово­рит по-английски, причем ничуть не менее безупречно и чисто, чем Юсеф.

  Юсеф знал, что случится, коль скоро решил приехать сюда, — сказал аскет.

  Теперь   вы  решили  перейти   на  английский?   — спросил Майкл. Он попытался встать на ноги, но тут же, вскрикнув, рухнул. Его правая нога была сломана, и вся нижняя часть штанины покраснела от крови.

  Побереги себя — ты нужен.  Я пришел к тебе, потому что сейчас, вопреки всем обычаям, святой должен явиться — он не оставляет нам выбора.

Старик подошел к Майклу и почти шептал ему на ухо. Майкл повернулся и пристально посмотрел ему в глаза.

Я собираюсь поднять тебя. Помни: страх лишь в одиночестве.

  Нет, нет, не пытайтесь поднять меня, — запротестовал Майкл, ослабев от боли и потери крови. — Я врач, делайте то, что я скажу.

Аскет пропустил его слова мимо ушей.

  То, что было разделено, должно соединиться. Тот, кто не ищет, не найдет.

  Осторожней, — слабым  голосом  произнес  было Майкл, но старик уже поднимал его на ноги. Превозмогая боль, Майклу удалось удержаться на ногах, когда суфий, обняв сбоку и оперев на свое плечо, поднял его и повел, а скорее, потащил к чудом уцелевшей пастушьей хибарке. Майкл ожидал, что правую ногу вот-вот пронзит такая боль, что он тут же потеряет сознание, но оказалось, что если слегка подволакивать ее, позволяя старику себя вести, то ничего такого не происходит.

Они свернули с дороги на узкую тропинку, пересекав­шую поле. Внезапно Майклу пришла в голову страшная мысль.

  Мины... — еле слышно произнес он. — Эта тропа может быть заминирована. Смотрите под ноги.

  Я смотрю.

Выражение лица суфия было как у отца, которому ребенок посоветовал быть осторожным, играя с ним в войну. Майкл увидел, как старик слегка наклонился и ковырнул туфлей землю. Показалась тупая головка взрывателя — противопехотная мина была установлена точно посередине тропы.

Это то, о чем ты говорил? — спросил суфий.

Только-только Майкл собрался утвердительно кив­нуть, как старик, громко топнув, поставил ногу прямо на взрыватель. Майкл напрягся в ожидании взрыва, хотя, разумеется, не мог успеть среагировать — и услышал смех старика. Так же неспешно они продолжили свой путь к хибарке.

Затем он, должно быть, все-таки потерял сознание, потому что сразу вслед за этим увидел, что лежит навз­ничь на шероховатом деревянном столе, очевидно служив­шем для молотьбы. Суфий терпеливо взирал на него сверху.

Как моя нога? — спросил Майкл.

Боль теперь ощущалась острей; осторожно шевельнув икрой, Майкл почувствовал, как мышца наткнулась на торчащий обломок кости. Если такую рану не обработать, он умрет, а если через несколько часов не окажется в медпункте, то останется калекой.

Суфий внимательно посмотрел на рану.

Не так уж плохо, — пробормотал он. — Ты будешь удивлен.

Подобрав полу своего одеяния, он обернул им руку.    — Лежи спокойно.

Майкл почувствовал, как старик слегка сжал ему икру, и приготовился потерять сознание от боли — но ничего подобного не произошло. Несколько секунд спустя нажим ослаб и старик убрал руку, произнеся: «Смотри, на рукаве ничего нет». Даже не посмотрев на свою ногу, Майкл понял, что кость совершенно срослась.

   Что вы сделали? — спросил он, однако еще прежде, чем он успел сесть, суфий толкнул его в грудь. У Майкла  зашумело в  голове,  и,  издав  глухой стон,  он повалился  обратно.   Понемногу он начал  осознавать,  в какой опасности по-прежнему находится: ослабевший от кровопотери,  один,  без транспорта, где-то на иракской стороне, не имеющий ни малейшего представления, как вернуться в лагерь миссии.

   Береги себя и помни, — тихо сказал суфий Майклу почти на ухо.

До Майкла донесся слабый голос, — его собственный? — произнесший: «Храни вас Бог». Затем шершавая рука прикрыла ему глаза, и он уснул.

 

Глава вторая

Добрый самаритянин

 

Майкл шел, как ему казалось, уже два часа. Его часы были повреждены при обстреле, так что точно определить время он не мог, но солнце уже успело выжечь с неба все облака и висело теперь в безукоризненно чистой синеве.

«Весна в Сирийской пустыне умеренная по­ра», — саркастически процитировал про себя Майкл. Над дорогой висел полуметровый слой дрожащего воздуха, отчего та казалась сверкающей рекой, раскаленной, как зев печи. От пота кожа Майкла покрылась соляной кор­кой. Он повязал рубаху на голову, что, однако, служило не Бог весть какой защитой от низвергавшегося на него немилосердного жара.

Майкл понимал, что ему лучше было бы дождаться темноты, но он боялся засиживаться в деревне, чтобы не стать жертвой чего-то еще худшего — чего-то такого, что даже трудно себе представить. Вади ар-Ратка по большей части была сожжена зажигательными бомбами; огонь не пощадил ничего, кроме камня и глины.

«Береги себя ты нужен», — бились в его мозге слова старика. Даже вспоминая об этом, он ощущал силу святости, исходившую от имама в белых одеждах, — своего рода требовательную доброту. Он подтолкнул Майкла к участию в битве, виденной им в его беспокойных сновидениях, войне абсолютов, в которой бескомпромис­сная радость бросила перчатку безусловному отчаянию.

В битве, где к действию его побудил огненный столб.

Майкл посмотрел вверх. Огненный столб, казалось, поднимался где-то у горизонта. По словам Юсефа, именно там сражались друг с другом Бог и дьявол. Быть может, Вади ар-Ратка посетил Бог? Быть может, это ангел спас людей, виденных Майклом в мечети, и уберег их от налета, убившего Юсефа? Но чем же он, Майкл, заслу­жил свое спасение?

«Тебя никто не прочит в святые», — сказал Майкл себе. Он сделал глубокий вдох, почувствовав, что у него закружилась голова. От пустынного воздуха горло его пересохло до самых легких. Майкл прикрыл рукой глаза. Огненный столб по-прежнему был на месте, но кроме того в сторону Майкла двигалось сияющее облако, видимое даже при полуденном солнце.

«У меня заныли кости. Значит, жди дурного гостя»*. своего пу­тешествия. Не считая небольшого уклона, местность была ровной, усеянной здесь и там мелкими скальными выходами. Спрятаться было негде, даже предположив, что это могло принести хоть какую-нибудь пользу. Все равно долго оставаться здесь было невозможно.

Но по мере того, как облако надвигалось, Майкл рассмотрел, что это был вовсе не огонь. Оставшейся способности рассуждать хватило ему, чтобы испугаться увиденного: это был столб дорожной пыли, и поднимал его не джип, ни даже какой-нибудь из вездесущих крытых грузовиков, а самый настоящий черный лимузин.

Поравнявшись с Майклом, лимузин замедлил ход и притормозил,  окутавшись облаком пыли.   Издав ровное механическое жужжание, опустилось окно одного из зад­них пассажирских мест, и оттуда выглянул человек. Это был безупречно выбритый блондин в полевой куртке цвета хаки и с фотоаппаратом на плече. В его речи отчетливо слышался тот британский акцент, что возник некогда в центральных графствах, а затем, видоизменившись, рас­пространился к югу, в направлении Лондона.

   Что, парень, возникли проблемы? — спросил он, как будто у Майкла могли быть другие причины здесь оказаться. — Жарковато для прогулки, не так ли?

   Да, мне стоило бы это учесть, — ответил Майкл. Горло его пересохло и распухло от жажды.

   Ну так прыгай сюда, — сказал незнакомец, поднимая окно и открывая дверцу лимузина. — Мы доставим  тебя в целости и сохранности куда тебе нужно. Бешеной собаки* с тобой, часом, нет?

По сравнению с пустыней в машине оказалось холодно, как в Арктике, — на полную мощность работал кондиционер — и темно. Исполнившийся благодарности Майкл уселся на сиденье и принялся снимать с головы рубашку. Его спаситель подался вперед и постучал по перегородке, отделявшей их от водителя. Лимузин тронулся.

Машина — зверь, — блаженно сказал незнакомец,  усаживаясь на место.    Принадлежала  когда-то одному из местных нефтяных шейхов. Оснащена, что твой танк. Нет, лучше — где ты видел танк с кондиционером и баром?

Он открыл холодильник и протянул Майклу бутылку воды.

Да, кстати, меня зовут Найджел Стрикер. В данный момент —  избалованный  представитель  четвертой власти в поисках приключений. — Он ткнул в сторону груды 35-миллиметровых камер на заднем сиденье. — А ты кто?

Майкл отвернул пробку и присосался к бутылке, следя за тем, чтобы не осушить ее в один присест. Ледяная вода обожгла ему горло, как расплавленное серебро; Майклу показалось даже, что он сейчас опьянеет.

Майкл Олден. В данный момент — заблудившийся врач-американец. Вы, надо думать, тоже не представляете себе, где мы?

Найджел театрально поморщился.

Таковы издержки любой щекотливой ситуации. А ты, стало быть, из лагеря ВОЗ? Точнее говоря, когда-то был там?

Англичанин криво ухмылялся, задумчиво глядя в тони­рованное боковое стекло автомобиля.

Мой джип взорвался, — ответил Майкл, не вдаваясь в подробности. — Знаете, тут есть медицинский пункт, в паре миль от развалин Пальмиры. Вы не могли бы сделать крюк в ту сторону?

Найджел простер руки в извиняющемся жесте.

  Приятель, я бы с удовольствием, но не могу. Я сейчас еду повидаться с одним местным колдуном, и шеф не простит мне, если я вернусь без материала, который мог бы стать историей тысячелетия. Но я могу, скажем, на обратном пути завезти тебя в свой отель в Дамаске. Идет?

  Это было бы замечательно, — облегченно вздохнув, ответил Майкл. В конце концов о непосредственной опасности  речь  больше  не  шла,  хотя  потеря джипа  и медикаментов могла оказаться для медпункта болезненной. Можно было навестить в «Гранд-отеле» Сьюзен, — она, наверное, смогла бы помочь.

  А что там у вас за история, мистер Стрикер?

  Ради Бога — просто Найджел, — сказал фотокорреспондент, воздев руки. — Все друзья зовут меня так. А я буду звать тебя Майклом, как Божьего главнокомандующего*. Что же касается цели нашего путешествия, то, похоже, эти богоизбранные пески снова породили

пророка...

Майкл обессилено развалился на сиденье, слушая болтовню попутчика. Интересно, что за журналист не обратил бы внимания на его окровавленную штанину и даже ничего не спросил бы о взорвавшемся джипе? Впро­чем, ответ тут же нашелся: журналист, который гонится за историей тысячелетия.

Деревушка располагалась на берегу Галилейского моря, которое, вопреки своему названию, было скорее большим озером, равно как и важным источником пресной воды. Израильская граница проходила всего в нескольких милях отсюда, но, хотя популярные у туристов живописные Га­лилея и Назарет утопали в буйной растительности, пей­заж, сквозь который продвигались Найджел с Майклом, представлял собой то же поросшее мелким кустарником донельзя иссушенное пространство, что и все остальные Оккупированные Территории.

За исключением, разве что, одного: впереди толпились люди. Две, три сотни людей, а то и больше. Толпа перекрыла дорогу, так что лимузину пришлось продвигать­ся ползком. Двигались все эти люди, насколько можно было судить, к оливковой рощице на вершине небольшого холма, за которым, похоже, находилась деревня. У подножия холма уже собралось без малого сто человек; взгляды их были устремлены вверх по склону, и на лицах отчетливо читалась надежда.

Своей неугомонностью эти люди напомнили было Майклу беженцев, однако многие из них были слишком чисто и хорошо одеты. Яркие спортивные костюмы запад­ного покроя чередовались с традиционными одеяниями, и, что еще обращало на себя внимание — множество скопив­шихся вокруг автомобилей. У обочины притулилась даже пара автобусов. Какое бы событие ни собрало сюда этих людей, оно чем-то напоминало праздник, и Майкл нис­колько не удивился, увидев в толпе обычных в таких случаях торговцев фалафелем** и лимонадом, усугублявших карнавальную атмосферу происходящего своими пронзи­тельными криками. Гомон многолюдной толпы проникал даже в наглухо закрытый салон лимузина.

Найджел решительно постучал в стеклянную перегородку.

— Амир! Это что, то самое место?

Водитель опустил окно. Это был молодой парень из местных, с угреватой оливковой кожей. Он мог с равным успехом оказаться греком, турком или египтянином — представителем любого из множества народов, плавящихся в общем тигле войны.

Раз мы здесь, я уверен, что это оно и есть, сэр, — с ужасным акцентом ответил Амир, тщательно выговаривая слова.

Особенно поразила Майкла эта толпа большим коли­чеством больных и калек. В непосредственной близости от себя он насчитал добрых полдюжины людей на костылях и множество таких, у которых были перевязаны лица или недоставало конечностей. Найджел перехватил его взгляд.

Бедняги! С их суевериями невозможно ничего поделать. Они жаждут, чтобы к ним прикоснулся очередной полусумасшедший мессия, вместо того чтобы обратиться к хорошему врачу. Но ты-то привык к таким вещам, правда?

Он еще настойчивей постучал по перегородке.

   Почему мы остановились, Амир? Черт возьми, мне нужно подъехать поближе!

   Что я могу поделать, сэр? — запротестовал Амир, явно не желая глубоко врезаться в толпу.

   Ради Бога, парень, они уберутся с дороги, — проворчал Найджел. — Ты просто двигайся.

Автомобиль стал понемногу продвигаться вперед, и человеческое море расступалось перед ним, хотя и не обошлось без ударов кулаками по крыше и злобных взгля­дов сквозь тонированные стекла.

Вот так-то лучше, — сказал Найджел, принимаясь рыться в своей аппаратуре. — Когда начнется представление, нам нужно оказаться в первых рядах, иначе какая нам от него польза, правда?

— Ты так и не рассказал мне, что там за история - напомнил Майкл.

— Да, верно. Само собой, в данном случае лучше увидеть все самому, чем верить всякой болтовне, но суть в том, что аборигены ломятся на этот холм, потому что на его вершине восседает, как я уже говорил, некий полусу­масшедший мессия, и они, похоже, не успокоятся, пока он не явит им достойного чуда — или не получит сполна, если не сможет этого сделать. Последнее, если оно выль­ется в переламывание ему конечностей или побитие его камнями, может оказаться еще более любопытным, чем то, что мы должны были здесь увидеть. Или не увидеть — это уж как получится.

Майкл сопоставил с рассказом Найджела пару исто­рий, слышанных им в лагере ВОЗ, и пришел к выводу, что за всеми этими самодовольными словоизлияниями сто­ит тот факт, что в последние пару недель пустыня пере­полнилась слухами о некоем святом, способном исцелять больных и воскрешать мертвых. И, что необычно для здешних мест, — он не претендовал на связь с какой-либо из традиционных религий. По крайней мере до сих пор.

   Машина дальше не проедет, — объявил Амир как о чем-то от него не зависящем.

   Надо же, — проворчал Найджел, — фанатики на пикнике. Боюсь, что мир такого еще не видел. Майкл, ты как, останешься в машине? Амир может не выключать двигатель, чтобы работал кондиционер.

   Нет, — медленно  проговорил   Майкл.      Если этот парень действительно способен творить чудеса, он
может сделать так, что всем нам мало не покажется.

Он подумал о старом суфии в разоренной деревне, превозмогая активные протесты своего сознания, не же­лавшего примириться с увиденным. Обычный мир не терпел в себе следов сверхъестественного.

  Там может быть интересно, — запинаясь, добавил он.

  Нет сомнений, — кисло ответил Найджел. Вздохнув, он принялся увешивать себя фотоаппаратами. — Ну, идем, — сказал он, открывая дверцу лимузина. — Настало время покормить львов.

Было чуть больше двух — самое адское время суток. Жара накатывала на Майкла с Найджелом, словно мягкая неумолимая стена, и Майкл чувствовал, как пот, льющий­ся из всех пор его тела, немилосердно щиплет кожу. Сцена, разыгрывавшаяся перед ним, внешне ничем не отличалась от других, сотни раз виденных им в здешних краях, однако на этот раз в ней присутствовала некая не свойственная прочим тайна. Вопросы, казалось бы, давно и прочно переставшие его интересовать, снова выходили в его сознании на передний план, настойчиво требуя к себе внимания.

Майкл не мог отказаться от привычки мыслить в духе агностицизма — такова уж особенность чудесного, что оно смущает разум, но очень редко избавляет от застаре­лых предрассудков. Майкл-агностик был на деле потерпевшим фиаско идеалистом. Лишь в детстве борьба Добра со Злом была для него чем-то большим,  чем избитое клише. В десяти-одиннадцатилетнем возрасте он воспри­нимал эту драму свежо и не сомневался в необходимости победы. Мифы порой казались ему более осязаемыми, чем реальность. Майкл помнил, что искушение Евой Адама при помощи яблока реально представлялось ему как хлад­нокровное, но ужасающее предательство. Когда он впер­вые услышал эти истории, Ной мог утонуть при потопе, Иов  мог умереть от страданий,  а  Ковчег Завета  был единственной защитой от нового уничтожения. «Не водою теперь, но огнем...» Майкл с трудом мог проникнуть в то далекое детство (да и кому это бывало легко?), когда истории Книги Бытия были для него столь же реальны, как его собственная жизнь,  когда то,  что изначальные времена этого мира наполнили его юное сердце благогове­нием, казалось закономерным и правильным.

Ему было известно, что духовная апатия гибельна для души, но даже он, которого окружающие, бывало, могли заподозрить в склонности к вере, часто терзался сомнени­ями, не находя названия той боли внизу живота, которую испытывал, бывая свидетелем победы страдания над исце­лением. Он тайком восхищался грязными и невежествен­ными деревенскими жителями-мусульманами — самопро­возглашенными Правоверными — за неистовство их ве­ры. Она была фанатичной; это был меч, отрубавший голову терпимости, пресекавший всякие споры. Теология сводилась к одному: к страху Божьему. Искупление грехов  сводилось к одному: покорись этому вселяющему страх Богу, и Он отведет тебе место на Небесах. Само слово ислам означает «покорность», и того, кто отказывается совершить этот шаг, ждет ад, столь же ужасный, сколь прекрасен рай, — ад, где огонь будет сжигать кожу неверного до тех пор, пока боль не заставит его молить о смерти. И, когда смерть уже подойдет к нему вплотную, у него неким зловещим чудом вырастет новая кожа, и пытка возродится в новом приливе боли.

Бог и Дьявол. Можно написать эти слова громадными огненными буквами, прокричать с высокой трибуны, опо­рочить в испепеляющих проповедях, преисполненных не­нависти и страха, высмеять как детские сказки — и все это, с некоей космической точки зрения, может быть верно. Кто знает?

Если бы Майкл мог быть честным с самим собой, он, быть может, приехал бы в эту часть света в надежде хоть немного проникнуться той бесхитростной прямотой, той духовной сталью, которую он видел за окнами автомобиля. Этого не произошло, но теперь что-то определенно проис­ходило — и происходило в надлежащем для этого мес­те — в этом не было сомнения. После всего случившегося сегодня — не было. Майкл встряхнул головой, пытаясь отогнать нахлынувшие мысли. Вслед за Найджелом и Амиром он ввинтился в бурлящую толпу.

***

По мере того как они приближались к невысокому холму, тиски человеческих тел сжимались все крепче. На вершине оказалась тенистая рощица олив (здешние места славились своими оливками), где в окружении немногочисленных учеников стоял молодой человек — черноволосый, босой, одетый, как и старый суфий, в белые, без единого пят­нышка, одежды. Будто наткнувшись на невидимую стену, толпа остановилась у подножия.

— Дерьмо! Амир, убери этих калек — я не могу сделать снимок! — недовольно сказал Найджел. В его голосе звучал отборнейший эгоцентризм западного журна­листа, уверенного, что мир был создан для того, чтобы он мог запечатлеть его слухи и междоусобицы.

Понукаемый водитель старался изо всех сил, расталки­вая и распихивая толпу, угрожая ей по-арабски, однако троица смогла продвинуться разве что на пару шагов. От каким-то чудом поддерживаемой невидимой границы их по-прежнему отделяло не менее сотни метров. Но, хотя Найджелу не удавалось сделать хороший снимок, Майкл мог составить о происходящем вполне отчетливое пред­ставление.

Стоящий на холме юный бородач, этот Исайя или Илия — у Майкла не выходило думать о нем иначе, как о пророке, хотя по дороге Найджел рассказал ему, что этот человек до сих пор не был замечен в произнесении каких-либо подобающих речей, — сделал знак ученикам, которые спустились к толпе и принялись отбирать людей для приближения к особе пророка. Избранные один за другим подобострастно подходили к нему, затем вскрики­вали и падали на колени.

Стоя против солнца, Майкл вглядывался изо всех сил, пытаясь удостовериться, что правильно понимает происхо­дящее. По всей видимости, юный пророк исцелял людей, возлагая на них руки. Его помощники уводили полуобмо­рочных или судорожно всхлипывающих исцеленных прочь. «Исцеление верой», — с отвращением подумал Майкл. Подобные штуки он мог увидеть и дома, на любом соб­рании секты возрожденцев. Будучи плодом массовой ис­терии вкупе с силой внушения, результаты такого рода «чудес» улетучивались за несколько дней, если не часов.

«А ты ожидал чего-то другого?» Майкл чувствовал себя на удивление разочарованным, как будто он заслужи­вал чуда по заказу, в качестве свидетельства того, что сегодняшний день ему не привиделся. Стоявший позади него Найджел ухитрялся снимать через головы толпы. После каждого акта исцеления скопище людей приходило во все большее возбуждение, принявшись в конце концов подбадривать юного чудотворца криками и приветствен­ными возгласами. В какой-то момент происходящее — все это кипение страстей, это подобострастное поклонение — вызвало у Майкла глубокое чувство отвращения.

— Дай мне ключи, — сказал он. — Я возвращаюсь в машину.

Не пытаясь перекричать толпу, Найджел помахал ему — Майкл до конца не понял, было ли это отказом, молчаливым согласием или просто предложением подождать. Толпа вокруг них слегка расступилась. К холму на куске холста несли очередного взыскующего прикосновения. Майкл заколебался. Что-то удерживало его от немед­ленного ухода. Двое учеников поставили страждущего на ноги и удерживали его с боков в таком положении в нескольких десятках шагов от вершины. Человек был совершенно беспомощен и не способен передвигаться. Ви­дя это, пророк начал спускаться к нему сам. Майкл не мог сказать наверняка, но ему показалось, что у жаждущего исцеления нет одной ноги.

«Смело», — саркастически подумал Майкл, продол­жая, однако, наблюдать. Толпа заслонила от него проис­ходящее, но по раздавшемуся многоголосому реву он понял, что чудо успело свершиться. Позади себя он услышал простецкий торжествующий возглас Найджела, а затем окружавшее их скопление тел подалось вперед, крича и умоляя уделить им внимание. Майкл заморгал, не веря своим глазам. Давешний калека, получив прикосновение пророка, стоял. Стоял на собственных двух ногах.

Майкл ощутил, как у него поднимаются волосы на затылке. Может, он ошибся в своем первоначальном за­ключении? Может, его одурачили? Загипнотизировали? Но, в отличие от него, толпа не имела по поводу увиден­ного никаких сомнений и была на пороге буйства. Людские потоки хлынули одновременно во всех направлениях, столкнув Майкла лицом к лицу с Амиром и сжав их, словно в гигантском кулаке.

Эстанна! — закричал пророк.  Майкл знал это слово. Оно означало «Подождите!».

Пророк продолжал кричать, обращаясь к толпе. Амир,   видя   замешательство   Майкла,   перевел   ему на ухо.

Он говорит: «Объявляю вам, что всякий снискавший приязнь Отца, будет исцелен. Не снискавшие же...»

Последние слова Амира утонули в возгласах, потому что пророк взмахнул рукой, и одно из оливковых деревьев на склоне холма оказалось объято пламенем. Живое дерево сгорело неправдоподобно быстро; от него не осталось ничего, кроме кучки пепла. Кожа Майкла похолодела от безотчетного страха. Пророк приближался теперь к тому месту, где стоял он, и Майкл узнал в нем незнакомца из своего сна. Та же прекрасная голова, тот же пронзитель­ный взгляд, вот только создавалось впечатление, что, играя с толпой, он надел новую маску — маску силы. Майкл подумал, что все представление было лишь сред­ством для достижения какой-то цели, а вовсе не добрым делом, совершенным в бескорыстном служении. За чуде­сами юного бородача скрывались более глубокие, и вовсе не обязательно благотворительные, побуждения.

Однако Майклу было сейчас не до хладнокровного анализа: его мозг ходил ходуном после сегодняшних по­трясений, наложившихся на стресс последних трех лет. Чтобы вновь обрести способность размышлять и воспри­нимать новое, нужно, чтобы этот разброд хоть немного улегся. Верх взял голый инстинкт. Бойся святого, согласующегося с твоими представлениями о святости. Майкл нуждался в этом предупреждении точно так же как и взбесившиеся паломники вокруг. А как насчет предуп­реждения более жесткого? Бойся чуда, лишающего тебя силы творить чудеса. Господи, когда же он прекратит бояться искушения?

Юный пророк стал спускаться с холма, не обращая внимания на все еще горевшее оливковое дерево. Толпа подалась назад и тут же ринулась вперед; пришедшие за исцелением неистово протягивали руки, пытаясь до него дотронуться. «Учитель! Учитель!» То, что грозило стать безумием, вылилось в своего рода единение; чтобы обуз­дать толпу, оказалось достаточно одного желания юного пророка.

«И того факта, что он может сделать с любым из них то же, что сделал с тем деревом, — каждый из них понял и это».

Найджел принялся безжалостно проталкиваться впе­ред, пока не оказался прямо перед пророком. «Прес­са», — сказал он, словно предъявляя волшебный талис­ман. Он взял один из своих фотоаппаратов наизготовку.

— Вы говорите по-английски? Я хочу сфотографиро­вать вас. Вы меня понимаете? Сфотографировать! Амир!

Но стоявший рядом с Майклом водитель не двинулся с места. Майкл физически ощущал, как тот трясется от страха, ошалело мотая головой в ответ на призывы Найджела.  

«Я, должно быть, напуган не меньше его», — поду­мал Майкл. Страх, пожалуй, вполне адекватная реакция на иррациональное, однако его ощущения были совершен­но иного рода. Он чувствовал, что открыл для себя реаль­ность нового порядка, набор истин, выходивших за рамки прежде ему известных. Эти новые истины обладали своей структурой и логикой — со временем он, возможно, пой­мет их. Предполагаемый пророк из его сна нечувствитель­но превратился в Пророка, стоящего перед ним, — под­линного, неопровержимого, — однако это лишь породило новые сомнения. Укрепляют ли чудеса дух или же только ослабляют плоть? Явилось ли чудесное видение из мира ангелов или же мира демонов? Существуют ли вообще эти миры, и если да, то будет ли когда-нибудь разорвана ткань современного рационализма? Майкл понял, что та косми­ческая драма, которая, сколько он себя помнил, наводняла его сны, в один день обрела лицо.

Найджел и юный чудотворец стояли чуть в стороне, однако их и Майкла разделяло не так много людей, и Майклу была отчетливо видна мягкая улыбка на лице пророка, сопровождающая его покачивание головой в от­вет на вопросы Найджела. Молодой человек слегка кос­нулся обеими руками его фотоаппарата и отступил назад.

— Подожди! — вскричал Найджел. — Я приехал из Лондона! Тебе ведь нужен кто-нибудь, кому ты мог бы рассказать свою историю!

Он говорил в пустоту. Пророк, пробиваясь сквозь толпу, уже шел обратно, и у Найджела не было возможности к нему приблизиться. Через несколько мгновений Майкл потерял из виду фигуру в белом одеянии.

Пошли, — сказал он Амиру. — Давай-ка выберемся куда-нибудь, где можно перевести дух.

Кондиционер лимузина уже немного охладил салон, когда к ним присоединился Найджел. Он выглядел так, словно принял дозу кокаина — глаза блестели, а тело подергива­лось, как будто пыталось двинуться во всех направлениях одновременно.

Исчез! — с горечью в голосе воскликнул он, плюхнувшись на сиденье напротив Майкла. — Растворился, как какой-нибудь проклятый кролик в шляпе фокусника.

Найджел, похоже, не мог представить себе человека, который сознательно избегал бы известности. Он покачал головой.

   Амир! Ну-ка разворачивай эту телегу назад к отелю. Пошевеливайся! Нужно проявить эти негативы. Ты видел его? — обратился он к Майклу.

   Да, я видел кое-что, — осторожно ответил тот. Он все еще до конца не понял, что именно вызывает у него недоверие в том спектакле, которому ему случилось быть свидетелем. Спектакль — значит, все это было срежиссировано. Но для кого?

   Господи, это было что-то фантастическое, невероятное, — лопотал Найджел, когда автомобиль снова выехал на шоссе. — Второе Пришествие, смотрите в сегодняшнем выпуске «Си-эн-эн»...

   Ты что же, и правда веришь, что сейчас увидел Мессию? — спросил Майкл, почти испугавшись.

  Кому какое дело? — грубо отрезал Найджел. — Он молод, обаятелен, на фото он будет выглядеть лучше, чем десяток «Спайс Герлз», одетых в целлофан. И он может творить  чудеса.   Воду там  в  вино,   прямиком  в шестичасовый выпуск новостей — это же беспроигрышный вариант.

Он принялся вынимать пленку из фотоаппаратов и рассовывать кассеты по карманам, целуя каждую из них.

Майкл не стал спорить и отвернулся к окну. Найджел был прав. Таинственный молодой человек может творить настоящие чудеса. Его появление в новостях будет взры­вом бомбы, которому найдется что зажечь. Традиционные мусульмане, конечно, никогда не примут нового пророка, но мусульмане-авангардисты всегда страстно желали по­явления сверхъестественного Имама, возглавившего бы веру. Христианские фундаменталисты на закате тысячеле­тия жаждут знаков и чудес. Сердца израильских евреев-ортодоксов трепещут при одной мысли о близком наступ­лении мессианской эпохи. Не говоря уже о том невероят­ном смешении священного с мирским, что отличает Святую Землю, — тут уж стоит этому феномену объявить себя предсказанным Христом или Антихристом, и о по­следствиях можно будет только догадываться.

За пределами городка дорога вновь сделалась пустын­ной. В эту жару (было около четырех пополудни) ее однообразие не нарушали даже местные машины. Что же до водителей - «дальнобойщиков», то они всегда старались не ездить в такое время, и когда Майкл увидел прилепив­шийся у обочины грузовик, то подумал было, что шофер просто-напросто решил переждать жару, как, бывает, пе­режидают дождь с градом.

Но такое объяснение было смехотворным. Никому не придет в голову оставаться под пустынным солнцем хоть на миг дольше, чем это действительно необходимо. Тем более что грузовик стоял с открытым капотом.

Посмотри-ка, — сказал Майкл, указывая в сторону грузовика. В кабине кто-то сидел, завалившись на руль.

Майклу и в голову не пришло, что Найджел может не скомандовать Амиру остановиться, так то грузовик про­несся мимо еще прежде, чем он сообразил, что они даже не замедлили ход.

   Притормози! Там в машине кто-то есть.

   Да ты шутишь! У нас нет времени. Нужно доставить эти...

   Останови машину!

Внезапно разъярившись эгоизмом Найджела, Майкл принялся стучать в перегородку.

Прекрати!

Майкл оттолкнул фотокорреспондента, подавшегося было вперед, чтобы отменить его приказ, обратно на сиденье. Лимузин остановился. Амир опустил перего­родку.

Сэр? — спросил он, от греха подальше избегая смотреть на кого-либо из своих пассажиров.   

Вернись к тому грузовику, что мы сейчас проехали, — велел Майкл.

Он обернулся к смотревшему на него волком Найджелу.

  Сегодня утром я прошел пешком два часа, пока ты не появился.  Если кто-то нуждается в помощи,  мы не можем оставаться в стороне.

  Я  тебе  не  какая-нибудь  там  Мать  Тереза,   — огрызнулся Найджел. — Мне нужно сообщить о самой громкой сенсации с тех пор, как Иисус изобрел электрическую лампочку.

  Ради Бога! — рявкнул Майкл.

Амир, не мудрствуя лукаво, на полной скорости вклю­чил задний ход.

  И   даже   не   вздумай   уехать   и   оставить   меня здесь, — предупредил  Майкл.   Ярость  в  этот момент совершенно оттеснила у него все другие эмоции.

  Только не возись слишком долго,  — умоляюще попросил Найджел выбирающегося из машины Майкла.

Как Майкл и подозревал, это оказалась Сьюзен. Он подбежал к ней. Она была с ног до головы испачкана и забрызгана грязью, но крови видно не было. Он торопли­во потащил ее к лимузину, опасаясь, что рано или поздно испуг у Найджела пройдет. Увидев, что корреспондент и водитель по-прежнему на месте, он облегченно вздохнул.

Андале,    андале!   Ну-ка,   быстро!      крикнул Найджел, когда Майкл захлопнул за собой дверцу.

Майкл дотянулся до холодильника и вытащил оттуда бутылку воды. Сьюзен опорожнила ее одним глотком.

Не торопись! Что ты здесь делаешь? — спросил он ее.

Одинокий грузовик конвоя находился более чем в ста милях от того места, где ему надлежало быть. Сьюзен, переводя дух, оторвалась наконец от бутылки.

   На Дамасском шоссе выставили блокпост, так что нам пришлось дать крюк через юг. А когда мой грузовик сломался, остальные два уехали. Я уже думала, что останусь  здесь  до  тех  пор,   пока  очередным  бандитам  не понадобятся новые колеса.

   Тебе повезло, что ты осталась в живых, — сказал Майкл.

Сьюзен пожала плечами, как видавшая виды фата­листка.

Спасибо вам, добрый джентльмен, что спасли меня, — сказала она Найджелу, приправив свою фразу тем малым количеством шарма, на которое она только и была сейчас способна. — Даже не знаю, что бы я делала, если бы вы не остановились.

Она сняла платок и, вздохнув, провела рукой по волосам. Несмотря на всю шаблонность, ее слова произвели желаемый эффект. Раздраженное выражение лица Найджела сменилось улыбкой.

Всегда рад услужить даме, — сказал он. — Найджел Стрикер, журналист широкого профиля. 

- О, журналист! — взгляд Сьюзен принял выражение восхищенного интереса.

   Как я понимаю, вы знакомы друг с другом? — добавил Найджел.

   Майкл —  один   из   врачей   нашей   пальмирской миссии,   и  я  жду  не  дождусь  узнать,   как  вы  с  ним пересеклись, — сказала Сьюзен. — Что с джипом? Где Юсеф?

Погиб, — мрачно ответил Майкл.

Глаза Сьюзен расширились.

Джип взлетел на воздух, а вся эта чертова деревня сгорела. Хорошее во всем этом только то, что со вспышкой чумы нам, похоже, воевать не придется.

Веселье сошло с лица Сьюзен. Она перевела взгляд с Майкла на Найджела, пытаясь понять, не шутит ли он, часом, чтоб выставить того героем. Она покачала головой, призывая Майкла не говорить лишнего, но тот знал, что Найджел чересчур занят увиденным близ Галилеи, чтобы обращать внимание на что-либо еще.

В следующие несколько минут Сьюзен полностью со­средоточилась на Найджеле, очаровывая его и ублажая. Майклу уже приходилось видеть ее в подобных ситуациях, и он в очередной раз поразился тому безошибочному социальному радару, что позволял ей в любой обстановке выделять самого нужного человека и концентрировать на нем всю свою энергию. Подобно тем немногим врачам, что умеют лечить, выходя за рамки обычных медицинских процедур, Сьюзен обладала качеством, которое Майклу хотелось назвать «убойным сопереживанием», — способ­ностью излучать расположение в адрес своей жертвы до тех пор, пока та полностью не оказывалась на ее стороне и не начинала лезть из кожи вон, чтоб ей помочь. Узнав, кем является Сьюзен, Найджел растаял еще больше; жур­налисты всегда испытывают потребность в информирован­ных источниках, а миссия ВОЗ была кладезем обширней­ших сведений о закулисной жизни этих мест.

Майкл молча слушал Найджела, повествующего Сьюзен об увиденном ими феноменальном событии. Про­рок, очевидно, всего пару недель как заявил о себе, выйдя из пустыни, и начал исцелять всех желающих. Никто ничего не знал о нем наверняка — даже такой простой вещи, как его имя. Пророк отвергал всякую свою причаст­ность к какому бы то ни было соперничеству с Мухаммадом, однако вышел он, похоже, все-таки из исламской среды; по крайней мере арабской.

  По всей видимости, он направляется в Иерусалим. Его, конечно, остановят на границе, но какая это была бы возможность снискать лавры миротворца, — сказал Найджел.

  Скорее, возможность устроить кровавую баню, — отозвался Майкл. — Ты ведь видел сегодня этих людей. Еще миг — и они превратились бы во взбесившуюся толпу. И когда-нибудь ему может не так повезти, будь он Мессия или нет.

Сьюзен встревоженно глядела на Майкла, желая услы­шать от него побольше, однако Найджел, ухмыльнувшись, увел спор в сторону:

Да, это вопросец еще тот. Мессия? Или нет?

К удивлению Майкла, Найджел, в отличие от большин­ства иностранных журналистов, остановился вовсе не в дамасском «Шератоне». Амир повез их вдоль запружен­ных разноязыким народом улиц, доставив в знакомое место — «Сирийский Гранд-отель» на краю Старого го­рода. «Гранд» был реликтом времен французского коло­ниального владычества, и, глядя на него, казалось, что вот-вот в двери прошмыгнет вспотевший Сидни Грин-стрит*, волоча за собой подозрительного арапчонка.

  А вот и мой скромный приют, — весело проговорил Найджел, когда автомобиль притормозил. — Не Бог весть что, но зато свежий воздух, да и не так разорительно, как в более шикарных местах. Я пошлю Амира, чтоб устроил вас?

  В     этом     нет     необходимости,           ответила Сьюзен. — Я тоже здесь живу.

Большинство из тех, кого судьба забрасывала на Ближний Восток на более или менее длительное время, находили, что проще и дешевле снять здесь квартиру, но для одинокой женщины это не всегда было лучшим вариантом.

Найджел просиял.

  Ну, тогда вам сам Бог велел подняться и выпить чего-нибудь, пока я буду проявлять снимки. Потом мы сможем сходить куда-нибудь пообедать, а там, глядишь, я придумаю к ним несколько бойких словечек.

  После того, что вы мне рассказали, я просто горю желанием посмотреть на эти снимки, — сказала Сьюзен.

Они с Майклом проследовали за Найджелом вдоль по хранившему остатки былой роскоши коридору и поднялись наверх. Как и большинство долгожителей этого отеля, Найджел предпочитал здешнему дышавшему на ладан лифту лестницу.

Рад приветствовать вас в Обители Стрикера, — торжественно   провозгласил   он,   распахивая   двери   вовнутрь. Комната была мрачной и затхлой, лишенный кислорода воздух был недвижим, как нерушимая слава погибшей империи. — Чувствуйте себя как дома.

Найджел выбежал сквозь другую дверь; по всей види­мости, он захватил один из пустовавших смежных номеров с ванной, приспособив ее под фотолабораторию.

Майкл плюхнулся в обтянутое потертым шелком поко­сившееся кресло. Сьюзен принялась нервно расхаживать по комнате.

Так что же произошло на самом деле? — отрывисто спросила она.

Охваченный приливом усталости, Майкл покачал головой.

Я даже не знаю, с чего начать, — пробормотал он, больше   всего   мечтая   провалиться   сейчас   в   глубокий сон. — Если хочешь, можем пойти в твою комнату и...

Сьюзен заметила его усталость, и ее нетерпение нес­колько смягчилось.

Я бы предпочла остаться здесь, если ты не возражаешь. Давай посмотрим, что он принесет.

Майкл кивнул, но ему хотелось правдами или неправами оградить ее от всего этого. Начало оказалось уж очень спонтанным и скоротечным: он позволил Найджелу болтать, и теперь Сьюзен чувствовала себя частью чего-то, что в действительности не имело к ней отношения — и слава Богу. Стоит дать этому процессу набрать обороты, и такая хрупкая вещь, как его чувства к ней, может не устоять в возникшем хаосе. Сьюзен присела на край кровати.

  Если ты в настроении, расскажи мне, что случилось с вами в этой деревне. Мне нравился Юсеф.

  Мне придется заплатить за этот джип, — иронически пробормотал Майкл, стараясь придать своим словам шутливый тон.  Но, судя по тому, как Сьюзен на него посмотрела, ему это не очень-то удалось.

  Ладно, — сказал он. — Как ты знаешь, я думал, что в той деревушке за границей вспыхнула чума, и решил, что нам стоит рискнуть выяснить, в чем там дело, — по крайней   мере   не   выдавая   своего   присутствия.   Подожди, — сказал он, заметив неодобрительное выражение на ее лице. — Мы уже свое получили. Теперь нам не грозят никакие официальные санкции или судебные пре­следования. Чумы я не нашел.

Что же ты нашел?

Майкл отвел глаза.

   Ей-Богу,  не  знаю.   Мы  попали  под воздушный налет, весьма похожий на заметание следов. Деревню, в которой мы были, разбомбили дотла, и Юсеф погиб во время одной из атак с бреющего полета.

   Кто же там что скрывал?

   Вот этого я уж точно не знаю. Господи, если б я только мог туда вернуться...

«Куда вернуться-то? — спросил он себя. — В эту деревню или во время, предшествовавшее этому безу­мию?» Скорее всего, ни то, ни другое. Ему нужно было вернуться в состояние согласия с самим собой, в то время, когда он еще знал, кто он есть. И еще он нуждался в том, чтобы вновь обрести способность верить и любить безо­говорочно. Ему нужно было погасить тот огонь, что жег его изнутри.

Ты никогда больше туда не вернешься,  — сухо заметила Сьюзен.

На миг Майклу показалось, что Сьюзен прочла его мысли. Но она поняла его буквально.

Никто больше туда не поедет, особенно если кому- то понадобилось организовать весь этот кошмар, чтобы избавиться от одной-единственной деревни.  Иначе весь район окажется наводнен силами безопасности.

Майкл кивнул.      

—Можно я хотя бы немного подумаю?  

Сьюзен отстранилась, умерив разобравшее ее любо­пытство. В ее глазах промелькнуло нечто такое, чему Майклу очень хотелось бы найти верное истолкование. Их отношения начинали развиваться в обход прежде установ­ленных ими обоими рамок; каким-то образом эта странная ситуация превратила их в только что встретивших друг друга влюбленных, или же двоих незнакомцев, лишенных возможности привлекать события своей прежней жизни для того, чтобы объяснить себе, куда их несет.

Сьюзен обвела скучающим взглядом комнату Найджела. Создавалось впечатление, что ее меблировка не меня­лась добрую сотню лет — со времени постройки отеля. Здесь был комод с позеленевшим и облезлым овальным зеркалом, огромных размеров одежный шкаф, обтянутая противомоскитной сеткой незастеленная кровать, а также принесенные Бог весть с какой свалки ночной столик и пара кухонных стульев.

Из стен все еще торчали газовые рожки — Найджел использовал их в качестве вешалок, — ничего более не освещавшие; эта функция перешла к керосиновым лампам и дешевым электрическим светильникам. Тавризский ко­вер на полу был вытерт так, что мало чем отличался от разрисованной джутовой основы.

Как  ты думаешь,  с  кем  Найджел  водит дружбу? — задумчиво произнесла Сьюзен. — Я имею в виду, кроме других таких же свиней.

Кучи грязного белья валялись по углам комнаты рядом с хрустящими коричневыми бумажными пакетами из гостиничной прачечной — бывалые люди неохотно пользова­лись здешними шкафчиками, поскольку те были излюб­ленным убежищем скорпионов и сороконожек. Фотогра­фическое оборудование — камеры, объективы, штативы, ручная телекамера — было свалено в кучу в одном из углов и разбросано по кровати. На комоде перед зеркалом выстроилась батарея бутылок из-под ликера.

Да, а запашок... — добавила Сьюзен. — Средневековьем отдает.

Точно такую же комнату занимала она, превратив ее просто-таки в плод фантазии грэм-гриновского эмигранта, однако Найджел не стал утруждать себя ничем подобным.

Не обращай внимания, — хмуро сказал Майкл.

Со сноровкой бывалого человека Сьюзен убрала про­тивомоскитную сетку прочь и взобралась на кровать, что­бы открыть ставни и окно, затем встала на матрац сверху, чтобы включить потолочный вентилятор. Спустя несколь­ко мгновений Майкл ощутил ленивое дуновение наружно­го воздуха.

Везет тебе на встречи с интересными людьми, — с  иронией  произнесла  Сьюзен,  даже  не  подумав  прилечь. — Интересно, что же этот Найджел преподнесет нам, выйдя из своей лаборатории. Сдается мне, он чересчур впечатлителен. Я слышала такое мнение, — добавила она, — что  Второе  Пришествие будет сопровождаться несколько большим шумом. Хотя...

Майкл, помрачнев, поднялся с кресла.

От нас рукой подать до Иерусалима, где каждый год находится пара сотен приезжих, мнящих себя Иисусом Христом собственной персоной, и их приходится отправлять домой в смирительной рубашке.  Есть даже такой медицинский термин — «иерусалимский синдром». А после того, что случилось в Вади ар-Ратка...

Он запнулся, вспомнив кювет, залитый кровью Юсе-фа, и безумное собрание в мечети.

Теперь я даже не знаю, чего ожидать. Что касается найджеловского феномена, то я, пожалуй, верю в то, что видел. — Он  сухо рассмеялся  над своей двусмысленностью. — Вот время для этого выбрано несколько странно. С чего бы Богу раскрывать свои планы теперь, когда все  мы уже  привыкли  разгребать свои  навозные  кучи самостоятельно?  Что толку менять  правила  под  конец игры? Я всегда считал религиозные фантазии чем-то детским, таким, что мы уже переросли — вроде дополнительной пары колес у велосипеда или ночного горшка. Нет-нет, ты вникни. Это не так-то просто; вот ты, например, — можешь ли ты поверить, что на следующей неделе мы все проснемся и увидим, что космическое яичко разбилось? Омлетик выйдет тот еще...

Сьюзен пожала плечами.

Связь улавливаю с трудом. Попробуй-ка еще раз. Майкл поднял глаза и увидел, что она рассматривает

его лицо. Понимание и жалость в ее глазах испугали его.

—Иисус-младенец, в яслях рожденный!

Затиснутый в приспособленной под лабораторию ком­натушке, с красным от бликов, исходивших от ванночек с растворами, лицом, Найджел не мог поверить своему счастью.

  Где этот чертов сотовый? Денби на стенку полезет, когда услышит об этом.

В спешке Найджел забыл взять с собой телефон, и теперь не мог сию же минуту позвонить в Лондон, чтобы утереть редактору нос такой историей, которая поднимет его, Найджела, над всеми этими хихиканьями по поводу светских приемов и подающих надежды дарований.

— Осторожней с моим малюткой,  — ворковал он, перебрасывая лист влажной фотобумаги в кювету с фик­сажем. Он осторожно взял следующий отпечаток и тща­тельно   его   рассмотрел.    Последовательность   снимков, кульминацией которой был одноногий инвалид, выходила сногсшибательной. Найджел догадался заставить Амира нагнуться и влез ему на спину, так что ракурс — поверх голов толпы — получился отменный. Лицо Пророка, за­печатленное камерой, казалось светящимся изнутри (что интересно — в реальности оно таким не было. Или все же было?). Возможность увидеть все это снова вызвала у Найджела такой прилив адреналина, что его сердце заби­лось, как у скаковой лошади. У него мелькнула мысль, что ощущение от исцеления, наверное, сродни самому мощно­му оргазму, затем он рассмеялся своему досужему бого­хульству. «Раз, два, вот тебе нога...»

Найджел Стрикер всегда считал себя простым парнем. Родившись в Гулле, он был типичным йоркширцем, голо­совавшим за лейбористов, если вообще давал себе труд голосовать. Он знал, — и это его нисколько не тяготи­ло, — что так и умрет представителем британского рабо­чего класса, невзирая на все рыцарские титулы и поместья, которые ему случится стяжать на жизненном пути.

В его планы входило правдами и неправдами обзавес­тись и тем, и другим, поскольку тот факт, что ему не повезло с раскладом при рождении, никоим образом не означал отсутствия у него амбиций. Здесь он был столь же решительно-прямолинеен, как и в других, менее сущес­твенных вопросах. Ему хотелось денег и власти — из-за пристрастия к сенсационности, послужившего ему пропус­ком в рай, пожалуй, именно в такой последовательности. Деньгами он называл состояние, столь значительное, чтобы у него не возникало вопроса, сколько стоит та или иная вещь, чтобы тратить деньги ради развлечения, ради ничем не омраченного удовольствия манипулировать дру­гими людьми. Деньги открывали прямой путь к власти, хотя Найджел и готов был признать, что это далеко не одно и то же. Ему было известно множество людей, вовсе не имевших наличности в снившихся ему количествах, но тем не менее обладавших властью: властью запугивать, улаживать разногласия, препятствовать или способство­вать карьере, идти по жизни с той небрежной жесто­костью, что заставляет слабых восхищенно смотреть им вслед, а более мелких хищников убираться прочь с дороги.

Истинно могущественным было под силу такое, чего прос­тым смертным не стоило и пытаться делать.

Найджел вынул из глянцевателя последние снимки. У него пока что не было ощущения, что он достиг власти или богатства, хотя и того, и другого у него было теперь больше, чем он мог мечтать в детстве. Автомобиль, феше­небельная лондонская квартира, золотые запонки, эксклю­зивная рубашка от Тернбулла и Эссера... он обладал всем этим, и это было пределом его детских мечтаний.

Однако все, что он имел, не стоило в его глазах ломаного гроша, поскольку это было не то, чего он дей­ствительно жаждал: несокрушимой брони всеобщего поч­тения. Он знал, что известность — это первая ступенька сияющей лестницы, ведущей из земной грязи к венцу славы. И этот никому не известный пророк вознесет его на нее.

Способность исцелять больных, воскрешать мертвых, сокрушать неверных и заставлять их трепетать — Найджелу было не до этих тонкостей, пока за всем этим стояло ошеломляюще загадочное и оригинально фотогеничное юное лицо. Для видавшей виды публики такое сочетание будет неотразимым, и он, Найджел, окажется именно тем человеком, благодаря которому она получит свои хлеб и зрелища.

Ванная, приспособленная Найджелом под лаборато­рию, имела маленькое окошко, выходившее на улицу. Въехав сюда, он в первый же день покрасил его черной краской из аэрозольного баллончика. Благодаря многолетней практике ему не составляло труда смешивать реактивы при слабом свете красного фонаря. Сперва проявитель, — он готовил свежую его порцию каждые несколько дней, так как на жаре тот быстро портился, — затем фиксаж. Он отснял по нескольку кадров на четырех пленках, а проявил пока только две.

Очередная пленка оказалась то ли покрыта темной вуалью, то ли передержана, то ли что-нибудь еще — Бог явно замыслил этот чертов климат в качестве кошмара для фотографов. В следующий раз нужно будет снимать в цвете, но цветные материалы требуют чего-нибудь получ­ше, чем наспех слепленная лаборатория, а это значит, что придется идти на поклон к кому-нибудь из друзей, кто может дать ему поработать на посольском оборудовании. Быть может, эта блондинка со взглядом как сквозь при­цел, которую он выручил сегодня, сможет в этом помочь. Он подобрал ее на обочине и спас от пресловутой Участи, Что Хуже Смерти*, так что она должна бы испытывать к нему благодарность, хотя по опыту он знал, что с краси­выми женщинами это бывает редко. А Сьюзен Мак-Кэфри еще вполне хороша собой; от того мрачного возраста, когда женщина бывает смиренно благодарна какому бы то ни было романтическому вниманию, а особенно со стороны более молодых мужчин, ее отделяют еще лет десять-пятнадцать.

Найджел встрепенулся и вновь сосредоточился на сво­ем занятии. Создавалось впечатление, что он отснял чет­вертую пленку полностью, хотя и не помнил за собой такого. Негативы уже высохли, и он при помощи порта­тивного увеличителя, кое-как смонтированного на крышке унитаза, сделал пробный контактный отпечаток со всей пленки.

— Не то чтобы я жадничал, но по десять — нет, сто — тысяч фунтов стерлингов от каждой сделки...

Безошибочным чутьем Найджел выбрал из проб наи­более многообещающие снимки для увеличения. В основ­ном это были портреты. Промывая отпечатки и проклиная сочащуюся из крана тепловатую струйку, он забрызгал все вокруг, но вот наконец они повисли на протянутой от стены к стене веревке, капая на пол и натужно пытаясь высохнуть.

Лишь теперь, когда возбужденное состояние, как это часто бывало, сменилось у него приступом хандры, Найджел обратил внимание на неудобство окружавшей его обстановки. Температура в тесной ванной была за сорок (увеличитель гнал тепло не хуже печки), а влажность — как в муссонный период в Дели. От фиксажа в воздухе стояла резкая вонь, напоминавшая пороховую гарь, к ко­торой примешивался сладковатый запах плесени и испод­тишка распространявшийся аромат проявителя.

«Черт, нужно мотать отсюда». Мертвенно-белые во­лосы Найджела беспорядочно облепили его голову. Он так вспотел, что пот уже не содержал сколько-нибудь заметного количества соли и, заливая глаза, уже не вызывал в них жжения. Его «найки» — жокейские сапожки, не сумевшие сохраниться здесь в целости больше недели, — издавали чавкающий звук при каждом движении.

Ему остро захотелось выкурить сигарету и чего-нибудь выпить.

Найджел толкнул дверь в спальню и огляделся, желая удостовериться, что его гости все еще здесь. Убедившись, что Сьюзен сидит на кровати, а Майкл в кресле, он принялся рассматривать — впервые при нормальном осве­щении — принесенную с собой пачку влажных отпечатков.

Не желаете ли взглянуть? — спросил он таким тоном, будто решил похвастать найденным на дне моря золотом. Сьюзен воспользовалась телефоном Найджела, чтобы ко­ротко переговорить с дамасским офисом, и теперь они с Майклом бессвязно болтали о том, чего следует ждать в дальнейшем. Из офиса пообещали радировать в лагерь медпункта, что с Майклом все в порядке, и завтра у Сьюзен будет возможность позвонить в Александрию и сообщить все подробности.

Но о чем именно мне им говорить,  Майкл?  — спросила она в тот самый момент, когда в открывшейся двери  ванной  появился  Найджел.  Они оба умолкли  и уставились на него.  Найджел выглядел распаренным и взмокшим, словно провел последние полтора часа в сауне.

Не обращая внимания на происходящее, он рассматривал несколько еще не просохших снимков, и выражение его лица заставило Майкла подняться.

  Святой Иисус, крестные муки принявший, — проговорил Найджел низким торжествующим голосом.  Он протянул было снимки, но затем недоверчиво отвел руку.

  Ты был там, Майки. Ты видел все это, правда? — спросил он.

  Да, — кивнул Майкл.

 Найджел сунул отпечатки ему под нос.  — Тогда приготовься удивиться.

Майкл взял фотографии. Влажная глянцевая фотобумага казалась резиново-упругой, как лепесток орхидеи, производя ощущение одновременно чего-то непрочного и отталкивающего. Осторожно, чтобы не дать им слипнуть­ся, Майкл принялся перелистывать отпечатки.

На первом из них оказался юный целитель крупным планом. Его лицо заполнило собой все поле снимка. Майкл подумал было, что Найджел сделал его с помощью телеобъектива, но снято было под несколько странным углом. Найджел прицеливался вверх по склону холма, по направлению к оливковой роще, в то время как снимок заставлял предположить, что Пророк стоял перед ним на коленях.

Второй снимок был еще более необычным. Снова Пророк, но на этот раз висящий в воздухе с распростертыми руками и окруженный световым нимбом. Не было видно никакого фона — ни деревьев, ни других людей, ничего, что могло бы привязать снимок к конкретной точке в пространстве и времени. Это было то сусальное изобра­жение Христа, которое можно встретить в тысячах деше­вых лавчонок, и лишь зловещая красота юноши выделяла его среди подобной безвкусицы.

Ты такого не снимал, — смутившись, проговорил Майкл. Сьюзен подошла к нему сзади, пытаясь заглянуть через плечо.

Глаза Найджела сузились.

Не порочь совершенство, — сказал он. — Я, знаешь ли, не нуждаюсь в твоих подтверждениях.

Следующий снимок тоже представлял собой крупный план. Пророк стоял на коленях; кровь черными ручейками стекала по его рукам. Голову его стискивал венец из терновых ветвей, и лоб был покрыт глубокими кровоточа­щими царапинами. На плечах юноши лежала прямоуголь­ная деревянная балка, длиной чуть больше железнодорож­ной шпалы.

   Я вот что скажу, — заметила Сьюзен. — Он не из тех, кто чурается внешних эффектов. Эти кадры для религиозного человека — просто бальзам на душу. Вернее, были бы, если бы не выглядели так жутко.

   Надо полагать, это шутка? — раздраженно спросил Майкл, швырнув фотографии обратно Найджелу.

Найджел, встревожившись, просмотрел их снова. Многие из них оказались для него полнейшей неожидан­ностью. Он был озадачен.

Сьюзен вырвала у него из рук остальные снимки и быстро их просмотрела.

   Как ты это сделал? — спросил Майкл.

   Ничего я такого не делал, — принялся оправдываться Найджел, пытаясь не дать волю нервам. — Ты же видел, я отснял сегодня четыре пленки. Эти снимки с той, которая была в фотоаппарате, когда он коснулся его руками — и вот что вышло.

— Такое впечатление, что ты отснял здесь все собы­тия Страстной Недели, — прокомментировала Сьюзен, держа в руках изображение ярко светящейся фигуры на фоне входа в пещеру. — В том числе и Воскресение.

Найджел взял с подноса стакан и направился к комоду, где схватил бутылку джина и, расплескивая, налил себе.

   Лучшие времена грядут, — сказал он с деланным безразличием.

   Ты ведь не станешь этого публиковать, правда? — спросил Майкл.

Найджел пожал плечами.

Я привык смотреть на вещи трезво. Я ведь тебе не подчинен, а значит, не обязан разрешать твои сомнения. Это дело выпихнуло бы историю о смене пола королевой с первых полос всех газет Британии, а затем...

А затем и мира, — поддел его Майкл.

Сьюзен в очередной раз рассматривала фотографии.

В шестидесятых годах здесь побывал этот американский экстрасенс, Тед Сериос, — медленно проговорила она. — О нем говорили, будто он может коснуться руками фотоаппарата, и на пленке появится изображение. Я так и не знаю, был ли он уличен в обмане. Твой Мессия, наверное, тоже экстрасенс.

Как по мне, это тоже неплохо, — чем больше у него способностей, тем лучше, — невозмутимо парировал Найджел.

Он принялся рыться в ящиках комода и, найдя наконец пачку, затянулся, сразу же превратив в пепел полсигареты.

   Некоторые из этих снимков вполне соответствуют тому, что я видел, — неохотно признал Майкл.

   Дорогой мой, да какая разница? — сказал Найджел, не выпуская сигареты изо рта. — Я ведь, кажется, ясно выразился:  мне  нужен хороший материал,  а  этот мальчишка — то, что надо.

   Но  зачем  ему  было  подмешивать  к  настоящим кадрам в твоем фотоаппарате поддельные? — не унимался Майкл. —   Что   это,   пропаганда?   Религиозное   совращение?

   Откуда я знаю? — пожал плечами Найджел. — Ты что, ожидаешь от меня чтения Божьих мыслей?

Пожалуй, за все это время никто из них не задал лучшего вопроса.

 

Глава третья

Языками ангельскими и человеческими

После случившегося у Найджела испортилось настро­ение, и Майклу со Сьюзен пришлось его покинуть. Они перебрались в ее номер, чтобы по очереди принять душ. Хотя в душе была только холодная вода, но в «Гранд-оте­ле» она была примерно комнатной температуры, что даро­вало желанную передышку от уличного пекла.

Майкл сидел на краю кровати и, замотавшись в прос­тыню, поедал прямо из упаковки печенье от Хантли и Палмера и прислушивался к шуму душа Сьюзен. Бамбу­ковый вентилятор лениво вращался над головой, разгоняя застоявшийся воздух. Одежду Майкл отправил в стирку: одним из немногих по-настоящему приятных ближневос­точных обстоятельств было неимоверное разнообразие персональных услуг, предоставляемых за несколько си­рийских лир. При курсе в пятьдесят лир за американский доллар — а также том, что режим Асада поддерживал многие цены на низком уровне, — здесь нетрудно было чувствовать себя богачом.

Как и расположенный двумя этажами ниже номер Найджела, комната Сьюзен была зеркалом ее личности. Забота и внимание превратили былое запустение в шарм; на свежеотмытых стенах висели картины, место древнего ковра заняли купленные на базаре разрисованные циновки. Откуда-то из гостиничных завалов были извлечены два огромных викторианских кресла с подголовниками и вось­миугольный кедровый стол, инкрустированный сандалом, черным деревом и перламутром. Майкл попробовал пред­ставить себе Сьюзен, прибегающую к тактичным и подо­бострастным иносказаниям, единственному для женщины способу преуспеть в здешних местах, — и не смог. Она противостояла жизни, сообразуясь с собственными мерка­ми, и делала это так же как делала все остальное, — бескомпромиссно.

Несмотря на то что за последние сутки ему удалось поспать всего около трех часов, а уже вечерело, для отдыха Майкл был слишком возбужден. Чем больше он пытался отогнать от себя происшедшие с ним события, тем настойчивей они вламывались в его сознание, обретая все больший вес.

То, что ни одно из событий последних двадцати четы­рех часов, которым ему пришлось быть свидетелем, не было случайным, являлось бесспорным фактом — все они так или иначе концентрировались вокруг его расплывчатых представлений о Боге. Нельзя было сказать, что голый пустынный ландшафт был для так называемого Всемогу­щего чем-то чужеродным. Он застолбил участок, охвативший Палестину и ее окраины, еще в те дни, когда река Евфрат текла на восток прямо из Эдема. Временами землевладелец отсутствовал, временами, нагоняя страх, появлялся, но каждый раз он оставлял неизгладимый след в умах всякого племени, попадавшего в сферу притяжения духовного магнита здешних холмов. Бог прилепился к этим местам, стало быть, всякий здесь оказавшийся при­лепится к Богу.

«Пустыня дает богатый урожай только двух расте­ний — фанатиков и мистиков. Одни думают, что нашли Бога, другие — что нашли единственного Бога. — Ни­колай любил говорить это всякий раз, когда ему хотелось вывести Майкла из себя. — Раз в тысячелетие или около того собирается новый урожай; он развозится по всем странам, упакованный в ящики с ярлыками: Нетленная истина. Обращаться безо всякой осторожности. А люди склонны верить ярлыкам». Воспитанный в бывшем Советском Союзе искренним, незнакомым с чувством ви­ны атеистом, Николай считал Семь Столпов Мудрости этой пустыни вкупе с Десятью Заповедями и Пятью Основами Ислама чем-то средним между гипнозом и массовой галлюцинацией, вызванной «слишком многими ночами, проведенными наедине со стадом овец, верблю­дов, коз или кого-нибудь еще. Им больше не с кем было поговорить, а парнокопытных убедить проще простого».

Майкл отдавал должное успокоительному воздействию подобного цинизма, однако для него он оставался поводом задаться вопросом, как безводнейшая земля на планете, погрязшая в жестокости и лишениях, могла породить тай­ны, так и не раскрытые современным разумом. Духовные же учителя, которые, казалось, должны были бы раскры­вать эту тайну, непостижимым образом лишь усугубляли ее: «Истинно говорю вам, если будете иметь веру и не усомнитесь, то если и горе сей скажете: поднимись и ввергнись в море, — будет».

Это обещание Иисуса выходило далеко за рамки до­ступного пониманию в рациональном эйнштейновом трех­мерном мире. Христос, правда, не стал творить чудеса, подтверждающие его мысль. Но тем не менее Новый Завет упоминает о тридцати четырех подобных случаях, в том числе о трех, связанных с воскрешением из мертвых. Эти акты веры поднимали волны благоговейного трепета, распространявшиеся из этой пустыни в течение двух по­следующих тысячелетий. Но чудо происходит лишь од­нажды, а потенциал для его совершения существует во все времена; первое локально, второй же вечен. Такова реаль­ность, которую Иисус не стал демонстрировать, но лишь изложил и проиллюстрировал. Реальность, в отличие от красочных изображений Бога, не восседает на парящем в небесах троне, у нее нет ни бороды, ни рук, ни ног. Она безвидна и пуста. Как эта пустыня. Несомненно, именно поэтому самая абстрактная вера в мире произошла из этой части света.

Все три пустынные религии — иудаизм, христианство, ислам — учат человека возлюбить Слово. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». По мнению Майкла, гипнотизирующий ритм этих священных слов был не способен затмить собой очевидный вопрос: какое Слово? С тех пор как много тысяч лет назад они были написаны, раз в несколько веков появлялась ослепи­тельно-яркая личность, чтобы пролить на Слово свет, но на каждого пророка, его разгадавшего, приходились мил­лионы простых людей, отдавших за него жизнь. Все эти повторяющиеся из века в век смерти, похоже, привели Бога в угрюмо-замкнутое расположение духа. Майклу Бог представлялся задумчивым мудрецом, а вот догмы по­стоянно воевали друг с другом здесь на Востоке. И многие века простому человеку внушалось, что если он не горит желанием отдать жизнь за свою веру, значит, он проклят.

Если бы некто задался целью свести все писания Святой Земли в одну крупицу практической мудрости, Майкл мог сказать ему, что это должно быть. Бойся Господа Бога твоего всею силою, всею крепостию и всем сердцем твоим.

Нет, — подумал он, — не нужно даже изучать писания. Наставление о вере в страхе высечено на здеш­них скалах. Оно было здесь всегда. Матери учили своих детей, что иные верования прокляты, ибо им недостаточ­но присущ страх Божий. Или на долю их последователей выпало недостаточно страданий, кар, ударов плетьми, пы­ток, лишений, неволи и казней для должной святости. Каким образом, спрашивал он, страх столь глубоко въелся в то, что задумывалось как радостное служение?

И вдруг Майкл понял, что точно знает, зачем пришел Пророк — чтобы дать ожидавшим Армагеддона то, чего они действительно — действительно! — хотели.

Мысли Сьюзен шли в ином направлении. Она стояла под душем, позволяя тепловатой воде смывать песок и грязь, накопившиеся в течение одного из наиболее странных в ее жизни дней. Она не видела тех чудес, что так впечатлили Майкла, но чувствовала, что он обеспокоен событиями прошедшего дня. Ей тоже было не по себе, и не только из-за его рассказов об увиденном. Майкл явно не расстал­ся с мыслью о самоистязании. Она лишь мельком пересе­калась с ним за последние несколько дней — но симптомы распознала. И она понимала, что в их отношениях уже ничто не будет прежним. Что бы ни случилось потом, той связующей нити, которой они нерешительно оплетали друг друга, суждено было вот-вот пройти испытание на проч­ность. Они стояли на берегу реки нового отношения друг к другу. И перспектива быть затянутой ее течением за­ставляла Сьюзен беспокойно напрячься.

«Что он такое в действительности, этот Майкл?» — спрашивала она себя. Не то чтобы ей нужно было знать о нем все, но какая-то часть ее существа требовала узнать о нем больше. Вот уже три года длятся их отрывочные свидания посреди войны; они успели переговорить обо всем сущем под солнцем, но в каком-то смысле Майкл и по сей день остался для нее незнакомцем. Бурные же события прошедших суток лишь отчетливо высветили этот факт. Кто этот человек, видевший чудеса и безумие в этой пустыне? Можно ли ему верить?

Пожалуй, ее осторожность чрезмерна, — подумала она, — в конце концов, в тех обстоятельствах, в которых им случилось оказаться, в окружении этой суровой мест­ности и тех жутких страданий, которые они пытались хоть сколько-нибудь облегчить, истинная сущность человека проявляется довольно быстро. Майкл был хорошим чело­веком. И все же она беспокоилась. После Кристиана ей это казалось только естественным.

Кристиан. Он был ее непродолжительной попыткой притвориться взрослой в свои двадцать с чем-то лет. Будь она тогда честна с самой собой, ей пришлось бы признать, что для нее имело значение не столько за кого выходить замуж, сколько шикарная свадьба и все положенные ат­рибуты, а также возможность обставить «настоящую» квартиру и при случае небрежно обронить в беседе слово­сочетание «мой муж». Две карьеры, одна квартира, стиль жизни по образу и подобию журнальных обложек и по­ощряемая всеми окружающими роль, которую ей нужно было играть.

Никто из ее друзей не задавал вопросов по поводу предпринимаемых ею шагов и даже не высказывал пред­положения, что шаги эти не были единственно воз­можными.

Пять горьких лет того, что точнее всего можно было бы назвать окопной войной, продемонстрировали ей всю несуразность подобного союза. Кристиан чувствовал, что она ему лжет, сам обещал стать чем-то таким, чем он не был, и в конце концов возненавидел ее, когда она отказа­лась от дальнейшего соблюдения договора. К тому време­ни, как она поняла, что он относится ко всему этому серьезно, он успел уязвить ее гордость и донельзя ее разозлить — теперь ей не хотелось ничего, кроме бунта. В итоге она выбралась из-под дымящихся развалин своего брака с тем же чувством, какое испытывает пилот, уцелев­ший в катастрофе.

«Как говорится, каково бы ни было приземление, лишь бы уцелеть...»

Теперь у нее не было уверенности относительно того, чего можно ждать от других людей, потому она избегала какой бы то ни было близости. Не терпевшая никакого лицемерия, она заработала репутацию не ведавшего жа­лости администратора, человека, способного устоять перед любым давлением. Со временем она поняла, что ее пове­дение в эмоциональной сфере объясняется закоренелой привычкой воспроизводить старые битвы на том поле, где у нее есть возможность победить.

Она всегда пыталась докопаться до сути происходяще­го, однако осознавала, что не способна понять, какое значение для нее имеют другие люди или хотя бы служе­ние им; по этой причине она решила, что целью ее приезда сюда является уединение. Если бы в написанной ею книге фигурировал первородный грех, он состоял бы в том, что люди в массе своей чересчур низко себя ценят, обеими руками отвергая счастье самопознания.

Она не собиралась грешить снова, но и предотвратить это было не в ее силах.

Шум воды прекратился, и несколько мгновений спустя из ванной вышла Сьюзен, закутанная в белый махровый купальный халат с вышитой на груди надписью «Шепердс-отель, Каир». Насухо вытерев свои длинные до плеч волосы, она повесила полотенце на дверь.

О, да ты красавец,  — сказала она,  расчесывая влажные волосы пальцами. — В этой простыне ты похож на древнего римлянина.

Майкл улыбнулся.

   Любуйся, пока есть возможность. Я ведь не собираюсь оставаться здесь навсегда.

   Тебе стоило бы остаться в Дамаске хотя бы на несколько дней, — сказала Сьюзен. — Посмотри на себя. Чем бы ни было то, что грызет тебя последние месяцы, тебе все хуже и хуже, правда? Наверное, тебе не стоит и дальше нести этот груз в одиночку.

Ее слова прозвучали беспристрастным вердиктом хи­рурга, лишенным гнева и страха.

  Ну, что скажешь?

  Ты   когда-нибудь   видела   ангелов?      спросил Майкл, вглядываясь в ее лицо.

Голос его звучал резко, напряженно, словно бы при­надлежа чему-то инородному. Сьюзен покачала головой и повернулась к раскрытому шкафу в поисках какой-нибудь одежды.

- Ну и?.. —спросила она.

   Я долго думал об этом. Слово «ангел» означает «посланник».  Им не было нужды являться в длинных одеяниях и с крыльями. В каждой из библейских историй говорится, что люди, столкнувшиеся с ангелами, никогда не узнавали их сразу. Думаю, это относится и к тем, кто видел ангелов в свой смертный час, — каким бы ни было послание, ужасным или прекрасным.

   Так ты думаешь, что видел ангела? — спросила Сьюзен, снова усаживаясь рядом с ним. — Так вот что произошло?

   Не обязательно, — ответил Майкл. — Но я просто рассуждаю: как можно понять, что ты встретил ангела — или, скажем так, посланника? Большинство людей привыкли ко всем этим крыльям, нимбам и лирам и потому считают ангелов чем-то вроде огромных церковных свечей, благословленных Богом эльфов-переростков или, на худой конец, стражей, охраняющих от злых демонов. Которых они, впрочем, тоже никогда не видели.

   Не могу сказать ничего определенного. Меня не волнуют декоративные и бесполезные ангелы. Пусть они будут эльфами, гномами, кем угодно — что плохого в разыгравшемся воображении?

   Но  что,   если   их  внешний  вид  вовсе  не  имеет значения? Что, если мы веками рисовали посланцев, упуская из виду само послание?

   Ну- ка, ну - ка...

Лицо  Майкла стало серьезным,  как у мальчика во время первого причастия.

Мы зациклились на изображениях крылатых существ потому,  что именно к этому нас приучили.  Мы смотрим теми глазами, что принадлежат нашему телу. Но все это время к нам приходили послания, направленные на то, чтобы открыть нам совсем другие глаза. Ангельское послание всегда одно и то же:  смотрите, смотрите, смотрите — но мы не смотрим. Мы раз за разом повторяем одни и те же ошибки,  не желая знать никакого
другого способа видения.

Майкл запнулся на полуслове.

— Для тебя все это, наверное, звучит бессмыслицей?

Меня не особенно волнуют такие вещи, если ты об этом, — равнодушно сказала Сьюзен.

Она заметила в его лице разочарование. Он ждал от нее большего.

Знаешь, когда я была маленькой, меня от души кормили историями об этом ином мире, якобы столь же близком, как то, что я могу увидеть и потрогать. Там были и твои ангелы, наблюдающие за нами вместе с Иисусом, Девой Марией и Отцом Небесным. Но человек не может жить одними лишь историями. Опыт подсказывает, что можно провести всю жизнь молясь, отправляя в бутылках послания в этот иной мир и надеясь, что они достигнут того берега, которого ты не увидишь, пока не умрешь. И они не доходят — мои, по крайней мере, не дошли. Вот

потому-то я и забочусь о себе и не беспокоюсь больше по поводу этого иного мира.

  Сьюзен, многое в тех историях было правдой, — убежденно сказал Майкл.

  Ты к этому вел все это время? Извини, ты сегодня был таким таинственным... Но вот беда — то, что ты пытаешься сказать,  бьет мимо цели.  Занавес для тебя приподнялся, покровы спали, и ты увидел другой берег. Прекрасно. Я рада за тебя. Но учти, со мной-то ничего подобного не было.  Ну, допустим, что ты принимаешь сигналы с Марса с помощью зубов мудрости. Но не жди от меня, что я стану принимать на веру то, чего не могу увидеть.

Он был удивлен, когда она, улучив миг, наклонилась к нему и поцеловала. Это был ласковый жест, попытка смягчить свои слова. Вместе с тем Майкл почувствовал, что ее рука оттолкнула его. Из страха? В слепом недо­верии? Ей не хотелось раскрываться, не найдя подходя­щего для нее самой момента.

С охапкой одежды в руках Сьюзен вернулась в ванную и появилась обратно спустя несколько минут, безупречно официальная в своей юбке цвета хаки ниже колена и белой блузке с длинными рукавами.

   Ну, — сказала она, — где ты собираешься обедать?

   В таком виде? — спросил Майкл, показав на свою импровизированную тогу.

   Я сбегаю вниз и позаимствую что-нибудь из одежды у Найджела. Что возвращает нас к Вопросу Номер Один.  К этим снимкам,  Майкл.  Если он не подделал их — а я не думаю, что это так, — тогда откуда они взялись?

   Ты   упомянула   об   этом   Сериосе,       сказал Майкл. — Некоторые из кадров вскочили в камеру сами собой, но за большинство остальных я не поручусь. Вот откуда нужно начинать.

   Ты хочешь сказать,  что считаешь своим долгом этим заняться? А как же твоя работа?

Майкл покачал головой.

   Мне выбирать не приходится. События сами подталкивают меня.

   Да нет, у тебя как раз есть выбор. Ты можешь оставить все это или, по крайней мере, чуть погодить. Но раз  уж  ты  взялся,   скажи,   велика  ли  разница  между экстрасенсом и колдуном?

— «Колдун» — неподходящее слово, — запротесто­вал Майкл.

По-твоему, здесь все дело в семантике? — иронично улыбнулась Сьюзен. — Тогда пользуйся той терминологией, которая тебе больше нравится. А я хочу есть.

Мгновение спустя в дверь деликатно постучали. Раз­носчик принес выстиранные и выглаженные вещи Майкла. Майкл с благодарностью их принял и направился в ван­ную, чтобы переодеться. Одевшись, он почувствовал себя лучше, несмотря на то, что вид этой одежды вызвал у него приступ сожаления по поводу вещей, утерянных им в пустыне, — особенно черного саквояжа и его драгоценно­го медицинского содержимого.

  Я готов, — сказал он.

  Пожалуй, для «Синдианы» мы выглядим недостаточно нарядно, — сказала Сьюзен, имея в виду популярное место встреч иностранцев на улице Махди бен-Бараки. «Синдиана» была одним из немногих во всей Сирии французских ресторанов, достойных называться таковыми, и цены там были соответствующими. — Но в какое-нибудь хорошее кафе нас пустят.

  Но только до тех пор, пока там подают кофе, — сказал Майкл, затягивая пояс и засовывая в карман рубашки паспорт и бумажник. Он был несказанно рад, что и то, и другое уцелело; благодаря элементарным мерам безопасности, предпринятым против карманников, документы уцелели и при бомбежке, и в остальных приключениях.

Заходящее солнце золотило крыши дамасских домов, ког­да Сьюзен и Майкл отправились на поиски чего-нибудь перекусить. Свободный столик нашелся в одном из излюб­ленных мест Сьюзен. До традиционного времени ужина оставалось еще несколько часов, и повсюду были видны мужчины, спешащие в мечети к вечерней молитве. За пирожками с мясом и сырным печеньем, запиваемыми холодным лабаном — солоноватым кефиром, весьма почитаемым сирийцами, — Майкл вернулся к волновавшей его теме.

Пожалуй, ты права: завеса поднимается,  — неохотно произнес он. — Вот только у меня нет уверенности насчет того, что же я за ней увидел. Судя по тому, что ты сказала там, в гостинице, тебе хочется отстоять свое право на скепсис.   Прекрасно,  но вот те вещи,  что я видел, таковы, что скепсиса от них становится поменьше, а вот веры не возникает. Как бы ты назвала такое промежуточное состояние?

Сказанное вызвало у Майкла неловкость, однако он не находил другого способа выразить словами возникшую ситуацию. Сьюзен благожелательно улыбнулась — как ему показалось, впервые за все это время.

   Вижу, это для тебя не игрушки.

   Отнюдь нет.

   Знаешь, мне впору смеяться над собой. Я провела здесь двадцать лет, доказывая себе, что я не просто столб для подпирания эго какого-нибудь мужчины, а теперь вот ты хочешь, чтобы я стала опорой твоей душе. Как мне сделать это?  Расскажи, чего ты хочешь, объясни хоть что-нибудь.

   Ничего я от тебя не хочу, — сказал Майкл, вспыхнув. — Если ты думаешь, что я собираюсь вовлечь тебя в какую-нибудь...

   Нет, — невозмутимо ответила Сьюзен. — Наверное,  у тебя всплывает что-то из твоего прошлого или что-то подсознательное, а мне, похоже, просто слишком тяжело это наблюдать, я уж не говорю о том, чтобы все бросить и пойти за тобой. Я не очень-то себе доверяю, понимаешь? Когда мне было семь лет, я сбежала из дому по причине, которой за давностью лет уже и не помню. Наверное, отец за что-то отстегал меня ремнем. Но суть в том, что тогда я впервые испытала ненависть.

Это было ужасное чувство, но оно действительно пол­ностью овладело мной. Я убежала в лес, подступавший сзади к нашему дому. Я сознательно избегала троп, так как не хотела, чтобы меня нашли, и спустя некоторое время оказалась в густых зарослях. Мне пришлось проби­раться сквозь кусты ежевики, настолько переплетенные, что даже птицы не могли там гнездиться. Через несколько часов стало темнеть, я поняла, что не знаю, как выбраться обратно, и принялась плакать. Так прошло сколько-то времени; свет луны не пробивался сквозь облака, и темень стояла непроглядная.

Затем я услышала шорох в траве — большая сова-си­пуха спикировала с дерева и ухватила мышь в трех шагах от меня. Я так испугалась, что подползла к куче листьев и зарылась в нее с головой. Меня била дрожь; уснуть я не могла. Как вдруг прямо надо мной, пробившись сквозь укрывавшие меня листья, вспыхнул свет. Мужской голос произнес: «Сьюзи?» Я не узнала его, но села, и он выключил фонарь, чтобы не слепить меня.

— Ты узнала потом, кто это был? — спросил Майкл.

Сьюзен покачала головой.

   В том-то и дело. Не узнала, но меня это почему-то не испугало. Он взял меня на руки, и я заснула. Следующее, что я помню, — это как проснулась через несколь ко часов после рассвета в своей постели. Родители никогда не говорили со мной об этом. Они вели себя так, будто я никогда никуда не убегала.

   Тебя подобрал какой-то незнакомец? Может, он все время следил за тобой?

   А может, это был сон или пред сексуальная проекция — можешь мне поверить, я перепробовала все разумные объяснения. Оставим это в качестве пищи для сомнений, как мы поступили со снимками Найджела и твоими приключениями. Он был ангелом, посланным Богом, чтобы спасти меня, и явился в приемлемом для меня виде. Я хочу сказать, что в отношении своего Пророка ты имел в виду именно это, не так ли?

   Вот разве что мы не знаем, действительно ли он пришел сюда кого-нибудь спасать.

   Допустим. Но что до моего случая, одно сверхъестественное происшествие в детстве не изменило моей жизни. Я встретила ангела. Прекрасно, но затем я выросла — во всех смыслах этого слова — и обнаружила,  что на самом деле не имеет никакого значения, был ли этот опыт реальным, поскольку люди всегда находят способ что-нибудь разрушить, даже без всякого божественного вмешательства.

   Самый что ни на есть пораженческий подход, — сказал Майкл. Слова прозвучали странно даже для него самого. Вплоть до сегодняшнего дня он думал точно так же: люди всегда изыщут способ ухудшить что бы то ни было, совершенно не нуждаясь в сверхъестественном.

Ты знаешь меня, Майкл. Я предпочитаю называть его реалистическим. Но я, пожалуй, все еще на что-то надеюсь.  Если бы не тот мой ангел, я бы давно уже перестала надеяться и сказала бы, что все это чепуха. Думаю, где-то в глубине души каждому человеку хочется верить, что существует сила, способная превращать воду в вино или боль в радость. Бог ведь знает, что нам нужно что-то   такое,   благодаря   чему   мы   смогли   бы   терпеть этот мир.

У Майкла пока что не получалось выразить словами, что именно с ним произошло. Но разводить по этому поводу непринужденную болтовню он уже не мог.

Какое-то мгновение Сьюзен пристально изучала его лицо.

Будь я на твоем месте, я бы довольно-таки скептически   отнеслась   к   моим   рассуждениям,      сказала она. — Особенно находясь в этой части света. Иногда мне кажется, что реальность здесь слегка истончена.

Стемнело, и над городом завыл голос, призывающий к вечерней молитве, — радио и громкоговорители доносили его до каждого дома, каждой лавчонки. После вынужден­ной паузы Майкл во всех подробностях рассказал Сьюзен о смертоносном свете над Вади ар-Ратка. О дервишах в мечети, чьи молитвы только и могли сдержать наступление смерти. О старом суфии, который, судя по всему, был способен заглянуть в душу Майкла, словно та была сде­лана из стекла. Сьюзен внимательно слушала, не переби­вая. Так он добрался до пулеметных очередей, убивших Юсефа.

  Они должны были убить и меня, Сьюзен. Я находился точно на траектории пуль. Такое впечатление, что они обошли меня — потому что там был этот суфий. Его тень  защитила  меня.  А  потом  он  заговорил  со  мной по-английски. Я не знаю, как это вышло — до сих пор Юсефу приходилось переводить...

  Тебе нужно беречь себя, — сказал он. — Я пришел к тебе, потому что сейчас, вопреки всем обычаям, святой должен явиться он не оставляет нам выбора. Помни: страх лишь в одиночестве. То, что было разделено, должно соединиться. Тот, кто не ищет, не найдет.

  И меня тогда ничто не удивило в его словах, — неохотно признал Майкл. — Поскольку в течение нескольких месяцев я видел во сне и его, и эту деревню.

Лишь произнеся эти слова, Майкл понял, что так оно и было.

  Что именно тебе снилось? — спросила Сьюзен.

  Я видел, что мир пылает, гибнет в огне.

Нет, не то. Все было так, будто процесс творения пошел вспять и оттого свет его стал из доброго злым. Майкл покачал головой. Слова не вмещали того глубин­ного понимания, что вибрировало в нем во время тех снов.

Но боль была там не  худшим.  Хуже нее была неестественность,   извращенность   происходящего. Свет, который убивает, а не спасает.

Он вдруг почувствовал, что Сьюзен держит его за руку. Как давно она взяла ее?

  Я врач, вот только степень доктора медицины — совсем не то, что может убедить человека, что он не сошел с ума и не галлюцинирует.

  Все не так плохо, — сказала Сьюзен. — Я знаю одного человека, который может тебе помочь.

  Мне не нравится это слово — «помочь», —сказал Майкл, обидевшись на ее намек.

Сьюзен покачала головой.

  Нет, он не психиатр. Просто друг. Он помог мне однажды, когда я действительно в этом нуждалась.

  Он здесь? Или в Александрии?

Майкл стал прикидывать в уме, сколько времени он может с чистой совестью позволить себе отсутствовать в медпункте.

  Не угадал. Он в Иерусалиме.

  Неблизкий путь, — без выражения сказал Майкл.

Уже много лет, с тех самых пор, как Израиль и Сирия вступили в войну за Голанские высоты, граница между ними строго охранялась.

Сьюзен широко улыбнулась, почти засмеялась.

—Не беспокойся. Я могу без всякого риска пересечь границу и вернуться обратно. Это займет у нас меньше суток.

  И что же твой друг знает об этом такого, чего не знаю я?

  Трудно сказать, — ответила Сьюзен с явным облегчением по поводу того, что Майкл хотя бы допускал возможность рационального разрешения вопроса.  — У него было всего три тысячи лет, чтобы поразмыслить над этим.

В Дамаске был комендантский час, и только сумасшедший или же человек, отчаявшийся гораздо больше Майкла, сунулся бы через израильскую границу ночью. Утром же, когда первый солнечный блик появился на башенке сул­танского дворца, они решили предпринять такую попытку. Сьюзен проснулась за час до рассвета и растолкала ле­жавшего рядом Майкла. Майкл словно вынырнул из чер­ного, лишенного видений сна, испугавшего его ничуть не меньше прежних картин. Он настолько свыкся с ними, что лишение их было для него сродни ампутации.

Сьюзен была настроена решительно.

— Идем. Я заказала на кухне сухой паек, а внизу нас ждет машина.

Майкл сел на кровати, ероша рукой волосы. Подняв­шись на ноги, он оглянулся в поисках рубашки, а Сьюзен протянула ему брюки. Взяв предложенную ему чашку кофе, он принялся судорожно глотать, одновременно пы­таясь одной рукой застегнуть рубашку. На его «найках», несмотря на плотную корку грязи, до сих пор были видны брызги крови от позавчерашней операции.

   Надеюсь, этот твой друг не особенно щепетилен по части одежды, — сказал он, показывая на свои ноги.

   Как раз щепетилен, — заметила Сьюзен, придерживая двери.

К тому времени как над горизонтом показался краешек солнца, они уже ехали на восток по Второму шоссе. Ливанскую границу машина пересекла сразу, как только открылся проезд, а спустя два часа они повернули на восток, к границе Израиля. Эта граница также была закрыта для всех соседей, кроме разве что жителей Си­найского полуострова. Майкл подумал было предложить свои услуги в качестве водителя, однако ему не доставляла удовольствия езда в тех местах, где она превращалась в гонки со смертью. В отличие от Сьюзен — она съехала с середины дороги ровно настолько, чтобы позволить грузо­вику, направлявшемуся в Бейрут, пронестись мимо, не зацепив их зеркала заднего вида, а затем резко вырулила обратно.

«Как она собирается проехать через границу — с помощью подложных документов? Обмана? От нее можно ожидать и того, и другого», — думал Майкл, глядя в окно. Других способов пробраться в Иерусалим не было. Сьюзен отчасти пролила свет на их планы: человека, которого они собирались навестить, звали Соломон Кель­нер. Он был удалившимся от дел раввином и жил в Старом Городе. Больше она не сказала ничего, умолчав, в частности, о том, чем именно Кельнер может помочь, а Майклу не хотелось на нее давить. «Тебе стоит хоть немного уверовать», — сказал он себе, изо всех сил желая, чтобы у него оказался в этом отношении выбор. В сущности, вера — это единственное, чего в мире слишком мало и слишком много одновременно. К востоку от Эдема так было всегда.

Глава четвертая

Город золотой

Город стоял на этом месте более трех тысяч лет. Частично ли, полностью, он бывал разрушен по меньшей мере сорок раз, и всякий раз евреи возвращались сюда, чтобы возро­дить его из пепла. Они называли его по-разному: Ариил, Сион, Салим, Город Давидов, Город Иудин, Иевус, Город Великих Царей, Город Истины, Город Золотой — а чаще всего просто Святой Город. А уж о том, что под любым из своих имен он был городом слез, нечего и говорить.

Сквозь его ворота триумфальным маршем прошел Да­вид с Ковчегом Завета, золоченым сундуком, хранившим в себе драгоценнейшие реликвии еврейской истории, в том числе скрижали, на которых Моисей получил Господни заповеди. Сын Давида Соломон в качестве вместилища Ковчега возвел Первый Храм, заменив камнем шатры-скинии, бывшие традиционным местом поклонения две­надцати кочевых племен. В день освящения Храм запол­нили священники в белых одеждах. Звучали трубы, ким­валы и барабаны — и тут случилось чудо. Бог, приняв форму облака, заполнил построенный для Него дом, явив Свое присутствие и благословив застывших в благоговей­ном страхе священников. Первый Иерусалимский Храм Соломона был освящен спустя четыреста восемнадцать лет после того, как Моисей вывел сынов Израилевых из египетского рабства.

Предполагалось, что плод Соломоновых трудов сохра­нится навечно, однако волны разрушений, судя по всему, подчинялись здесь собственному ритму. Вавилоняне пре­вратили Храм в груду камней, а от Ковчега и его реликвий остались разве что воспоминания. Прошли века. Десять из двенадцати колен Израилевых исчезли с лица земли, однако тяга евреев к своим святыням не ослабела. Стара­ниями царя Ирода Второй Храм был воздвигнут с еще большим размахом, поражавшим воображение. Римляне, подавляя палестинские восстания, которые докучали им с тех самых пор, как вся эта область стала колонией Им­перии, разрушили сооружение Ирода. Все, что осталось от Храмов, это слои фундамента вдоль Западной стены города. Эта стена не является для благочестивых евреев центром мира, но именно здесь к нему можно подойти ближе всего, поскольку собственно центр, Храмовая го­ра, — земля запретная. Тому есть две причины: будучи веками лишены своей святыни и не имея возможности с помощью должных ритуалов очиститься от прикосновения смерти, люди стали слишком нечисты, чтобы шагнуть в святая святых.  Вторая, более реалистичная причина за­ключалась в стоящей на Горе величественной златоглавой мечети Купола Скалы*, считающейся красивейшим ислам­ским сооружением в мире.

Подобно женщине, желанной оттого, что притягивает взоры множества соперников, город с самого своего осно­вания влек к себе захватчиков. Последними из них, ушед­шими из города, как и пришли, были англичане. С 1948 по 1967 год Иерусалим был городом, разделившимся сам в себе воротами Мандельбаума, ставшими перепутьем это­го сакрального Берлина. Даже воссоединившись после Шестидневной войны, город, несмотря на все свои стра­дания, остался тем, чем был — полем битвы. Город Зо­лотой, восстающий на своих костях, был ценнейшим из трофеев Востока, слишком соблазнительным для любого завоевателя, чтобы пройти мимо, — как для персов, асси­рийцев, вавилонян, так и для более поздних иноземных захватчиков — греков, крестоносцев, мамелюков и осман­ских турков. Вероятно, из-за многочисленных завоеваний город в конце концов возжелал снова стать обычным, подобным всем прочим местом, лишенным какой бы то ни было святости, и с тех пор, как сказал Иисус, избивает пророков и камнями побивает тех, кого послал к нему Бог. Таков он, Иерусалим.

Было позднее утро, когда Соломон Кельнер вышел из маленькой синагоги, где совершал утреннюю и вечернюю молитвы. Прикрыв курткой таллис, он медленно побрел в направлении Стены. Яркое весеннее солнце словно благо­словляло его, заставляя вспомнить обо всем, за что ему следовало вознести благодарность на семидесятом году жизни.

Соломон Кельнер родился в 1929 году в другом Бер­лине, в семье ученых и профессоров, чьи имена со времен его прадеда почитались украшением университета. Семья не считала себя богатой, однако в ней были уют и счастье, книги, музыка и беззаботный смех. Он не запомнил, с какого момента его родители стали переходить на шепот, опасаясь, что их услышит он или его сестры. Но ведь ребенок живет в настоящем, в яркие промежутки времени, разделенные туманными мгновениями.

Ноябрь 1938 года. Ему было девять лет, когда случи­лась Хрустальная ночь. Он помнил, как шел по улицам на следующее утро и видел осколки разбитых витрин магази­нов, напоминавшие сверкающие сугробы до срока выпав­шего снега. Ему казалось, что в ушах его эхом отдается звук  труб.  До  него доносились возгласы  битвы,  и  он теснее прижимался к своей няньке. Он чувствовал, что ей страшно,   и  на  какой-то  миг  ему  показалось,   что  она слышит то же,  что и он,  но это было не так.  Трубы звучали для него одного, и Соломон, несмотря на юные годы,  понял тогда,  что привычному укладу его жизни пришел конец и его будущее будет целиком отдано войне. Прошло два года. Время, когда его семья могла убе­жать,   эмигрировать   в  Америку,   Канаду  или  хотя  бы Палестину,  было упущено из-за веры его отца в силу разума,  из-за убежденности его матери в нерушимости дружбы. Никто не предполагал, что все может зайти так далеко.  Они  все  время думали,  что еще  можно  что-то спасти, что новые законы канцлера суть нечто преходящее и здравомыслящие люди вот-вот отменят их как смехот­ворные.

Вот только здравомыслящих людей здесь больше не осталось.

Весной 1941 года, когда Соломону было двенадцать, Кельнеры получили повестки, предписывавшие им явиться для переселения. Мать плакала, отец был мрачнее тучи, однако они упорно верили — или по крайней мере делали вид, что верят, — в сказку о том, что они получат ферму на Востоке. Каждый из них собрал, как было велено, по чемодану вещей и покинул светлую и просторную квартиру на Тильштрассе.

Соломон никогда больше не увидел этой квартиры, как не увидел и упакованного для него матерью чемодана, полного теплых вещей и его любимых книг. Впоследствии эта мелкая жестокость ранила его больше, чем что-либо еще: зачем было нацистам требовать, чтобы они паковали чемоданы в соответствии с утвержденным перечнем содер­жимого, если не собирались разрешать всем этим пользо­ваться? К тому времени Соломон уже знал, что произой­дет дальше, хотя и не мог облечь это свое знание в конкретные образы. Каждый очередной акт насилия не вызывал у него удивления, будучи лишь проявлением чего-то, уже реального для его внутреннего взора, — товарные вагоны, в которых их везли без пищи и питья, долгое путешествие прочь от всего знакомого, страшные истории, шепотом передаваемые друг другу незнакомыми людьми, сгрудившимися в кучу, будто скот, предназначенный для  продажи  на  каком-то  далеком  безжалостном рынке.

Там, где поезд остановился, стены были из колючей проволоки, а небо из пепла.  Его мать и трех старших сестер угнали  в  одну сторону,   а  его  самого  вместе  с отцом — в другую. Это была ошибка — Соломон был довольно мал и должен был быть отправлен с женщинами и детьми, — и  она  спасла  ему  жизнь.   Часом  позже человек сердитого вида с пюпитром в руках вытащил одиннадцатилетнего мальчика из приемного пункта, куда пополнение было направлено на помывку.  Прежде чем этот человек вместе со своим начальником успели решить, не будет ли чересчур хлопотно отправить маленького ин­тернированного на женскую половину, кончился рабочий день.

Шли дни, а смерть все обходила его стороной. Он понимал  инстинктивно,   что разыскивать отца  ему нет нужды. Соломон был молод, силен и полон решимости выжить. Среди колючей проволоки и пепла он провел четыре года,  и именно здесь начал изучать Тору.  Его семья не была особенно религиозной — все ученые из рода Кельнеров занимались светскими науками. Соломон был призван стать воином, и здесь, в этом аду, он нашел духовные средства для своей битвы, нашел в сердцах и умах людей, умирая передавших их ему.

10 июня 1943 года Берлин был объявлен «юденрайн» — зоной, очищенной от евреев. Спустя два года открылись ворота освобожденных союзниками лагерей.

Соломону Кельнеру было шестнадцать, когда пришла рус­ская армия. Война окончилась. Он был жив. Некоторые из его собратьев вернулись домой, в те места, где жили до войны, но для Соломона это было невыносимо. Берлина из его детских воспоминаний больше не было, а вернуться в то, чем он стал, было бы горькой насмешкой над этими воспоминаниями. Подобно многим обездоленным войной, он обратил свой взор в сторону Америки.  Сокровище, которое он хранил в своем сердце, терпеливо ждало.

В течение следующих двадцати лет его домом были десять квадратных нью-йоркских кварталов. Он поступил в Колумбийский университет и получил докторскую сте­пень  по  психологии.   Еще  более  настойчиво он изучал Тору, женился, завел детей, но всегда понимал, что война, для которой он рожден, не закончена. В 1967 году он вместе с семьей эмигрировал в Израиль, получив граждан­ство по Закону о возвращении. В Иерусалиме его дела пошли в гору. Когда ему исполнилось сорок, он нашел себе учителя из числа своих коллег в Старом Городе и начал изучать Сефир Йецира, Книгу Творения, углубившись в бесконечное таинство Намерения, ставшего Явлением.

Шли годы, наполненные скромными триумфами и тра­гедиями оседлой жизни, скрепленной молитвами. В воз­расте, когда его стали донимать не поддающиеся излече­нию неврозы по поводу жизней, проживаемых в духовном забытьи, Соломон напрочь отошел от светской жизни. Порой его мучил вопрос, действительно ли он ступил на верный путь. Всякий человек имеет внутри себя некую искру, священную печать Всевышнего. Однако люди, по всей видимости, чуть ли не инстинктивно отворачиваются от знания об  этом,  влача свои дни,  окутанные  болью рукотворных заблуждений. Они молятся Богу в храмах, но редко входят в храм собственного сердца. Он знал об этом слишком хорошо, но вышло так, что Бог не наградил его красноречием, способным пробудить спящих — тех, кто не в силах вернуть себе утраченное простодушие. А потому он обращался к тем, чей сон уже стал беспокой­ным. Молодежь, не представлявшая в жизни иного пути, кроме иешивы, тянулась к Соломону, ища руководства своей учебой.  Ибо Соломон понимал,  что среди колен человеческих есть тот один, кого ему нужно найти, тот, кому он должен сказать слово, что совершенно пробудит его к памяти.

Пройдя   по  узкой  булыжной  улочке,   он  вышел  на площадь перед Западной Стеной, — он был свидетелем, как  вскоре  после  победы  в   Шестидневной  войне   это пространство очищали от ветхих арабских построек. Пе­ресекая ее, ему то и дело приходилось останавливаться, чтобы перекинуться словечком со знакомыми. «Спасибо, а как вы?» «В прошлом адаре у вас был такой замеча­тельный день рождения». «Ну конечно, раввинский суд к вашим услугам».  «Почему это к вам не прислушаются, если ваш Шмуэль отдал свои деньги именно такой девуш­ке?»  Так вот и размеривается человеческая жизнь:  то молитвы, то встречи с друзьями на улицах города, где священное сплетается с мирским.

Достигнув Стены, он увидел стоящего перед ней юно­шу, который всматривался в нее так, будто видел эти древние камни в первый раз. В тот день, когда Моше Даян впервые вошел в Старый Город, чтобы восстановить право евреев молиться у Западной Стены, он последовал традиции и вставил между камней сложенный листок бумаги, которому доверил свою молитву: «Да снизойдет мир на весь дом Израилев». Даян не отличался религиоз­ностью, скорее наоборот, но смысл его молитвы был столь же религиозным, сколь и политическим. До сих пор Гос­подь не исполнил ее ни в одном, ни в другом отношении.

Юноша, замеченный Соломоном, в свою очередь за­метил его. Как и Соломон, он был одет в простые темные одежды ортодокса; его широкополая черная шляпа и дол­гополый сюртук выглядели под палящим средиземноморс­ким солнцем в равной степени необычно и уместно.

  Симон, что случилось? — спросил раввин, приветствуя своего ученика. — Тебя не видели сегодня на утренней молитве.

  Я не могу молиться, — упавшим голосом сказал Симон. — Мне приснился сон, и я хочу, чтобы вы объяснили мне, что он означает.

  Сон означает то, что ты не умер во сне, — ответил Соломон.

Ученик не улыбнулся, лишь почтительно опустил глаза.

Так что  это был за сон,  после которого ты не можешь молиться?

— Я видел конец мира. Я видел двери домов, отме­ченные кровью после того, как прошел Ангел Смерти, и в этот раз не были пощажены даже первенцы Израилевы. Я видел солнечный лик, залитый кровью, и десять казней, вновь истребляющие Народ. Господь же отвернул лицо Свое — и не сделал ничего.

Бог, сидящий сложа руки, в то время как страдают добрые люди, — общее место, разбившее сердца и души далеко не одному Симону. Соломон подумал о празднике Пасхи, начинавшемся с заходом солнца в пятницу. Он был символом освобождения евреев из египетского рабства и данного им Богом обета, но в последнее время у Соломо­на, бывало, возникали сомнения, будут ли в этом году есть пасхального агнца. Рассказывали, что в одном из киббуцев близ Галилеи внезапно увяли все плоды на деревьях, — подобные знамения всегда сеют панику среди религиозных людей, — а неподалеку оттуда целая семья сгорела зажи­во в своем доме, при том, что соседи клялись, что между появлением  первого дымка  и  превращением жилища  в пепел прошло не больше десяти минут.

Страшные сны о Последних Днях посещали и самого Соломона. То, что их видел он, было, конечно, плохо. Но насколько же хуже то, что их приходилось видеть Симону, этому не знавшему горестей мальчику. Что это значит? «Разумеется, Ты прояснишь это, когда Ты сам соч­тешь нужным», — подумал Соломон.

— Как ты чувствовал себя, проснувшись после тако­го сна?

Симон опустил голову.

  Я почувствовал, что не могу любить Бога, если мне суждено все это. Я был слишком напуган.

  Любить? — Соломон фыркнул. — Э - эх, да кто мы такие? Бог требует от нас покорности, а не чего-то невозможного. — Он похлопал юношу по плечу. — Это как в семейной жизни, Симон. Любовь приходит позже, а  сначала  ты  делаешь  то,  что  нужно.   Иди-ка  домой. Попроси Бога избавить тебя от страха. А если еще раз увидишь такой сон, приходи ко мне, поговорим.

  Да, реббе. — Симон расправил плечи и зашагал прочь.

Эй, Симон, — крикнул ему вслед раввин. Ученик взволнованно обернулся.

   Не всегда мудро знать все. Знаешь, что сказал Бог, создав мир? «Будем надеяться, что это сможет работать!» Понимаешь?

   Нет, реббе.

Покачав головой, Соломон развернулся и побрел прочь, бормоча про себя: «Похоже, ты хочешь в конце концов умереть в своем сне». Почувствовав укор совести, он посмотрел на небо. «Ты уж прости старика. Спаси­бо Тебе».

Тревожные слова Симона, однако, не шли у него из головы. Соломон провел день в обычных для него святых местах, но когда вечером он повернул домой, то понял вдруг, что тот момент, которого он беспокойно ожидал в течение шестидесяти лет, вот-вот наступит.

Сьюзен флиртовала с часовыми по обе стороны границы, болтая по-английски с импозантными израильскими сол­датами, пока те просматривали ее документы. Это был маневр, имевший целью не допустить, чтобы они чересчур пристально вглядывались в чернила. Автомобиль был тща­тельно обыскан, сперва ливанцами, хотя этот переход, расположенный вдали от сумятицы Зеленой линии, отде­лявшей Израиль от Оккупированных Территорий, был относительно спокойным. После первого осмотра часовые не разрешили Майклу сесть в машину, так что он брел позади, в то время как Сьюзен медленно перегоняла ее через границу, к израильскому посту, где тщательный осмотр был произведен еще раз.

— Вы неплохо проведете время, правда? — разрешая проезд, сказал им с чистейшим южноамериканским акцен­том молодой лейтенант израильской армии. Ошеломлен­ный последними событиями, Майкл даже не отреагировал на эту явно неуместную реплику.

Дальнейшая поездка на юго-восток заняла у них весь оставшийся день. Прибрежный ландшафт был типично средиземноморским — опустив стекла автомобиля, они вдыхали дурманящие ароматы моря и выращиваемых здесь эфиромасличных растений. Воздух был нежен от пропитавшей его влаги и запаха возделанной земли. Эти места отличались от пустыни так, как только было воз­можно, но вместе с тем они несли в себе воспоминание о ней, словно пустошь была здесь основой, а вся эта пышная красота — неким эфемерным обертоном. Знание того, что избавление от пустыни есть привилегия, которой с лег­костью можно лишиться, казалось, служило предупрежде­нием каждому здесь живущему, что существование их сада зависит от малейшей прихоти Бога или Природы. Для возделывающего эту землю разница между ними невелика, вот разве что с Богом, пожалуй, можно рискнуть заклю­чить сделку...

Они отъехали от границы несколько миль, и теперь окружающий пейзаж, на американский взгляд Майкла, понемногу стал напоминать обычную обжитую землю. На какое-то мгновение он перестал замечать окружающее. Перед его глазами встали картины того самого последнего пожара, который виделся ему во снах, но он отогнал их, сочтя свидетельством только лишь страха. Ведь если бы они не были снами, не была бы сном и та роль, которая в них ему отводилась.

А это было невозможно.

Дать драхму за рассказ, о чем ты думаешь? — вернула его к реальности Сьюзен.

Майкл покачал головой.

  Всего лишь о том, что в этих делах мне, пожалуй, до дна не достать.

  Пока не нырнешь, не поймешь, — весело сказала Сьюзен.

Возникшие вдалеке пригороды Иерусалима привели Майкла в неожиданное возбуждение. Увидев сверкавший золотом в вечернем солнце сумбур построек самых разных эпох, он задрожал, как если бы, уже совершенно отчаявшись, нашел свою возлюбленную целой и невредимой. Что это было — благоговейный трепет? Отступление боли? Ни один из привычных ярлыков, похоже, не подходил к этому чувству — им по-прежнему владело неослабева­ющее ощущение неопределенности, словно перед прыж­ком, способным стать как спасением, так и самоубийством. Они въехали в предместье незадолго до захода солнца; поскольку сегодня не был шабат, это мало что значило в плане поиска пристанища. Сьюзен поехала по Яффской дороге. Они миновали привычные блокпосты и оказались в собственно Иерусалиме, разделявшемся на Новый го­род, Старый город и преимущественно палестинский Вос­точный Иерусалим. Свернув на улицу Давида, они напра­вились в сторону рынка для туристов.

  Куда мы сейчас едем? — спросил Майкл, отвлеченный видом толпы, заполнившей обе стороны улицы. Начиналась  Страстная  неделя,  и город был запружен посетителями всех мастей: пешими, на велосипедах, автомобилях — от глубоко религиозных до глубоко безразличных.

  В Еврейский квартал, — ответила Сьюзен. — Да мы могли бы и сразу ехать к нужному дому: номер в отеле сейчас ни за что не достать, даже не стоит терять время.

С трудом пробравшись сквозь многолюдную рыночную площадь, они достигли Cardo Maximus*, реконструированной Главной улицы, что вела в Еврейский квартал Старого города. Майклу эти приземистые серые постройки вдоль узких булыжных улочек и надписи на иврите и английс­ком, призывающие женщин соблюдать скромность в на­рядах, показались чем-то вроде голливудской версии Свя­той Земли. Он увидел старика в долгополом суконном кафтане, с нагруженным ослом в поводу, сопровождаемого по бокам тремя солдатами с «узи». Все это вызывало смутное ощущение ненастоящести, некоего исправления древности, изо всех сил перечеркивавшего один мир ради восславления другого, где все так, как должно быть. «Не удивительно, что год от года столько людей, приезжая в Иерусалим, сходят с ума, — подумал Майкл, глядя в окно. — Он нереален и чересчур реален одновременно».

Ближе  мы,   пожалуй,   не  подъедем,      сказала Сьюзен, притормаживая у известняковых ворот.

А как же машина? — спросил Майкл, проскальзывая в узкий промежуток между автомобилем и стеной.

Сьюзен пожала плечами, забрасывая сумку за спину.

Она   или   будет  на   месте,   когда   мы  вернемся, или нет.

Фатализм как-то помогает тебе чувствовать себя в безопасности, да? — спросил Майкл.

Что-то вроде того, — усмехнулась она.

Элизабет Кельнер, которую все звали Беллой, заметила крайнюю взволнованность мужа в последние несколько недель. Он был угрюмо молчалив, даже с ней, но спустя полвека семейной жизни было бы странно, если бы она не знала, что на уме у ее мужа. Придя вечером домой после молитв, он отреагировал на ее приветствие небрежным взмахом руки.

   Ты имеешь в виду,  что обедать не хочешь?  — спросила Белла.

   Немного супу, пожалуй, — рассеянно ответил Соломон.

Это была его условная фраза, означавшая: «Не лезь ко мне со своей едой. Мне нужно подумать о важных вещах». Белла налила супу с мацой и поставила супницу на стол между ними. Временами она задавала себе вопрос: если подсунуть мужу в таком настроении тарелку горячей воды из-под грязной посуды, заметит ли он или так и съест?

Семейная жизнь, начавшись в Бруклине, заносила их во множество странных мест, закончив Израилем. Кое-кто говорил, что только Мессия может установить царство Израиля, где будет править Он Сам, и всякие попытки ускорить наступление этого дня нечестивы. Как могут евреи создать государство на месте своей древней родины и назвать его Израилем прежде, чем Мессия даст им право и власть так поступать?

Это был вопрос для схоластов — не для нее. Белла Кельнер, родившаяся и выросшая в Боро-Парке, пригороде Нью-Йорка, отправилась за своим мужем в эту пугающую страну без сетований — по крайней мере без особых сетований, поняв, какое значение он придает своим штудиям. Она терпеливо выучила иврит; ее мамелошн# идиш порой вызывал насмешки со стороны незнакомцев на улицах, хотя тогда, как и сейчас, этот язык здесь понимали почти повсеместно. Она привыкла жить в состо­янии неослабевающей готовности к войне, научилась обра­щаться с гранатой и противогазом, научилась улыбаться, когда ее дочерей вместе с сыновьями призывали на обяза­тельную военную службу. Помимо всего этого она следила за домом и знала все о жизни каждого из его обитателей, так могла ли от нее укрыться нынешняя обеспокоенность мужа?

Кроме подобных вещей, не было ничего такого, о чем бы он ей не рассказывал. Даже темы, почитаемые религи­озными консерваторами не предназначенными для женс­ких ушей, — изучение Творения и мистической сущности Бога через посредство Его священной Каббалы — были обычными за их обеденным столом, ибо (так говорил Соломон), если Бог сотворил женщину и Бог же сотворил Каббалу, то почему первая не должна знать о второй? За последние двадцать пять лет она не могла припомнить случая, когда у них за обедом не собиралось бы по крайней мере шесть человек, спорящих, хохочущих и наполняющих кухню дискуссионным пылом.

Но сейчас они обедали одни, и Соломон молчал. Белла не находила слов, подходящих для того, чтобы это молча­ние нарушить.

- Ты уверена, что это то самое место? — спросил Майкл.

   В прошлый раз я попала куда нужно, — ответила Сьюзен,   сверяясь  с  листком,   вырванным  из  записной книжки.

Майкл взглянул вдоль улицы, бывшей столь узкой, что, вытянув руки, он почти мог коснуться стен по обе ее стороны. Улица была освещена тусклым желтым светом двух расположенных в отдалении фонарей и таким же светом, пробивавшимся сквозь зашторенные окна. Над­строенные верхние этажи домов нависали над нижними, сужая пространство над головой, так что порой Майклу казалось, будто они со Сьюзен движутся вдоль тоннеля или узкого каньона. Истертые камни под ногами образо­вывали желоб, напоминавший старый, хранящий след по­ступи веков матрац.

Сьюзен дернула шнур звонка у двери с номером 27. Им открыли, и Майкл обнаружил, что разглядывает по­верх плеча Сьюзен невысокую полную женщину лет шес­тидесяти на вид, чьи светлые волосы на деле представляли собой непременный для замужней ортодоксальной еврейки парик. Одета она была в блузку с длинными рукавами, безрукавку и юбку до щиколоток.

— Могу ли я чем-нибудь помочь? — спросила она.

  Белла! Вос тут зих* — донесся из глубины дома мужской голос.

  Лос мих цу ру!** — ответила женщина. — Этот человек не дает мне ни минуты покоя, — вновь перейдя на английский, добавила она, пожала плечами, улыбнулась и пристально посмотрела на Сьюзен.

Мы с вами знакомы, дорогая?

Сьюзен кивнула.

  Мы встречались на конференции по правам человека в Швейцарии. Мы приехали повидать доктора Кельнера.

  Вы ведь знаете, что он больше не практикует? — спросила Белла и, не дождавшись ответа, воскликнула: — Да вы заходите! Куда девались мои манеры? Мы как раз ужинали, но я всегда готова принять гостей; у нас масса еды. Заходите, заходите!

Не оставляя Майклу и Сьюзен ни малейшего шанса на отказ, Белла повела их наверх, где стоял обеденный стол, накрытый на двоих. Во главе стола восседал пожилой человек в кипе и с пейсами еврея-ортодокса. Увидев во­шедших, он поднялся.

Сьюзен, добро пожаловать! — сказал он, переведя затем взгляд на Майкла.

Разглядывая его лицо, Майкл заметил, как оно приня­ло настороженное выражение; старый раввин словно бы ждал, чем все кончится. Одного лишь этого было бы достаточно, чтобы вывести Майкла из душевного равно­весия. Но глаза раввина, кроме того, были точь-в-точь теми же, что у суфия в разбомбленной мечети.

  Долго же ты добирался, — сказал Соломон.

  Я не знал, что у нас назначена встреча, — отрезал Майкл. — Я даже не знаю толком, зачем я здесь.

  Да нет, — возразил Соломон. — Ты точно знаешь, зачем ты здесь. А вот чего ты не знаешь, так это знаю ли об этом я.

Сьюзен выглядела сконфуженной.   

Что-нибудь не так?

Никто из мужчин ей не ответил. После напряженной паузы Соломон произнес:

Мы ведь не будем разводить болтовню, ну? У нас не так много времени.

Он указал в окно.

  Иерусалим — это ведь такой город: одним чудом больше, и мы все погибнем. Тебе хочется умереть?

  Умирать никому не хочется, — почти машинально ответил Майкл.

  Однако есть множество людей, делающих то, чего им делать не хочется, — сказал Соломон.

За окном раздался и стих голос уличного проповедника; хотя слов Майкл не понимал, смысл, в них заключен­ный, был универсален — фанатизм, ненависть и оттор­жение.

— Ладно. Садитесь, ужинайте. Затем я все тебе объясню, а ты назовешь меня старым дураком. У вас есть где остановится в Иерусалиме? Нет? Мой зять держит гостиницу в Новом городе. У него найдется две комнаты, для тебя и для дамы. Она хорошая девочка.

Майкл невольно улыбнулся такой характеристике Сьюзен. Заметив это, Соломон фыркнул.

Я уже стар и болен; женщины не страшны мне ничем, кроме мести.  — Он взял  Майкла за руку.  — Идем.   Насладись  этими  последними мгновениями  спокойствия, пока я не провертел тебе дыру в голове.

Белла вернулась из кухни, куда перед тем бесшумно удалилась. Еда была простой, но обильной: суп с капустой и мацой, баранина с молодым картофелем и громадная миска салата. Не обращая ни на кого внимания, Майкл набросился на угощение. Наконец, после десерта из апель­синов в меду и крепкого мятного чая, Белла встала, поклонилась и оставила Соломона наедине с его гостями.

Несмотря на сказанное Соломоном о нехватке времени, беседа за столом шла в легковесном и компанейском духе, в чем даже ощущалась некая нарочитость.

  Бог предупредил меня о твоем приезде, — неожиданно провозгласил Соломон. — Признаюсь, я не испытал особой радости, но Он сказал, что я дурак.

  Бог сказал вам? — переспросил Майкл без выражения, не выделив в своем вопросе ни одного слова, так что он мог бы означать все, что угодно.

  Это ведь  Иерусалим;   Бог ведет здесь ток-шоу. Сын моего соседа Давид в прошлом месяце решил, что Мессия непременно явится, если только все мы проявим достаточное благочестие. Он сейчас у Стены, рассказыва­ет кучке касников* о том, что убийство неверующих есть священнодействие. Не пройдет и недели, как его арестуют, и что тогда будут делать его родители? — Соломон вздох­нул. — Но идем со мной. Настало время поговорить серьезно.

Раввин поднялся и направился к выходу из комнаты. Майкл взглянул на Сьюзен,  но та с самого начала ужина не проронила ни слова. Пожав плечами, он после­довал за Соломоном. Они прошли в кабинет, расположен­ный с тыльной стороны дома. Это была хорошо обстав­ленная комната со светильниками в нишах и толстыми восточными коврами. Вдоль стен тянулись полки с книга­ми на доброй дюжине языков — настоящая сокровищница мысли. Вместе с тем на полках были и другие сокровища: отполированный шофар, потемневшая серебряная чаша для киддуша**, древняя терракотовая статуэтка вавилонской богини Анат, некогда невесты Яхве, восседающей на своей тотемической львице. В одном из углов кабинета стояла кафедра, а посредине — длинный деревянный стол, окру­женный стульями. На столе, кроме того, лежали груды книг, как будто те, кто здесь работал, только что вышли. Над столом свисала галогенная лампа на длинной ножке; Соломон включил ее, и на столе образовался круг яркого белого света. Соломон покачал головой и выключил лампу. — Так лучше, правда?

Он вышел и вернулся со старой бронзовой масляной лампой, опоясанной в нижней части еврейскими буквами. Соломон зажег деревянную кухонную спичку и поднес ее к горловине. Сверкнул язычок пламени. Он был мал, но свет его, казалось, проникал всюду ничуть не хуже резкого верхнего освещения.

— Ты знаком с Талмудом? Масляная лампа символи­зирует человеческий дух. Если ее не станет, мир кончится. Так верим мы, евреи. И как во всех верованиях, здесь есть доля правды и доля заблуждения. Садись и рассказывай, что с тобой произошло.

Майкл уселся на длинную узкую скамью. Он и не заметил, когда Сьюзен успела пробраться в комнату и присоединиться к ним. Старый раввин занял место с противоположной стороны стола. На секунду воцарилась тишина — Майкл судорожно подыскивал слова для нача­ла своего рассказа.

  Вчера, — запинаясь, проговорил он, — я видел кое-что забавное.

  Забавное — в смысле, смешное, — невозмутимо спросил Соломон, — или же необычное?

На этот раз Майклу удалось выстроить события в связное Целое — у него теперь было время все продумать. Он не упустил ничего, не в последнюю очередь благодаря некой необъяснимой способности Соломона все угадывать на­перед.

   И? — спросил старый раввин, когда Майкл закончил.

   Этого мало? Я бы предпочел думать, что попросту сошел с ума...

   Но в глубине души знаешь, что это не так,  — закончил фразу Соломон. — Этот юноша с его чудесами — плохо, что ты его видел. Вы встретитесь снова. Бог предназначил тебя для этого.

Майкл поморщился.

   Тебе  не хочется об  этом слышать?   — заметил Соломон. — Ты сейчас находишься в странном положении — ни здесь, ни там. Ты слышал такую пословицу: «Не  стоит пускаться  в  плаванье,  стоя  в двух лодках сразу»? По-моему, это как раз о тебе.

   Не понимаю.

   Это значит, что ты родился невеждой и, если им и останешься, то будешь счастлив и, вероятно, в безопасности. Со временем ты поумнеешь, и в этом случае также будешь счастлив и, возможно, в безопасности. Но сейчас твое положение промежуточное, а потому твои реакции стоят немногого.

   Чему, по-вашему, мне нужно верить — что об этом думаете именно вы?

Соломон  поднялся и  принялся  расхаживать,   словно лектор в аудитории.

Позволь мне кое-что рассказать тебе о мире,  в котором ты живешь, — но вначале я должен рассказать о мире, в котором живу я: мире Каббалы. Ты слышал об этом?

Майкл кивнул.

  Но я знаю об этом очень мало.

  Каббала — это древняя мистическая книга евреев. Исторической науке она стала известна в Испании XV века,  но предание учит нас,  что  Господь даровал  это знание еще Моисею. Ты веришь в Бога?

А это обязательно?

Соломон улыбнулся.

Посмотрим. Вот во что верится с трудом — так это в то, что иврит, на котором написана наводнившая Иерусалим   реклама   кока-колы,   это   магический   язык. Каждая  буква в  нем имеет значение:  алеф   «бык», бет — «стул»; кроме того, каждая из букв означает то или иное число. Если на иврите — языке, при помощи которого,   как мы  верим,  Бог создал  мир  — пишется слово, оно автоматически получает цифровое значение. А все слова, дающие в сумме своих цифр одно и то же число, суть одно и то же слово. Это мистическая концепция. Лишь в представлении Бога собака и терновый куст могут быть  одним  и  тем  же,   но  факт  тот,   что  числа  суть духовные сущности. Математические ангелы, если угодно. Число сорок есть число завершения.  Когда Бог наслал Дождь, шедший сорок дней и сорок ночей.

Он говорил: вот, теперь достаточно, это мое последнее слово по этому вопросу. И так оно и было.

В нумерологии Каббалы число Жизни — Лэхаим — восемнадцать. Дважды восемнадцать, то есть тридцать шесть, есть число Творения, поскольку из двух жизней, мужчины и женщины,  происходит весь мир.  В иврите число тридцать шесть обозначается буквами ламед и вав. Библия рассказывает нам историю Содома и Гоморры. За их непокорность и греховность Бог решил стереть эти города с лица земли, пролив на них дождем серу и огонь с неба. Но Авраам возразил ему, сказав: «Неужели Ты, справедливый Бог, погубишь праведного с нечестивым?» Это был интересный вопрос, и Бог согласился умерить Свой гнев, если там найдется хоть одна чистая душа.

— Этой чистой душой был Лот, — перебил его Майкл, — который, насколько я помню, даже не был евреем.

Соломон удовлетворенно кивнул, не выказав, впрочем, желания быть прерванным.

— Однако Лот не спас Содом и Гоморру. Бог унич­тожил эти города, пощадив лишь семью Лота, при ус­ловии, что те уйдут, не оглянувшись.  Соляной столб и непокорная жена нас сейчас не интересуют. Эта притча о чистой душе вовсе никакая не притча, а еще один мисти­ческий  символ.   С  самого  своего  грехопадения  человек осквернен прикосновением смерти, но Бог щадит нечис­тых — то есть всех нас, — давая возможность существо­вать чистой душе. Как ты понимаешь, именно и только эта чистая душа позволяет миру продолжаться — благодаря завету, заключенному Авраамом с Богом. Чистая душа, подобно каббалисту, обладает совершенным знанием Бога.

   Вы хотите сказать,  что такой человек существует — должен существовать, — чтобы воспрепятствовать Апокалипсису?

   Не хотелось бы тебя разочаровывать, сын мой, но существует далеко не одна чистая душа, — сказал раввин, заговорщицки понижая голос. — Их тридцать шесть, число Творения. Так всегда было и так всегда будет. И я открою тебе еще одну тайну: половина из них мужчины, а половина — женщины, и, как правило, никто из них не знает о существовании остальных.

Он взмахнул руками, словно отмахиваясь от вопросов Майкла.

— Не Бог ли, будь Он благословен, создал все сущее? Это правда, что евреи Его избранный народ, — честь еще та, скажу тебе, — но это не означает, что ряды чистых душ состоят из нас одних. Кто бы они ни были, они не встречаются, зная друг друга лишь в своих сердцах, — и я люблю представлять себе их: русскую монахиню и авс­тралийского шамана, жрицу бразильского кандомбле, ка­толического кардинала,  пятидесятников,  тибетских буд­дистов, синтоистов и, если так угодно Богу, еврея.

  А вы сами когда-нибудь встречали кого-либо из этих людей?

  Людей? Я просидел над текстами многие месяцы. Откуда нам знать, что они не животные? Может,  Бог счел, что какой-нибудь бродячий кот чище любого из нас?

Нет, я никогда не встречался с ламедвавником, но, быть

может, тебе выпадет такое удовольствие.

— Быть может, он его уже имел, — сказала Сьюзен.    Седые брови Соломона вздернулись.     — В самом деле?

    — Эти Тридцать шесть могут исцелять и творить чудеса? — спросил Майкл.

— Ты неправильно ставишь вопрос, — ответил Соломон, покачивая головой. — Ничто не может остановить Тридцать шесть, и ничто не может заставить их совершить что-либо, не вполне согласное с их волей.

— В таком случае можно встретить одного из них и      не узнать об этом до тех пор, пока он — или она — не    решит открыться, — сказал Майкл. — С другой сторо­ны, новый Мессия может оказаться из их числа, верно?

— Вот это, как я понимаю, единственное из моей маленькой лекции, что тебе действительно интересно. Я прав? Замечательно. Каббала твердо придерживается од­ного: Бог хочет быть узнанным. Потому Его Мессия также должен хотеть быть узнанным. Но будет ли Он из числа Тридцати шести?

Старый раввин сделал паузу в духе многократно отрепетированного спектакля.

                                                        Не могу сказать.

Двое американцев выглядели опустошенными.

Быть может, чтобы узнать такого человека, нужен ему подобный? — нарушила молчание Сьюзен. — Я хочу сказать, что, наверное, только тот, кто является одним из Ламед Вав, может узнать другого.

Соломон поднял указательный палец кверху.

Наконец-то вы предположили новую возможность.

Мы проговорили слишком долго. Идемте.

Внемли, о Израиль, последнему вразумлению, дарованному тебе Яхве! Или не ведаешь своего греха? Ведаешь, и не можешь его избежать. Телицы твои запятнаны и бесплодны, ты идешь по земле, где черви пожирают мертвых у тебя под ногами, а потому ты умрешь. Где та рыжая корова, что вскормит твою душу дарами всесожжения? Доколе будешь ты попирать «найками» могилы своих отцов? Господь не приемлет «адидасов»!

Среди лоточников и праздных любопытствующих, на­воднивших этим вечером подступы к Га-Котель, нашел себе место и тот мальчик, о котором беспокоился Соло­мон, — сын его соседа Давид. Его глаза лихорадочно сверкали, и, когда он возвышал свой голос, произнося сумасшедшие пророчества и мрачные предостережения, люди, смеясь, толпились вокруг него.

Толпа, собравшаяся у Га-Котель, Западной Стены, с заходом солнца ничуть не поредела. Пасха — это всегда такое время, когда и мужчины, и женщины гуляют от восхода до заката. Сотни листков бумаги с молитвами каждый час вставлялись в щели между камнями, затем собирались и сжигались, дабы прямая линия связи с Богом не оказалась перегружена запросами. Трава иссопа, соби­рающая в этих же щелях росу, безжалостно вырывалась. За барьером, что отделял паломников от туристов, бормо­тали и шептали молитвы. По другую же его сторону то и дело попадались лоточники, уличные торговцы и нищие, цеплявшиеся ко всем и каждому ради «пожертвования» на святое дело — помощь им самим. Даже в высшей степени ортодоксальные хасиды, облаченные в свои широкополые шляпы и толстые черные гамаши, курили и закусывали, невзирая на официальные правила, воспрещавшие подоб­ное осквернение этого святого места.

Давидова  диатриба*  не  была  совсем уж   безумной, поскольку многие ультраортодоксальные евреи верили, что приход Мессии будет обусловлен столь необычным пред­знаменованием, как рождение в государстве Израиль ры­жей телицы. Кое-кто под конец Давидовых излияний стал внимательно слушать и кивать. Насколько же нужно быть не в себе, чтобы посвятить всего себя рыжей корове? Что удивительно, мудрецы так и не удосужились заглянуть в самую суть, так почему бы не попытаться сумасшедшему?

Как ни странно, это место, почитающееся в иудаизме      священнейшим, не является священным само по себе, да и      «Стена   Плача»   не  есть  его  настоящее  название.   Это      массивное сооружение из золотистого известняка высотой       около  шестидесяти  футов  представляет собой  все,   что  осталось от разрушенного римлянами Храма. Потому его правильно называть Западной Стеной, и священен именно Храм, а не скрытая в глубинах его фундамента подпорная стена.   Евреи  обращаются  здесь  с  молитвой  к   Святая Святых, невидимому объекту поклонения, что находился рядом с Западной Стеной — комнате, куда мог входить только первосвященник и только раз в году. Безжалостно сровняв Храм с землей,  римляне принялись взимать с обездоленных евреев плату за посещение руин, и свидете­ли того, как эти мужчины и женщины плачут над некогда увенчанным мраморными колоннами и воротами из золота и серебра местом, превращенным теперь в пустошь, дали ему название Стены Плача. Если вы еврей, вы никогда не станете  употреблять   это   в   чем-то  оскорбительное  на­звание.

Молящиеся здесь движимы надеждой и памятью, но двухтысячелетний плач длится и по сей день. «Из-за того что стены наши рухнули», — заводит раввин; «Мы сидим здесь, и мы плачем», — отвечают ему молящиеся. Особо выделяется в этом отношении летний месяц as,  месяц, когда  рухнул  Храм,   но  слезам  неведом  календарь.   В отличие   от   Иерусалима   крестоносцев   и   впоследствии Иерусалима арабского, когда доступ евреев к Западной Стене обычно ограничивался одним днем в году, в Иеру­салиме израильском она открыта каждому круглый год.

Как и у многих шизофреников, взгляд Давида был трудноотличим от взгляда пророка, заставляя задуматься над тем, как схожи порой видения святого с болезненными галлюцинациями. Существенное различие состояло, пожалуй, в том, что Давида переполнял страх, который только и мог пробиться сквозь оболочку его сознания, принимая форму религиозного бормотания:

— Я говорю языками ангельскими и человеческими, вы, лицемерные мешки с гноем, вы, отбросы, столь люби­мые Богом, что Он сожжет вас заживо, прежде чем увидит, что вы сбились с пути!

Это  проявление  иерусалимского  синдрома  никто  не удостоил серьезным вниманием. По большей части Давид был объектом легкого подозрения, так как полиция знала, что  проходящие под  Стеной многокилометровые  пеще­ры — излюбленная цель фанатиков. Над этими ходами стояла мечеть аль-Акса,  и,  хотя территория Храмовой горы тщательно патрулировалась арабской и израильской полицией, слухи о том, что где-то в этих пещерах спрятаны сокровища Соломона,  Моисеевы скрижали, а то и сам Ковчег, не умирали никогда. Слушатели такого сумасшед­шего Давида того и гляди ринутся толпой откапывать оскверненные мусульманским присутствием святыни, а он тем временем как-нибудь ночью подложит в пещеру бом­бу, чтобы взорвать мечеть.

Добрый десяток религий, если считать и древние, вы­двигал на это место свои притязания, преимущественно кровавого свойства. Непосвященному не под силу было разобраться в тех верованиях, что противоборствовали в толпе, к которой приближались Соломон, Майкл и Сьюзен. Они остановились в сотне футов от территории, где женщинам предписывалось покрыть голову платком, а мужчины-евреи надевали тефиллин** и выслушивали на­ставления доброхотов насчет того, как следует читать молитвы.

Зачем мы здесь? —спросил Майкл.

Соломон поднял руку.

Подожди.

Какое-то время в быстро сгущавшихся сумерках ничего не происходило. Затем непонятно откуда послышалось странное гудение. Один из хасидов, мальчик, все еще носивший шорты и черные гетры, означавшие, что он пока не прошел бар-мицву*, принялся танцевать. Он кружил­ся, и его неостриженные локоны развевались по ветру. Люди — непонятно почему, ведь в толпе носились и шумели и другие дети — стали на него оглядываться. Соломон нахмурился и указал в его сторону.

Танцуя, мальчик несколько раз встал на руки, затем его взгляд, сделавшись стеклянным, обратился вверх. Майкл услышал слева от себя негромкий звук кларнета, вслед за которым вступил и весь оркестрик уличных клейзмеров. Мальчик стал понемногу приходить в неис­товство, широко размахивая руками. Он то ли молился, то ли призывал остальных хасидов присоединиться к общему праздничному танцу.

Лицо Соломона потемнело, он покачал головой. Люди стали хлопать в ладоши, гудение усилилось, и вдруг ока­залось, что вокруг мальчика собралась целая толпа.

«Что происходит?» — спросила Сьюзен, но старый раввин развернулся и принялся хватать за руки людей, привлеченных танцем. «Нет, стойте, не ходите туда», — говорил он. Некоторые послушались, но большинство лю­дей удивленно смотрели на него и отшатывались.

Небо было ясным, и Майклу было видно, как на нем появляются первые звезды, однако внимание его было сосредоточено совсем на другом — над головой танцую­щего мальчика возникло поначалу едва заметное бледное голубоватое свечение. Взгляд мальчика стал еще более исступленным, и он принялся скакать и кувыркаться по­добно одному из тех средневековых юродивых, что раз­брызгивали паучий яд, танцуя бешеную тарантеллу. Уви­дев, что сияние становится все ярче, Майкл потянул Сьюзен прочь.

   Смотри, как красиво, — пробормотала она, упираясь.

   Слушай, то же самое я видел, когда ездил с Юсефом, — принялся увещевать ее Майкл, но сотенная толпа, собравшаяся   вокруг   мальчика,   принялась   кричать   так громко, что он не был уверен, услышала ли Сьюзен его слова.

   Не надо, вернитесь! — взывал Соломон ко всем, кто мог его слышать, но сияние все больше разрасталось в размерах, стало ярким, завораживающим, а воздух, в котором продолжал висеть гудящий звук, освежился те­перь прохладным ветерком, трепавшим платки женщин и волосы тех немногих мужчин, что были с непокрытой головой. Танец охватил всех присутствующих, а оркест­рик, побуждаемый присоединиться к ритму, переключился с местечковых мелодий Польши и России на «Хасидский рок», знакомый всякому ездившему в такси по Виа Долороса.**

Так недалеко и до беды!  — прокричал   Майкл Соломону.

Странным образом они оказались единственными, кто не присоединился к веселью, охватившему теперь все про­странство за барьером, даже стариков, оставивших свои молитвенные поклоны у Стены и хлопавших вместе с остальной толпой.

Нам нельзя уходить! — прокричал в ответ Соломон. — Но нужно найти какое-нибудь укрытие.

Он указал на два сводчатых проема, видневшихся слева от мужской половины, и потянул Майкла за собой.

А как же Сьюзен? — запротестовал Майкл.

Ее ни за что не пустили бы за барьер. Соломон, вняв напоминанию, выбрал другой путь спасения — через пещеры. Втроем они принялись протискиваться сквозь толпу, не такую плотную снаружи; ускорив шаг, они нырнули в темный ход рядом со Стеной, где было несколько крутых ступенек, ведущих вниз, в собственно тоннели.

— Стойте здесь, — не повышая голоса сказал Соло­мон, впервые слышимый без крика.

Когда Майкл и Сьюзен обернулись, чтобы посмотреть на площадь, они опешили. Танцующий мальчик был те­перь не виден, так как сердцевина толпы, человек, навер­ное, пятьсот, сплелись вокруг него в плотный узел, обра­зовав единый раскачивающийся, истерический организм. Женщины и мужчины кричали что-то на исковерканном иврите; организм принялся кружиться в луче света, пол­ностью охваченный его сиянием.

Со стороны это выглядело чем-то вроде странного веселящегося сообщества, вот только не всем удавалось удержаться в хороводе. Сначала какая-то старушка, затем двое детей споткнулись и упали. Слившиеся воедино тела не остановились, пройдя прямо по упавшим, и их крики утонули в звуках «Хасидского рока». Майкл содрогнулся и прижал к себе Сьюзен.

   Нужно было увести тебя отсюда, — прошептал он.

   На это не было времени, — ответила она, не в силах оторваться от зрелища.

Толпа, напоминавшая многоголового монстра, теперь вопила. Еще несколько человек упали под ноги танцую­щим, но гипнотизирующий свет влек их еще сильнее. Майкл почувствовал, как у него забилось сердце, не столько из-за ужасного зрелища, сколько от страха быть вовлеченным в происходящее. Луч света стал еще ярче, он выглядел так, как каждый человек представляет себе Бо­жий свет, и Майкл понял, почему в преддверии смерти люди испытывают муки, если не могут войти в свет и сбросить ношу земной жизни. А здесь был свет, который не нужно было отвергать, — невозможно было отверг­нуть — и масса тел продолжала танцевать, невзирая на кровь у себя под ногами.

Соломон, казалось, читал мысли Майкла.

Ты не присоединишься к ним, — сказал он.

«Почему?   Что   меня   удерживает?»    подумал

Майкл, однако размышлять было не время. Он поймал взгляд Давида, взгромоздившегося на плечи другого тан­цующего и вопившего, обратясь к небу, что-то бессвязное; крики его тонули в оглушающей истерии.

Отсюда должен быть другой выход, — прокричал Майкл; световой круг тем временем расширился и подобрался ближе к их убежищу.

Соломон покачал головой.

  Мы здесь не по своей воле. Это не конец мира, это его начало.

  Что вы имеете в виду?

  Это их спаситель, тот, кто намерен изменить историю.

Прежде чем Соломон успел продолжить свои объясне­ния, в танце произошла перемена. На потных лицах тан­цующих, раскрасневшихся и переполненных эмоциями, вдруг стали вспухать и лопаться какие-то странные вол­дыри. Сначала у нескольких человек, затем с каждой минутой все у большего количества, появились язвы на руках и ногах. Пораженные сперва пытались не обращать на это внимания и продолжать танцевать — быть может, они думали, что Бог испытывает их, как Иова, или же очищает. Но эта стадия была недолгой. Майкл видел, что язвы теперь набухают; панические крики смешались с воплями экстаза. Свет начал обжигать — быстро, слиш­ком быстро, чтоб можно было убежать.

«Нет, нет», — подумал он, понимая, что именно так все должно было происходить в той деревне. Он крепче прижал к себе Сьюзен, не глядя на нее, но желая лишь удержать ее от какого-нибудь безумного порыва побежать к этому чудищу. Небесный свет был теперь столь ярким, что со стороны не было  видно,  что происходит в его круге, — лишь раз в несколько секунд оттуда выбегала очередная жертва, обожженная, со свисающей кровоточа­щими лохмами пылающей плотью, чаще всего отчаянно закрыв руками глаза. Люди стали слепнуть, и бойня была неизбежна; сцепившиеся в клубок танцующие стали наты­каться друг на друга, поскальзываться в собственной кро­ви и умирать или убивать, не видя ничего, кроме черноты. Несмотря на весь испытанный Майклом ужас, какая-то часть его сознания взирала на происходящее словно со стороны — и ей хотелось смеяться. То ли бессмыслен­ность увиденного, вся эта кровавая мелодрама, довела его до помешательства, высвободив в виде болезненного смеха напряжение,  вызванное  этим  неправдоподобным зрели­щем, то ли позыв к смеху был вызван чем-то иным. Майкл не чувствовал себя сумасшедшим, и его смех не был тем катарсисом,  что вспыхивает на поминках, когда велика горечь утраты и близость смерти может быть преодолена лишь веселым танцем у гроба. Веселье и смерть всегда шли рука об руку, но Майкл знал, что, если он действи­тельно рассмеется, это не будет жестоким весельем. Чем это будет, он не мог себе представить.

Но сейчас было не время рассуждать об этой странной реакции. Смертоносный свет изменился — вначале в нем возникло слабое мерцание, а затем он стал понемногу угасать. Сила, что прочно удерживала в нем людей, по-видимому, также ослабла, так как вдруг десятки жертв стали, шатаясь, выбираться наружу; часть из них ослепли не полностью и могли видеть путь к спасению, остальные же несчастные двигались случайными зигзагами, окликая кого-нибудь, кто мог бы подать им руку помощи.

Идем! — воскликнула Сьюзен, выбегая из-под каменной арки у входа в тоннель.

Она нырнула в толпу и схватила за руку ослепшую девочку, на ходу укутывая ее в свое платье; одежда девочки сгорела почти полностью.

Нет! — окрикнул было Соломон тут же ринувшегося за Сьюзен Майкла, однако для того необходимость помочь пострадавшим оказалась сильнее чувства опасности. Майкл стал кричать, что, если его слышит кто-нибудь из врачей и медсестер, пусть они соберутся вокруг него. К нему подошли несколько человек из числа оказавшихся с краю светового круга либо же сумевших спастись от его губительного воздействия каким-то иным образом.

Где   здесь   ближайшая   больница?       спросил Майкл. — Нужно не дать всем этим людям умереть от шока, а потом отобрать самых тяжелых.

На грани шока была добрая половина уцелевших, од­нако несколько человек тут же указали за спину Майкла, в направлении Яффских ворот и громоздящейся над ними башни Давида.

На Западе, — задыхаясь, проговорил кто-то рядом с ним, имея в виду, что в современной части Западного Иерусалима есть необходимые больницы и амбулатории.

Майкл чувствовал себя беспомощным; под рукой не было ни инструментов, ни оборудования, ни хотя бы одеял.

Нужно что-то делать. Может, доставить их в дома на соседних улицах?

Поняв вдруг, что случившаяся трагедия выходит дале­ко за пределы возможного для него и этой кучки спасших­ся, Майкл осмотрелся, чтобы не потерять остальных. Сьюзен занималась женской половиной огороженной тер­ритории, помогая наиболее тяжело потерпевшим добраться до безопасного места у Стены, где можно было лечь. Земля была усеяна опаленными и еще горящими молит­венниками; повсюду валялись свитки Торы, прежде сло­женные на полках на мужской половине. В сутолоке среди пострадавших, то и дело выкрикивавших имена родствен­ников и друзей, Майкл не мог обнаружить Соломона. Но тут в толпе образовался просвет, и он увидел, как тот поддерживает безумного юношу Давида, каким-то обра­зом отделавшегося лишь легкими ожогами на лице и руках.

— Давайте его сюда, — закричал Майкл. — Он может быть в шоке. Я найду кого-нибудь, чтобы его отвели домой.

Но Соломон, если и слышал, не обратил на слова Майкла никакого внимания. Он, как заметил Майкл, обращался с юношей совсем не как с пострадавшим — с силой тряс того за плечи. Давид выглядел ошеломленным; раввин принялся кричать на него, а затем изо всех сил влепил ему пощечину. Это произвело в юноше разитель­ную перемену: он встряхнул головой, словно отгоняя от себя сонное наваждение, и тут же вырвался из объятий Соломона. Секунду спустя он уже бежал по Эль-Вад, обратно к центру Еврейского квартала.

Майкл был озадачен этой пантомимой; у него было такое чувство, будто он стал свидетелем некоего спектакля с непонятным для него сюжетом. Просвет в толпе вновь затянулся, и Майкл потерял Соломона из виду. Вдруг справа, где Стена граничила с исламской территорией, примыкающей сзади к мечети аль-Акса, произошло какое-то волнение. Майкл увидел, как люди начинают толпиться вокруг двигавшейся вместе с ними фигуры.

«Сьюзен!» — позвал Майкл, но прежде, чем та смогла обернуться и ответить ему, угасавший было световой луч стал потрескивать, словно наполненный молниями. Майкл понимал, что нужно убегать, но толпа, по-видимому, уже не была зачарована светом. В ней образовался проход, и Майкл увидел Пророка. На нем было то же белое одея­ние, что и прежде; подняв глаза к небу, он тоном приказа произнес в адрес светового луча:

Этого... не... должно... БЫТЬ!

Слова прозвучали почти сверхъестественно громко; люди попятились, закрыв руками уши. С каменным лицом Пророк двинулся прямо к свету, который, казалось, слегка задрожал. Он простер руки, и на глазах у него выступили слезы, словно он умолял Бога, незримо присутствовавшего прямо у него над головой.

Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе, не страшись! Припади к моей милости!

Он перешел с английского на иврит, и Майкл увидел, что большинство присутствующих были глубоко взволно­ваны, а некоторые просто потрясены. Он подумал было, что использование Иисусовых слов явилось со стороны Пророка досужей насмешкой — однако в его словах не было никакой игры. Смертоносный свет стал быстро гас­нуть, вместе с ним исчезало и зловещее гудение, а луч теперь был столь узким, что напоминал софит для разыг­рываемого Пророком спектакля.

Случившемуся затем повторению чудесных исцелений под галилейскими оливами Майкл не удивился. Ослепшие и обожженные жертвы ринулись за прикосновением, и юный чудотворец никому не отказывал, сообщая свою силу одним при помощи легкого щелчка указательным пальцем, другим же — картинно накладывая на голову обе руки. Толпа отвечала экстатическими возгласами и визгами. Стремясь оказаться поближе к Пророку, люди неистовствовали, почти как в первый раз; лишь Соломон и его попутчики держались поодаль.

  Так, значит, это он, — сказала Сьюзен, не в силах скрыть произведенное на нее впечатление, ничуть не меньшее от того, что столь своевременное появление спасителя выглядело несколько подозрительным. — Теперь я понимаю, почему Найджел так стремился поведать о нем миру.

  Теперь таких Найджелов найдется целая куча, дай только срок, — пробормотал Майкл.

Обернувшись вправо, он увидел, как Соломон недо­вольно покачал головой и двинулся вдоль одного из узких переулков.

  Постойте, реббе, так вы знаете, что здесь происходит?

  Да, я как раз такой счастливец,  — бросил тот через плечо и скрылся под сенью Еврейского квартала.

Глава пятая

К неведомым пределам

В десять часов вечера Белла уже спала в своей спальне наверху. Внизу хлопнула дверь и послышались возбужден­ные голоса.

—Быстро, спрячьтесь, чтоб вас не было видно.

— Но нам ведь ничего не угрожает здесь, внутри?

—Нет,  делайте,   как  я  говорю.   Это  волк,  у  него хороший нюх, и мне не хочется его искушать.

Белла узнала голоса своего мужа и американских гос­тей. Обеспокоенная и заинтригованная, она надела платье и парик и выскользнула на лестницу. Увидев, что муж ее заметил, она, однако, не решилась заговорить.

—Пожалуйста, возвращайся в постель, — серьезно сказал он.

В этот момент до нее донесся громкий шум — по-ви­димому, с улицы. Открыв зарешеченное окно, она увиде­ла, как вдоль по узкой улице с приветственными криками и возбужденным гомоном ломится целая толпа. Белла решила сбежать вниз.

—Ты запер двери? — спросила она, вбежав в гостиную. — Я, слава Богу, никогда не видела погромов, но то, что там происходит, наводит на черные мысли.

Соломон выглядел раздраженным.

—Это не казаки, жена, и они не будут рубить двери топорами.

Между тем, обращаясь к американцам, старый раввин был взволнован и решителен:

   На то, чтоб вас здесь не видели, есть причина, понимаете? Белла, отведи их наверх.

   Ничего не понимаю. Этот якобы мессия меня уже видел, и я видел его. Что за опасность нам грозит? — спросил Майкл.

Тем временем шум толпы значительно усилился, из соседних окон послышались возмущенные крики разбу­женных. На лице Сьюзен застыла странная зловещая улыбка. Кивнув Майклу, чтоб тот перестал протестовать, она взяла его за руку и повела наверх вслед за женой раввина.

Оставшись один, Соломон распахнул двери и шагнул наружу, но тут же оказался прижат к стене накатившей толпой. Люди шли от Стены, размахивая рубахами, как знаменами, и потрясая самодельными факелами. Они по­явились здесь за какое-то мгновение до того, как он вышел. Соломон напряженно ждал.

—Так вот что Тебе было от меня нужно? — пробормотал он про себя. — Я потратил пятьдесят лет, чтобы понять,  что  случилось  с  моим  народом,   а теперь Ты требуешь того, чего я не могу дать даже Тебе?

Толпа плотнее окружила Пророка кольцом таким же тесным и суматошным, как ранее — мальчика, танцевавшего в световом луче. Не в силах сдвинуться с места, Соломон закричал:

—Самозванец! Прекрати это непотребство и открой, кто ты есть!

Стоявшие рядом удивленно воззрились на него; неко­торые засмеялись и попытались оттолкнуть его прочь. Но Соломон рассчитал точно: Пророк, пусть и окруженный людьми, оказался прямо напротив его дверей.

—Здесь нет ничего праведного! Он пытается обмануть вас, слышите, вы все!

Приняв Соломона за сумасшедшего старика, несколько человек попятились от него, благодаря чему он оказался прямо напротив снисходительно улыбавшегося Пророка, остановившегося посреди улицы. Старый раввин сделал два шага вперед, на его лице застыла ярость.

—Я рабби Соломон Кельнер, старый человек. Очень долго я хранил свои тайны, но теперь у меня нет выбора. Посмотри на меня!

В толпе раздавались колкости и свист, но Пророк выглядел озадаченным. Он вертел головой из стороны в сторону, словно, будучи глух на одно ухо, пытался опре­делить источник некоего таинственного звука.

  Кто ты? — спросил он, словно обращаясь к при­видению.

  Я гораздо больше, чем ты, и гораздо меньше, — ответил  Соломон  с  насмешливой  ноткой в  голосе.   — Пусть лучше меня убьет демон Самаэль, супруг Лилит, чем твоя рука излечит от проказы.

Эта витиеватая тирада вызвала у Пророка смех. Жес­том поднятой руки он остановил двух озлобленных муж­чин, устремившихся было к старому раввину.

   Оставьте его.

   Но, учитель, он не достоин находиться пред твоими очами, — сказал один из них, краснорожий детина со все еще не зажившими ожогами на руках.

   Они уже называют тебя учителем? — съязвил Со­ломон.

Толпа стала прославлять Пророка. Раввин скользнул внутрь дома, оставив двери открытыми. Пророк все еще выглядел смущенным, но двинулся следом.

Оказавшись в гостиной, Соломон, не сдавая позиций, пристально смотрел на Пророка, стоявшего в дверном проеме. Чудотворец не вошел внутрь — лишь принялся как-то странно принюхиваться.

—Ты здесь не один, да? — спросил он.

Соломон молчал. Вдруг он услышал позади себя сла­бый вскрик и голос Беллы: «Дер тейфель!*»

—Спокойно, не бойся. В твоей гостиной нет никакого черта.

Но тут Пророк осторожно шагнул вовнутрь. Соломон, судя по всему, был для него невидим, но Беллу, стоявшую с супницей и половником в руках, он заметил. Сидеть на месте было выше ее сил, так что она спустилась вниз, чтобы помыть посуду после ужина, и выбежала из кухни, услышав, что вернулся муж.

   Это ваш дом? Вы здесь одна? — спросил чудо­творец.

   Я варила суп, — взволнованно ответила Белла, не в силах скрыть свой страх. — Пожалуйста, уберите отсю­да всех этих людей.

Если бы чудотворец сделал еще два шага, то наткнулся бы на Соломона, но он резко остановился.

—Я чую здесь обман, — сказал он. — А учуяв его, я никогда не теряю следа. Живите с миром.

Он развернулся и быстро вышел. Соломон закрыл дверь, а Белла рухнула на обтянутый ситцем диван.

—Я ведь просил тебя не показываться,  — мягко упрекнул ее Соломон.

Белла качала головой, не в силах остановиться.

Дер тейфель, в моем доме. Что нам делать? А если он вернется?

Казалось, она вот-вот расплачется, напуганная впечат­лением совершенно иного рода, чем у тех, для кого краса­вец-целитель был воплощением безопасности, если не кро­тости.

—Если  он  вернется,     спокойно   ответил   Соло­мон, — постарайся не предлагать ему никакого супа.

***

Соломон был в настроении поговорить — внезапно его охватило неодолимое желание поделиться с Майклом и Сьюзен всем, что он знает. Прежде чем отпустить их в обещанный гостиничный номер, он настоял на том, чтобы они выслушали подробный рассказ о тридцати шести пра­ведных душах.

—Мне пришлось взять вас к Западной Стене, Га-Котель, чтобы самолично проверить, действительно ли мы на пороге чрезвычайных событий. Теперь я знаю, что так оно и есть.

Майкл слишком устал, чтобы проявлять любопытство, да и менторский тон старого раввина не слишком ему нравился.

—Пожалуйста, если можно, без предисловий, — ска­зал он. — Расскажите как можно проще и конкретней, что произошло.

На лице Соломона промелькнуло раздражение, однако он решил подчиниться.

   Несколько часов назад я обещал вам сообщить кое-что о вашем мире, но прежде намеревался рассказать о своем. Теперь вы увидели маленький кусочек того, что я имел в виду.

   Вы имеете в виду происшествие у Стены? Для вас это в порядке вещей? — скептически спросил Майкл.

   И да, и нет. Наверное, будет лучше, если я объяс­ню это вот как. Праведная душа значит гораздо больше, чем душа того, кто пресмыкается перед Богом, и больше, чем душа того, кто озабочен добродетелью. Праведная — значит «чистая», и Тридцать шесть абсолютно чисты.

   От чего?

   От всего. Их нельзя обмануть — значит, они жи­вут в истине. Именно это имеют в виду священные тексты, говоря, что некто видит свет. Они не спят и не слепы, как все мы. Такая чистота нужна Богу, чтобы поддерживать этот мир. Вы думаете, звезды, горы и моря существуют как таковые? Они такие же бесплотные и эфемерные, как сны. Чтобы сохранить этот мир в целости, Богу нужен кто-то,  кому бы он снился,  век за веком.  Без такого сновидящего  все,   что  вы  видите,   исчезло  бы.  Такова тайная подоплека рассказов Торы о Боге, уничтожающем землю.

Разговор происходил в гостиной, где собрались все четверо. Сьюзен сидела на ковре, у ног Майкла. Белла, которой было предоставлено лучшее кресло, так в нем и уснула. Сьюзен молча внимала речам старого раввина, и Майкл подумал было, не уснула ли она тоже.

—Вы можете считать Тридцать шесть своего рода клеем,  при помощи которого Бог сохраняет творение в целости, — продолжал Соломон. — Каббала учит,  что Ламед Вав суть пусковой механизм, благодаря которому работает все человеческое сознание. Обычно Тридцать шесть просто существуют — вы назвали бы это пассив­ной системой. Но сила Творения протекает через них, и если бы они вознамерились этой силой управлять, то могли бы в буквальном смысле слова изменить реальность. И вот здесь мы подходим к сути нашей проблемы.    Теперь Майклу было уже не до того, чтобы смотреть на Сьюзен. Услышанное было чересчур сложным, запу­танным и совершенно неправдоподобным. Ему предлага­лось поверить в Бога, вмешивающегося в жизнь своего Творения через посредство сети анонимных тайных агентов.

—Ну, допустим, — осторожно произнес Майкл. — Живут себе тридцать шесть праведных душ.  Но я не вижу, как это связано с сегодняшним бедствием.

Раввин криво улыбнулся.

—Увидишь,   сынок.   Каббала учит,  что каждая  из чистых душ  имеет свою  противоположность,   ведь  все должно  быть уравновешено,  точно так же  как  Хокма уравновешивает Бину, а Кетер уравновешивает Малкут. Восемнадцать пар. Можешь считать их Божьими хромо­сомами. Как утверждается, если мир вдруг погибнет, он может быть восстановлен из костей Тридцати шести.

Раввин устроился на стуле напротив Майкла и хмуро уставился на пламя стоявшей на подоконнике свечи.

  Пока существуют Тридцать шесть, Завет сохра­няется,  но если они  выходят из равновесия,  Творение становится  уязвимым,   как   вот  сейчас,   когда   появился древний враг с теневой стороны Тридцати шести.

  Так, значит, вот кто он такой? — внезапно спро­ сила Сьюзен, не в силах больше молчать.

Соломон кивнул.

—Поскольку он так же далек от света, как Тридцать шесть близки к нему, я называю его Лжецом, или Темной Душой. Он не сатана и не демон, просто человек, который познал свет, но решил отвернуться от него. Помните, я говорил, что чистые души обладают некими силами? Вот только дело в том, что силы эти не предназначены для использования.  Они суть побочный продукт их знания Бога, не более того.

«Удобно», — подумал Майкл, всматриваясь в лицо старика. Он чувствовал тепло тела Сьюзен, сидевшей к нему спиной. Даже если она и Соломон Кельнер были друзьями, как-то не верилось, что он рассказывал ей об этом раньше.

  Так.  С помощью своей силы Тридцать шесть могли бы сделать многое.  Например, отменить смерть. Однако ничему в Творении не уготовано вечное бытие, разве только  Божьему сознанию.  Поэтому каждый из Ламед Вав умирает в назначенный ему срок,  и тогда рождается новая чистая душа, чтобы стать на его место. А вот теперь собственно проблема: в настоящее время уже нет Тридцати шести, тем не менее их осталось тридцать шесть.

  Прямо загадка какая-то, — в голосе Сьюзен про­скользнуло возмущение. — Если один из них умер, как могло их остаться по-прежнему тридцать шесть?

  Один из них предал остальных. Он не умер, — без тени издевки ответил старик. — Это и был тот молодой человек. Называйте его Исмаил, Темная Душа, Тот, кто лжет Богу. Он был одним из Ламед Вав. Ему пришло время умереть, но он не умер. Он воспользовался обре­тенной силой, чтобы выйти за пределы Творения, за пределы времени. Чтобы обмануть Бога наихудшим обра­зом — ослушаться Его.

Теперь вы видите, в чем все дело? Лжец не умер, так что его замена не смогла родиться. И он уже не был чистой душой, поэтому Завет с Богом не мог соблюдать­ся — Тридцать шесть уже не были тридцатью шестью. Что было делать? Чтобы сохранилась структура Творе­ния, им пришлось импровизировать — привести в мир одного из подающих надежды кандидатов. Разумеется, если бы их выбор оказался неудачен, такой человек не обрел бы силу, но был бы уничтожен Славою Божией, и тогда Исмаил получил бы время на то, чтобы осуществить свою волю, быть может, даже соблазнить остальных из Ламед Вав.

Он знает об этом, и вот уже много веков всякий раз, когда появляется вероятность того, что ему будет найдена замена, он возвращается в этот мир, чтобы породить в нем тягчайшие бедствия и хаос. И вот он пришел снова. О его планах не знает никто. Но вы видели юного чудотворца, собирающего вокруг себя последователей. Он притворяет­ся носителем добра, но делать то, что он делает, — значит гневить Бога. Он пользуется своей преображающей силой открыто, невзирая на возможные последствия для душ Непробужденных. И он готов уничтожить всякого, кто смог бы завершить священное число. Как Давида.

   Давида? — пораженно спросил Майкл.

   Да, — твердо сказал Соломон. — Хороший маль­чик, образованный — он мог бы очиститься совершенно, дай только срок. Но Исмаил знал это, и пришел к Давиду, наслав на него апокалиптические видения.

«Точно так же как он наслал их на меня», — подумал было Майкл, но сравнение вышло слишком уж чудовищным, слишком лестным, и он отогнал эту мысль прочь.

   Теперь Давид пал. А Исмаил достаточно уверен в себе, чтобы делать с миром людей то, что ему хочется.

   Простите меня, — пролепетал, вскакивая на ноги, Майкл. — Это... Я верю в вашу искренность... — за­пнулся он,  будучи не вполне уверен в том,  что хочет сказать. — Я не один из них, — выдавил наконец он. — Я не чист. Я даже не верю в Бога. Может, я даже его ненавижу...

   Ну и что? — спросил Соломон, смутившись, но, похоже, ничуть не обидевшись. — Ты думаешь, я никогда не проклинал Бога? Вы там у себя в Америке проповеду­ете,  что любовь Бога дается легко,  что она,  как суп, изливается дождем с небес, и все, что нужно сделать, — это подставить миску, чтоб она наполнилась. И вот вы
подставляете миску и удивляетесь: надо же, она пуста! Тогда вы льете горькие крокодиловы слезы. Вы начинаете думать, что все, что не просто, невозможно. Вы ошибае­тесь. Любовь — это золото, а не суп. Чтобы добыть ее, нужно трудиться в поте лица, но она есть.

Священные книги говорят, что каждый из Ламед Вав видит столько страданий, что его сердце превращается в глыбу льда. Когда он умирает, Богу приходится тысячи лет отогревать его в Своих ладонях, лишь тогда эта душа может войти в рай. Когда ты перенесешь такие страдания, приходи ко мне, расскажешь тогда о ненависти к Богу.

Отчаявшись, Майкл затряс головой.

—Этот Пророк, которого вы называете Исмаилом, судя по вашим словам, есть, в сущности, Антихрист, но вы почему-то хотите от меня, чтобы я вышел с ним на бой. А как именно мне сделать это, вы не сказали. Я ведь обычный   человек,   никакой   не   «подающий   надежды кандидат».

Сьюзен смотрела на него с тревогой.

—Что на тебя нашло? Никто ничего не говорил ни о тебе, ни о том, что ты должен что-то делать. Успокойся!

Старый раввин покачал головой.

—Ищи ответы в своем сердце — Бог не сплетничает о Своих намерениях. Пойду-ка я скажу своему зятю, чтоб шел в гостиницу.

Когда Соломон вышел из комнаты, Майкл повернулся к Сьюзен.

—Чего все они от меня хотят? — рассерженно про­изнес он. — Все то и дело говорят, чтоб я прислушивался к своему сердцу. Так вот, пусть знают: мое, черт побери, сердце не говорит ничего, кроме «тук-тук, тук-тук», при­чем колотится, как у скаковой лошади.

Сьюзен криво усмехнулась.  

  Одно из двух: или ты поймешь, что делать, или придет этот Исмаил и расскажет тебе.

  Ты себе так представляешь спокойствие? — спро­сил Майкл.

Вернулся Соломон, держа в руках листок бумаги.

  Вы знаете город? — спросил он; Сьюзен кивну­ла. — Отлично. Я позвал Якова, он готовит вам комнату. Вот адрес. Храни вас Бог — и, Майкл, не оставайтесь там дольше, чем на одну ночь. Вы можете не верить, что вы один из избранных, а вот он не может.  И он вас боится.

  Замечательно, — сказал Майкл. — Наверное, это и есть сила, которой обладает ученик: он будет трястись от страха из боязни умереть от смеха, увидев меня снова. На некоторых людей паралич действует именно так.

Отель «Новый Иерусалим» находился на краю Христи­анского Квартала Старого Города, возле Яффских ворот. Ему было уже лет сто, и он нес на себе ту же печать былого величия, что и «Сирийский Гранд-отель» в Дамас­ке. Оба они были символами наивысшего расцвета рухнув­шей империи, реликтами непредставимого сегодня мира, достижимого не более, чем погибшая Атлантида.

В этот полный чудес вечер машина, стоявшая там же, где ее оставила Сьюзен, казалась еще одним чудом. Они сели в нее и перегнали за несколько кварталов вдоль переулка. Давешняя сумка Сьюзен по-прежнему лежала в багажнике, а вот имущество Майкла уменьшилось до той одежды, что была на нем еще до того, как они отправились в свое путешествие. Он прислонился к массивной, отде­ланной под мрамор колонне, а Сьюзен, обладавшая об­ширными языковыми познаниями, направилась к конторке выяснить насчет их комнаты. Даже в полночь вестибюль «Нового Иерусалима» был переполнен разноязыкой смесью туристов, носильщиков, торговцев и гидов, и Майкл отдал должное способности Соломона Кельнера достать комнату в разгар туристического сезона, кем бы там ни был его зять. Вокруг него среди потускневшей восточной роскоши толпились представители всевозмож­ных уголков мира с грудами видавшего виды багажа, пререкаясь друг с другом и гостиничной обслугой. Разнос­чики торговали пирожками с мясом и теплой газировкой, пальмовыми крестиками и оливковыми четками — наряду с обломками Истинного Креста по заказу, кисло подумал Майкл.

Среди всего этого галдежа он уловил несколько голо­сов, принадлежавших американцам, — их английский по­казался ему громким, монотонным и невыразительным, как собачий лай. У него почему-то не возникло ни малей­шего желания заговорить с кем-либо из соотечественни­ков. Глаза его пересохли и воспалились от недосыпа, а в желудке ощущалась какая-то пустота, не имевшая ничего общего с голодом.

Майкл испытал облегчение, когда Сьюзен вернулась от конторки, позвякивая антикварного вида ключом с медной биркой.

—Номер готов. С концом света придется подождать, по крайней мере до тех пор, пока я не приму ванну.

Их номер был расположен на пятом этаже и выходил окнами на тихую улочку. Майкл подумал, что это, веро­ятно, резервный номер, из числа тех, что придерживают во всяком преуспевающем отеле на случай крайней необ­ходимости; слишком уж он был хорош, чтобы быть неза­нятым во время Страстной Недели по какой-либо иной причине.

Комната пахла чистотой и теплом, как свежевыглажен­ные простыни. Невысокая полированная датская мебель шестидесятых годов странно контрастировала с ее викто­рианскими пропорциями. Полуоткрытая дверь вела в ван­ную, где на опорах, напоминавших птичьи лапы, стояла старомодного вида чугунная ванна.

Сьюзен подошла к окну и распахнула его. Ночной воздух был прохладен, сквозь запах выхлопных газов пробивались ароматы апельсинов и пряностей.

  Ты веришь ему? — спросил Майкл.

  Кому,   Соломону?   Приходится   верить.   Вопрос только в том, что все это значит. Похоже, нам придется все бросить и заниматься этим.  Этот твой чудотворец вот-вот пронесется по миру, как пожар, и ты это знаешь.

Майкл кивнул. Он сбросил ее руки со своих плеч, поднялся и подошел к окну.

—Люди, особенно представители среднего управлен­ческого звена ВОЗ, не пробираются через Зеленую Линию просто так, забавы ради. Ты ведь заранее знала, что он мне скажет, не так ли?

  Была абсолютно на этот счет уверена, — понизив голос, признала Сьюзен. — Я знала, что Соломон дока по части подобных вещей, они не чужды его реальности.

  Что-то слишком часто в наших разговорах всплы­вает слово «реальность»,  — заметил  Майкл,   глядя на окна расположенного через дорогу арабского дома. Он видел, как живущее там семейство, усевшись вокруг стола, заставленного грязными тарелками и винными бутылками, о чем-то спорит. — Дело в том, что в своем подлинном значении слово реальность относится к вещам, являю­щимся реальными.

  Это не всегда бывает так, — сказала Сьюзен. — Человеческое  сознание  имеет  склонность  ставить  знак равенства между неизвестным и невозможным. Что делает те или иные вещи реальными? В конечном счете — не более чем факт нашего знания об их существовании. Но есть масса вещей, готовых вдруг нам явиться, — просто они были скрыты до поры до времени.

  Ничего не могу с собой поделать, но то, что сказал нам Соломон, вызывает у меня негодование.

  Почему?

  Он сказал, что намерен поведать мне кое-что о моем мире, однако на деле принялся рвать его на куски. Если все это не выдумка, то что это за мир, в котором тридцать шесть человек могут просто поднять палец и решить все что угодно?

  Это как раз то, чего бы тебе хотелось?

  В данный момент у меня все это еще не уложилось в голове. Но вот хотелось бы тебе?

  Не знаю. Эти Ламед Вав — что будет с простыми людьми,  если они ринутся галопом по нашим жизням, приводя  все  в  совершенство?  Ведь  множество  вещей, делающих нас людьми,  — стремление,  надежда,   геро­изм — все это исчезнет, не так ли?

  Ты не пожертвовала бы ими ради уничтожения нищеты, болезней, войн?

  В том-то и закавыка. Люди большую часть своей жизни не отличаются добротой и прочими благородными вещами.  Мы устраиваем  себе  неприятности,  чтобы их расхлебывать, изобретаем себе врагов, чтобы с ними сра­жаться. Наверное, Тридцати шести придется раздеть нас до скелета, ведь тогда не останется ничего, с чем мы могли бы бороться. Жизнь наша будет возвышенно-скуч­ной и совершенно не зависящей от нашей воли.

— Ты хочешь сказать, что воины — лучше? - спросил Майкл. — Все голодающие, все, кто по сей день ежедневно умирает от болезней, которые мы уже добрую сотню лет умеем лечить, все, кого солдаты убивают лишь за то, что они оказались посреди пыльной дороги, спасаясь от уничтожения, — так, да?

— Именно, — саркастически отрезала Сьюзен.   — Предложи-ка свой вариант. Ну вот, вы установили свой рай на земле,- что дальше?

— То есть? На земле установлен рай - чего ж еще надо?

- Люди по-прежнему умирают,  — сказала Сьюзен. — Пусть даже просто от старости. А новые Ламед Вав, приходящие на смену умершим, — ведь это они должны поддерживать функционирование этого рая, верно? Но они могут делать это только в том случае, если приходят в мир, нуждающийся в них, и в результате твой рай закончится за одно поколение — как раз к тому времени,  когда  люди  начнут забывать  прошлое.   Или, скажем, первые чистые души, создавшие рай, захотят с помощью своих способностей отменить смерть. Что будет тогда?

  Все будут жить вечно?

  А не превратится ли тогда мир в вечное сборище стариков? А если вы справитесь с этим, то куда денетесь от перенаселенности? Конец здесь один — диктатура этих самых чистых душ. Даже если Ламед Вав примутся тво­рить чудеса и кормить всех голодных манной небесной, не останутся ли в мире в скором времени одни бездушные роботы, годные лишь на то, чтобы о них заботились?

  Ну ладно, — смягчился Майкл. — Но неужели они так-таки не могут ничего сделать? Скажем, победитьрак, СПИД, спасти Амазонку?

  И что, они смогут на этом остановиться? Какое вмешательство допустимо, а какое чрезмерно? Ты зна­ешь это?

Майкл обессилено покачал головой.

   Но это бессмыслица. Они ведь совершенны,  не так ли?

   Очевидно,  совершенны  настолько,   чтобы видеть свои пределы.

   Я смотрю, ты много думала об этом, — признал Майкл, глубже устраиваясь в кресле. Вывод Сьюзен от­нюдь не утешил его.

   Гораздо меньше, чем, по-видимому, придется тебе, — ответила она.

После столь длительного ожидания их любовь была осо­бенно бурной и, казалось, смела все мелкие недоразуме­ния, связав их обоих пониманием. Что бы с ними ни случилось потом, общность их будущего обрела в этот момент единения свой фундамент.

   Что ты во мне нашла? — спросил он ее потом. —Может, ты решила, что я бог?

   Нет, — засмеялась она. — Просто мне пришло в голову, что завтра мы оба можем умереть.

Привычный к поздним дежурствам и бессонным ночам, Майкл сделался знатоком по части предрассветных часов. Каждый из них обладал собственной фактурой, собствен­ным неповторимым ароматом. Даже в лишенной окон комнате можно ощутить, как движется ночь, как очеред­ная ее фаза приходит на смену предыдущей, словно некие сотканные из тени существа проходят парадом под черным небом.

Ровное дыхание Сьюзен свидетельствовало о ее мир­ном, ничем не тревожимом сне. Майкл позавидовал ей, несмотря на то, что обычно осаждавшие его видения в эту ночь от него отступились.

«Наверное, знамений больше не будет, — подумал он. — Не должно быть. Ведь она здесь».

Он поднялся, укрыл Сьюзен простыней и подошел к окну. Большая часть Нового Иерусалима лежала к северу и западу от отеля, и его огни порождали на горизонте бледное серебристое свечение. Золотой Иерусалим обрел современную, светскую электрическую ауру. Если бы кто-нибудь вздумал творить здесь чудеса, вплоть до вчераш­него дня над ним бы посмеялись и прогнали прочь.

«Может быть», — еле слышно прошептал Майкл, зная, однако, в глубине души, что на самом деле люди никогда не были столь рационалистичны. Гораздо более вероятно, что чудотворец станет причиной таких беспоряд­ков, каких этот город еще не видел никогда. Особенно здесь, особенно теперь. Эта искра способна разжечь войну и хаос, ибо ничто не вызывает у верующих такой ненавис­ти, как чудо, узурпированное противоборствующей ре­лигией.

Так что, Исмаил хочет именно этого? Майклу не верилось, что Соломон рассказал ему все, что знал. По его словам, Ламед Вав не соприкасались ни друг с другом, ни с посторонними, но откуда же тогда ему было известно о падении Исмаила и его отказе принять смерть?

 

Майкл прильнул лбом к холодному оконному стеклу. Несмотря на сказанное им Сьюзен, он не знал наверняка, хочется ли ему встретить кого-нибудь из чистых душ. Майкл  был  сыном механистического  космоса,  который вращался сам по себе, — слепого часовщика, не игравшего в кости. Где же в этой философии могло найтись место для мужчин и женщин, удерживающих силу преображения в своих бренных, преходящих ладонях?

Ему, как врачу, был знаком лишь слабый отзвук этой силы; те же из врачей, кто привык играть роль Бога, нередко доигрываются до самоубийства и наркомании. «Вся полнота силы не предназначена для нас. Ни у кого не хватит мудрости пользоваться ею мудро. Ни у кого».

Стало быть, вот его позиция: он отвергает Ламед Вав и будет стремиться доказать их несостоятельность. Как только он сказал себе это, переполнявшие его видения слегка поугасли. Теперь он знал, что значил этот меч. Это был выбор, это была власть, это была возможность поз­волить тьме быть.

Теперь он не станет извлекать силу из камня. Иску­шение прошло. В конце концов не имело значения, правду ли говорил Соломон Кельнер, действительно ли Ламед Вав существуют, действительно ли Владыка Лжи вступил в мир, неся с собой апокалипсис. Все это было неважно по сравнению с одним-единственным вопиющим фактом, что Соломон Кельнер предложил Майклу шанс овладеть той самой силой, от которой Тридцать шесть уже успели отказаться.

«Я не стану играть в эти игры».

Он подумал о юном Пророке, творящем столь эффект­ное добро из столь хитроумных и страшных побуждений. Что еще было в этом нового? Не говорил ли еще Понтий Пилат, что в Иерусалиме то и дело появляется новый пророк?

Нужно сказать утром Сьюзен, и они отправятся обрат­но в Дамаск, а потом он сможет вернуться к работе. И попробует напрочь забыть свои видения, зная теперь, что они означают.

Исмаил, возможно, станет охотиться за ним и может убить его в Пальмире, но если Темная Душа действитель­но обладает той силой, что приписал ему Соломон, он должен понимать, что Майкл не представляет собой угро­зы ему и его планам. Старый раввин намекал, что кроме Майкла есть много таких, кто может стать чистой душой. Вот пусть они с Исмаилом и выслеживают кого-нибудь из них, и пусть их кандидат не окажется врачом, у которого и без того слишком много воспоминаний и которому и без того есть что терять.

Майкл снова лег в постель.

Он был один в пустой кровати, когда свет позднего утра наконец-то привел его в чувство. Он размашисто перевер­нулся с боку на бок, потом пошарил рукой, испугавшись свалиться со своей узкой армейской койки, и лишь тогда осознал, что находится вовсе не в медпунктовской палатке. Отель в Иерусалиме. Вот он где. Но где же Сьюзен? Ответ на его вопрос дал донесшийся из ванной плеск воды. Дотянувшись до своих вещей, он принялся одевать­ся.  В последние дни его жизнь несколько выбилась из колеи,   но теперь  он почувствовал,  что вновь  обретает равновесие. Есть вещи, о которых его не могут попросить, к которым он,  пожалуй,  неспособен и даже недостоин пытаться к ним приступать. Он очертил границы своего мира, вот и все.

Сьюзен осторожно окунула палец в воду в титане. Пожа­луй, она слегка переборщила с горячей водой, но ведь в «Сирийском Гранд-отеле» ее выбор ограничивался тепло­ватым душем в номере и проблематичной ванной в полу­публичной обстановке.

Ей хотелось, чтобы они с Майклом подольше пробыли в Иерусалиме, однако она понимала,  что это было бы небезопасно.   Человек,   которого  равви   Кельнер  назвал Исмаилом, станет искать Майкла, чтобы уничтожить его прежде,  чем тот превратится в одного из Ламед Вав. Каким  бы ни  оказался выбор  Майкла,   Исмаил  будет видеть в нем угрозу и не оставит его в покое. По словам раввина, его тактика состоит в том, чтобы устранить всех, кто может быть избран в число Тридцати шести, а затем уже взяться за них самих.

Когда Сьюзен отважилась привезти Майкла сюда, у нее были только подозрения насчет Ламед Вав, но она знала, что Кельнер был врачом по части болезней духа, и той  же  способностью  к  целительству  обладал   Майкл. Будучи сама дочерью врача, она знала, что они никакие не святые. Однако в Майкле для нее открылись совершен­но  неожиданные  глубины.   Он терпеливо  переносил  ее чрезмерную осторожность. Когда он, направляясь в Паль­миру, проезжал через Александрию, Сьюзен тут же клас­сифицировала его как  «чересчур хорошего»,  чтобы это действительно было правдой, — этакого расфуфыренного комильфо, который не выдержит в спартанских условиях лагеря беженцев или полевого медпункта и трех месяцев. Она ошиблась. Он выдержал и вернулся на новый срок. Проснувшееся любопытство заставило ее копнуть глубже; он стал для нее загадкой, которую ей во что бы то ни стало нужно было разгадать.

Она обнаружила, что, помимо своей самоуверенности хирурга, он может быть застенчивым, экономным, испы­тывать пристрастие к кофеину. Он жил, чтобы работать, как и она сама. В какой-то момент она перестала отно­ситься  к  нему  как  к  загадке  и  начала  видеть  в  нем личность, доброго, уязвимого человека, и кроме того — всячески стремящегося оградить ее от тех сил, что управ­ляли  им.   Майкл  излечил  ее  от шрамов,  которые  она, казалось, будет носить всю жизнь, и она знала, что такое же влияние он оказывает и на других окружающих его людей.   Единственным,  кто  этого не замечал,  был сам Майкл.

В последние полгода они ссорились чаще обычного, скандаля с унаследованным ею от своего семейства неис­товством. Майкл очертя голову погрузился в работу, не давая себе ни малейшей передышки. Когда он принял решение отправиться в Ирак на поиски чумы, Сьюзен испугалась, что никогда больше его не увидит, что он в конце концов встретит-таки смерть, с которой столь от­чаянно заигрывал. Но затем он возник на обочине дороги, как белый рыцарь на черном лимузине, и, когда он рас­сказал ей о своих кошмарных видениях, его самоистязания наконец обрели для нее смысл.

Пока она грезила, вода в ванне остыла. Сьюзен вы­бралась наружу и закуталась в полотенце. Ванная комната была заполнена паром. Сьюзен подошла к зеркалу и протерла его уголком полотенца.

С поверхности зеркала на нее вдруг глянуло нечто, не бывшее ее собственным лицом.

Лицо. Свежее, с оливковой кожей, лицо прекрасного юноши, только-только вступившего в возраст мужчины. Она узнала его по фотографиям Найджела. Исмаил. Он улыбнулся ей сияющей улыбкой, исполненной радости.

Затем он, как сквозь окно, прошел сквозь зеркало и коснулся ее лица.

Сьюзен закричала.

Столь невероятное отчаяние сквозило в этом крике, что Майкл сорвался с места еще прежде, чем смог отдать себе отчет в своих действиях. Было ясно, что дело не в каком-нибудь пауке, вдруг вылезшем из сливного отверстия, — это не переставая кричал человек, охваченный смертель­ным ужасом.

—Сьюзен!

Он всем телом навалился на дверь ванной. Она откры­валась внутрь, замки были старыми, и она должна была податливо спружинить от толчка. Но оказалось, что с таким же успехом он мог бы атаковать огромную стальную болванку. Майкл отлетел назад и растянулся на полу, не в силах вдохнуть воздух.

—Не ходи туда.

Приподнявшись, Майкл обернулся на голос.

Перед закрытой дверью, ведущей в коридор, стояла пожилая женщина. Возраст ее трудно поддавался опреде­лению — что-нибудь между шестьюдесятью и восемьюде­сятью. Это была обутая в теннисные туфли классическая маленькая старушка, пяти футов росту*, сгорбленная от старческой нехватки кальция. В ее карих глазах, ярко горевших на морщинистом лице, светилась тревога; мышино-седые волосы покрывал цветастый платок. На ней был розовый кардиган и короткая расшитая цветами юбка. В руках она держала хозяйственный пакет из местного универмага, а ее теннисные туфли больше напоминали крос­совки.

Все это Майкл отметил про себя практически одновре­менно с осознанием факта ее присутствия. Старушка вы­глядела совершенно безобидно, вполне как чья-нибудь бабушка, вот только никак она не могла проникнуть в номер сквозь запертую на все замки дверь.

Еще продолжая прокручивать все это в уголке своего сознания, Майкл вскочил на ноги, чтобы вновь атаковать дверь. Внезапно крик оборвался, и повисла зловещая тишина.

   Сьюзен! — крикнул Майкл и снова бросился на дверь,  на сей раз приготовившись встретить сопротив­ление.

   Не делай этого! — закричала старушка. — Закли­наю тебя!

Майкл пропустил ее слова мимо ушей. Послышался скрип петель, и после очередного удара дверь подалась. За ней ничего не было.

Ванная комната исчезла. Исчез отель. Исчез город. За дверным проемом, где некогда была ванная, теперь был отвесный обрыв пустынного каньона трехсотфутовой глу­бины. Превращая абсурдную невозможность в неумоли­мую реальность,  дверь,  сорванная с петель,  падала по спирали в пустоту и казалась теперь не больше листка дерева.  На  Майкла  подуло легким знойным  ветерком, будто кто-то вдруг открыл духовку. Потеряв равновесие, он пошатнулся,  чувствуя, как инерция тела влечет его вперед, сквозь дверь, в пустоту.

Туда, где его ждет смерть.

Сильные, острые, словно когти, пальцы вцепились в его руку и потянули назад. Майкл упал навзничь на истертый пыльный ковер «Нового Иерусалима». Припод­нявшись, он стал отползать от двери на четвереньках, пока не уперся спиной в кровать.

— Кто вы? — спросил он, все еще пялясь на внезапно отверзшуюся в мире дыру.

Таинственная старушка стояла на коленях позади него, все еще держа его за руку. Теперь она была так близко, что он чувствовал исходивший от нее легкий запах пудры и свежего белья. В ее реальности не возникало никаких сомнений.

— Твой друг, — ответила она.

Он повернул голову, чтобы взглянуть в окно спальни и ощутил приступ тошноты, увидев, что в его стекле по-прежнему отражаются иерусалимские крыши. Окно или дверь — что-то из них не было правдой.

И тут стены комнаты разом вспыхнули.

В первый момент Майкл увидел, как медленно, словно нехотя, сворачиваются ставшие привычными за ночь по­лосатые обои. Миг спустя они покрылись островками пламени, под которыми проступал нетронутый рисунок. Комната осветилась, словно залитая полуденным пустын­ным солнцем; Майкл услышал производимый пожаром шум — порывистый рев огненного потока. Ценой невероятного усилия ему удалось игнорировать пламя, сочтя его плодом зрительной галлюцинации, вот только жар вдруг сжал его кожу, словно сами стены комнаты двинулись внутрь. Это был смертоносный жар огненной бури, пожи­рающий кислород и убивающий в считанные секунды.

Он умирал. Из огненного кольца не было выхода. Даже открытый дверной проем бывшей ванной был теперь охвачен пламенем.

У него не было времени даже на то, чтобы решить, в здравом ли он уме, чтобы задуматься над тем, что из всего этого реально и как такое может быть. Он, как животное, инстинктивно   реагировал   на   неопровержимые   сигналы своих органов чувств. Задыхаясь, он пробовал вдохнуть, но легкие наполнялись лишь опаляющим, кошмарным жа­ром.   На  его коже,  тут же высыхая,  стали  вздуваться волдыри, покрывая его коркой собственной соли.

— Успокойся, — услышал он позади себя голос жен­щины. — Соберись. Он не может тебя видеть. Он утра­тил Свет, и теперь не может его видеть. Он лишь дога­дывается, что ты здесь.

Майкл совсем забыл о ней. Он посмотрел ей в глаза.

Там не было страха — ни страха, ни огня. Она снова протянула ему руку. Майкл взял ее. Рукопожатие было крепким, а ладонь сухой и теплой.

Пламя погасло. Отсутствие жара произвело на Майкла эффект холодового шока. Задыхаясь, он наклонился впе­ред, положив голову на колени.

— Я Рахиль Тейтельбаум, — произнесла старушка по-английски с американским акцентом. — Ты впервые в Иерусалиме?

Вопрос   застал   Майкла  врасплох.   Ему  не  хотелось смотреть на дверь ванной, но он заставил себя сделать это. Дверь  была  на  месте,  закрытая и  невредимая.   Он почувствовал,   что   теперь   с   некоторым   трудом   может вспомнить,  что происходило в последние несколько се­кунд, как будто случившееся было последним ярким остат­ком сна и, как всякий сон, не находило себе места в мире яви. Еще немного, и сон исчезнет совсем, и его жизнь сожмется кольцом вокруг этого провала. Майкл поднялся, с удивлением осознав, что Рахиль никуда не исчезла. Она паясничала.

— Теперь тебе нужно сказать: «Здравствуйте, Ра­хиль, меня зовут Майкл». Шалом. Позвольте мне спасти вам жизнь и в следующий раз, — ответила старушка сама себе.

«Шок. Это шок». Он почувствовал головокружение, ему хотелось расплакаться. Симптомы были знакомыми: потеря ориентировки, неспособность собраться с мыслями и разобраться в окружающей обстановке. Случилось что-то очень плохое, и, все сильнее пугаясь, Майкл понял, что не знает, что именно, и не видел способа это узнать. — Сьюзен? — тихо произнес он. На какое-то мгновение он совершенно серьезно допус­тил, что никакой Сьюзен не существовало в природе, — а если она и была, то не ездила с ним в Иерусалим. «Нет. Она здесь. Или была здесь. Что с ней случилось?»

  Не хотелось бы тебя торопить, но нам пора, — сказала Рахиль.

  Пора? Но нам нужно вернуть Сьюзен!

Он нерешительно шагнул к двери ванной, но тут же развернулся.

  Кто вы? — спросил он наконец.

  Рахиль... — снова повторила было старушка, но Майкл резким жестом прервал ее.

  Кто вы на самом деле? — угрожающе спросил он. — Вы одна из них, да? Что вы с ней сделали?

Говоря это, он краем глаза заметил какое-то движение.

Угадай, —   саркастически   ответила   Рахиль.   — Сейчас некогда об этом разговаривать. Верь мне. Пора идти. Давно пора, вообще-то.

Майкл обернулся в сторону движения. Зеркало комода таяло.

Нет, это было не совсем так. Оно мерцало, словно лужица ртути, в которую кто-то подул, словно лужица воды, поднятая за край, да так и оставшаяся висеть вопреки тяготению. У него на глазах поверхность зеркала сжималась и разрывалась, серебро растекалось под чело­веческими пальцами. Пальцы... руки... лицо.

Лицо Пророка. Исмаил повертел головой из стороны в сторону, осмотрелся, проходя сквозь зеркало, как сквозь открытое окно. На нем была та же одежда пустынника, что и тогда, под Назаретом. В какой-то момент их взгля-

ды пересеклись, но выражение Исмаилова лица не изме­нилось. Он не видел никого из них.

«Он что, ослеп?» — подумал было Майкл. Но нет, его движения были движениями зрячего. «Он не может видеть нас, потому что не может видеть Свет».

Пальцы Рахили тянули его за рукав, тихо увлекая к двери.

—Где Сьюзен?! — закричал Майкл и услышал за спиной шиканье Рахили.

Исмаил резко обернулся, ориентируясь по звуку голоса Майкла. Не изменившись в лице, он уставился в одну точку.

—Она со мной, — сказал он. Почему бы тебе тоже не пойти со мной?

От его голоса веяло пробиравшим до костей холодом. Наверное, так разговаривала бы бездушная голодная акула.

Майкл понял, что сейчас он ничего не сможет сделать для Сьюзен. Все, на что он надеялся, — это что ему удастся убежать и вернуться к равви Кельнеру. Он-то знал, как бороться с Исмаилом.

—Ты ведь не хочешь,  чтоб я был твоим врагом, Майкл. Я могу быть совсем не страшным.

«Армагеддон. Суд, где каждый знает твое имя», — в приступе отчаянной дерзости подумал Майкл. Он отсту­пил на шаг, но взгляд Исмаила не отследил его движения. «Он все еще не может меня видеть». Рука Рахили увлекала его к двери.

— Не пренебрегай мною. У тебя ведь накопилось множество вопросов. Я могу ответить на них, ты же знаешь. Майкл! Ты здесь?

Его тон был столь соблазнительно рассудительным.... Майкл уже уперся спиной в бок Рахили; он почти что чувствовал, как она нашаривает дверную ручку и поти­хоньку начинает ее поворачивать.

— Не покидай меня! — во весь голос закричал Исмаил, делая шаг вперед.

Рахиль открыла дверь и вдруг отпрянула обратно, толкнув Майкла так, что он шагнул прямо навстречу Исмаилу, почти к нему в руки. Позади себя он услышал страшный шум — в комнату ворвалась свора собак, уголь­но-черных и таких огромных, каких Майклу никогда не приходилось видеть.

«Если он коснется меня, это конец», — с невероят­ной четкостью пронеслось у Майкла в голове. Он бросил­ся в сторону, поперек кровати.

Рахиль оказалась прижата к стене, не имея возможнос­ти пошевелиться. Обозленные псы ухватили ее пакет и принялись терзать его, разрывая на куски, однако владе­лицу его они, похоже, не видели. Майкл осторожно пере­катился на кровати и стал понемногу сползать в противо­положную сторону. Взглянув вверх, он перехватил одоб­рительный взгляд Рахили.

Исмаил двинулся вперед, расшвыривая собак, словно пытался отыскать под ними Майкла. И хотя он явно слышал человеческие голоса, шум собачьей возни успешно их заглушал, давая Майклу и Рахили возможность вздох­нуть чуть свободней.

«Вот только комната не такая уж большая. Если мы отсюда не выберемся, он в конце концов найдет нас».

Вдруг лай прекратился. Майкл проскользнул под кро­вать и взглянул вдоль ковра. Только босые ноги Исмаила. Он оглянулся, пытаясь отыскать ноги Рахили, но их нигде не было видно. Он заполз глубже под кровать.

   Майкл! Зачем ты это делаешь?  Приди ко мне. Помоги мне. Мы ведь одно и то же, ты и я.

   Не верь ему, боббеле, — прошептала ему на ухо Рахиль. Майкл инстинктивно вздрогнул, но не проронил ни звука.

В большинстве отелей ножки кроватей привинчивают к полу, чтобы их не украли предприимчивые постояльцы. Но то ли «Новый Иерусалим» привлекал гостей более высокого пошиба, то ли здешние кровати были недостойны того, чтоб их красть, но, как заметил Майкл, кровать оказалась на роликах и могла быть легко передвинута.

Обуянный воодушевлением, смешанным с неподдель­ным ужасом, Майкл резко толкнул кровать вперед и вверх. «Бежим!» — закричал он, толкая Рахиль вперед. До него донесся изумленный вскрик Исмаила. «Бе­жим, говорю!» — снова завопил Майкл. Кровать встала на ребро и раскачивалась из стороны в сторону — он толкнул ее как следует.

За открывшейся дверью показался коридор. Майкл бросился бежать сломя голову, не оборачиваясь на старуш­ку, а когда наконец обернулся, то почувствовал, что пол проседает у него под ногами, и он проваливается вниз, как сквозь зыбучий песок…

Во тьму.

 

Глава шестая

Дым и зеркала

Сьюзен закричала, отскакивая от человека в зеркале, Поскользнувшись на кафеле, она чуть было не упала, но Исмаил протянул из зеркала руку и ухватил ее за локоть. От его прикосновения ее объял атавистический, иррацио­нальный ужас. Она попыталась встать на ноги, но повисла на руке Исмаила, тащившего ее к себе. Ей была видна эта торчащая из зеркала рука: застиранный рукав грубой хлопчатобумажной рубахи и гладкая упругая кожа, лишь слегка тронутая солнцем.

—Не сопротивляйся, — вкрадчиво произнес он без тени злобы и понукания.

Его лицо по ту сторону зеркального стекла было не­возмутимым, совершенно безразличным к судьбе своей жертвы и выражавшим лишь сосредоточенность на стоя­щей перед ним задаче. Но пальцы его вцепились в руку Сьюзен мертвой хваткой.

—Пусти меня!     отчаянно   прошептала Сьюзен.

Закричав было, она быстро поняла, что, хотя Майкл находился поблизости, звать его из-за запертой двери не было никакого толку.  

Исмаил продолжал ее тащить, и пальцы Сьюзен ощу­тили твердую и неподатливую поверхность холодного и влажного стекла. Она ухватилась было за край раковины, но все ее усилия были тщетны — хватка Исмаила не ослабевала. Острая боль пронзила ее руку, крепко придав­ленную к стеклу зеркала. Казалось, она вот-вот разорвется на куски.

И тут Сьюзен почувствовала, как ее пальцы погружа­ются в прохладную студнеобразную среду, неумолимо об­волакивающую ее кожу. Ее рука легко проскользнула внутрь, позволив Исмаилу полностью отступить за зерка­ло. Теперь она не чувствовала его хватки; словно некий дьявольский конвейер увлекал ее в неизвестность.

«О Боже, нет не отдавай меня ему. Я этого не выдержу. Не выдержу. Он сейчас разорвет меня на части».

Вторая ее рука соскользнула с края раковины, и Сьюзен погрузилась в зеркало по плечо. Она больно ударилась щекой о стекло, и тут на нее нахлынули новые страхи — задохнуться, ослепнуть, быть похороненной за­живо в неведомой могиле.

Она ничем не могла себе помочь. Сверхъестественная сила поднимала ее вверх. Сьюзен отчаянно брыкалась и металась из стороны в сторону, пытаясь отвоевать себе хоть несколько мгновений жизни. Подбородок ее оказался прижат к груди, но почти тут же она почувствовала холодное прикосновение стекла к затылку — ее голова начала погружаться в зеркало. Она попыталась высунуть ее наружу, но тщетно. Прохладная среда неумолимо обво­лакивала ее макушку, ее уши — и наступила тишина. Задыхаясь, Сьюзен принялась судорожно глотать воздух, сколько хватало легких; вытаращив глаза, она уставилась на расположенное всего в нескольких шагах окно.

За окном было утро, город и все атрибуты нормальной жизни в нормальном мире. Из глаз Сьюзен брызнули слезы и потекли по стеклу. Ощутив жжение в уголках глаз, она плотно сжала веки, а когда мгновение спустя решила открыть глаза, то обнаружила, что не может этого сделать. Ей удалось еще раз глотнуть воздух широко раскрытым ртом, прежде чем его заполнила прохлада; задыхаясь, она пыталась выплюнуть ее, но лишь беспо­мощно трепыхалась, по мере того как зеркальная граница опускалась вдоль ее тела.

- Он использует ее, — невозмутимо произнесла Ра­хиль. — Такая опасность всегда есть. Любовь делает нас уязвимыми — но без любви мы не люди. Парадокс, ну? Любовь обожает парадоксы, ты и сам, наверное, заметил. Это для нее вроде кроссвордов.

  У меня никогда не было времени на кроссворды, — брякнул Майкл невпопад.

Он сидел в кромешной тьме на чем-то твердом, совер­шенно не помня, как приземлился, — помнил только, как начал падать, выбежав из номера в гостиничный коридор. Он протянул руку — и его пальцы наткнулись на ровную поверхность, ни теплую, ни холодную, слегка податливую, как плотная резина.

  Где мы? — спросил он, пытаясь совладать со сво­им страхом и подступающей тошнотой.

  Нигде. Я решила, что это будет самым безопасным
для тебя местом, — ответила Рахиль.

Похоже, так оно и было. Сделав глубокий вдох, Майкл не почувствовал ни запаха, ни даже влажности. Он не мог сказать, было ли окружавшее его пространство большим или маленьким. В этой черноте он испытал облегчение, коснувшись своего лица и обнаружив, что его глаза от­крыты.

 — Что ты видишь? — спросила Рахиль.  — Ни зги, — ответил он.

— Великолепно. Может, теперь ты прекратишь всю эту ерунду, и мы сможем поговорить.

—Я? — возмущенно переспросил Майкл.  — Все, что я пытаюсь сделать, — это остаться в живых.

Рахиль красноречиво хмыкнула. Майкл испытал при­ступ раздражения, но отогнал его от себя как бесполезные эмоции. Он попытался в точности припомнить, что с ним произошло, но в его сознании словно встала белая стена.

—Ты любишь кино? — спросила Рахиль, сидевшая, судя по всему, в двух футах слева от него. — Насколько я понимаю, когда актеры массовки, спасающиеся от бед­ствия, все одинаково перепуганы, это выглядит не очень-то достоверно.  Люди,  они разные,  даже перед лицом катастрофы. Поэтому одним велят изображать испуг первой степени, другим — второй, третьим — третьей и так далее. Так оно выходит куда реалистичней.

Майкл пропустил ее слова мимо ушей и поднялся на ноги, но темнота дезориентировала его, и он сделал попыт­ку опереться на несуществующую стену.

  Осторожно! — предостерегла его Рахиль.

  Вы можете меня видеть?  — спросил  Майкл,  с трудом восстанавливая равновесие.

  Это твоя собственная темнота, — невозмутимо от­ветила Рахиль. — Разумеется, темнота любого человека в каком-то смысле его собственная, но я ведь не об этом, как ты понимаешь.

Майкл предпочел не отвечать, а сосредоточиться, что­бы вновь обрести способность мыслить.

—Здесь  все  дело  в  панике,     продолжала   Ра­хиль. —  Если  бы  ты  убегал  от  гигантской  ящерицы, пожравшей Детройт, я приписала бы тебе испуг второй степени. Думаю, у тебя сейчас где-то шестая степень, но ты не проявляешь его толком.

—Может, я просто хорошо его скрываю.

Услышав ее смех,  Майкл пожалел, что Рахиль его

разговорила.

   Послушайте, — твердым  голосом сказал он.  — Мы можем выбраться отсюда? Или вы хотя бы можете включить здесь свет?

   Не знаю. Придется еще чуть-чуть на тебя поло­житься. Попробуй-ка подышать.

   Что?

Тут он заметил, что действительно не дышит. Это открытие, однако, отнюдь не заставило его тут же сделать вдох. Он почувствовал головокружение и, приложив впол­не сознательное усилие, попытался втянуть в легкие воз­дух — но у него ничего не вышло. Окружавшая его чуть тепловатая, лишенная запаха атмосфера была не более чем искусной подделкой. Майкл плыл в пустоте, и вдруг его представление о своем местоположении изменилось — те­перь он стоял на бесконечной равнине в лишенном света мире.

— О твоей жизни или смерти речь не идет, — послы­шался издалека голос Рахили. — Если ты не будешь дышать, то просто исчезнешь.

Майкл не слушал ее. Кислородное голодание его тела начало распространяться на мозг, приближаясь к четырех­минутному пределу, за которым наступали необратимые мозговые повреждения. Эту составляющую медицинской премудрости Майкл прочувствовал теперь со всей яс­ностью. И вдруг тьму прорезала вспышка света, и в то же мгновение мир, сориентировавшись по ней, обрел три измерения. «И сказал Бог: да будет свет».

Майкла разобрало любопытство, не умирает ли он, и если да, то когда именно это началось. Наверное, Исмаил достал-таки его, и теперь это была некая разновидность смертельной схватки. Свет усилился, и Майкл перестал ему противиться; он даже не боялся, что тот обожжет его кожу и ослепит его, как этого следовало ожидать в том случае, если это действительно Исмаиловы шутки. А может, тот сейчас летает над его телом и наблюдает, как оно отдает концы в гостиничном номере. Перспектива его заинтриговала. «Результаты дважды слепого тестиро­вания, проведенного, однако, на весьма ограниченной выборке, позволяют предположить, что увеличение нейронной активности правой височной доли, характер­ное для сублетального состояния, может быть вызва­но искусственно путем...»

—Спасибо, замечательно, можешь быть свободен, — услышал он голос Рахили у себя над ухом.

В тот же миг он втянул в себя большой глоток воздуха, и свет погас.

  Кого это вы благодарите? — спросил Майкл, по­чувствовав, что лежит на той же твердой поверхности, что и  сразу  после  приземления,   и  вдохнул  новую  порцию воздуха.

  Твой мозг, — ответила Рахиль. — Нам пришлось ненадолго  выключить его.  Он разыграл тут настоящее шоу. Но можно ли его винить? Он просто хотел, чтобы у тебя было связное объяснение.

  Зачем вы это делаете? — слабым голосом спросил Майкл.

Он приподнялся и сел, чувствуя, что его панические галлюцинации улетучиваются и головокружение проходит.

—Я ничего не делаю, — ответила Рахиль. — Я ведь уже говорила тебе: это твоя собственная дребедень.

Майкл почувствовал, что их разговор вернулся к тому, с чего начался. Он не стал сопротивляться изнеможению и притуплению чувств, обычно следующих за сильным возбуждением. Собственный голос донесся до него словно издалека.

  Сьюзен. Она в беде, и вы сказали, что...

  Что он использует ее. Да, верно, — ответила Ра­хиль. — Давай-ка чуть погодим с этим. Как ты? Я бы сказала, что ты в некотором смысле вернулся в нормальное состояние.

  Настолько нормальное,  насколько  это  возможно при отсутствии мозга. Я могу получить его обратно?

Рахиль снова хмыкнула.

—Не надо понимать все так буквально. Я имела в виду только то,  что тебе нужно было отстраниться от кошмаров, носившихся у тебя в голове. Все вы такие. Ты вот думаешь, что имеешь страх, ужас или там ярость, а на самом деле это они имеют тебя — под своим контролем, я имею в виду.

Она что-то задумчиво забормотала, и вдруг в ее ладо­нях возник маленький огонек. В его свете лицо ее заост­рилось, а кожа засветилась розовым. Майкл смог увидеть и себя, хотя по-прежнему не различал ничего вокруг. Рахиль сидела на той же темной ровной поверхности, на которой в двух шагах от нее стоял и он.

  Вот, — сказала она. — Так лучше?

  Я  все  же  предпочел  бы душевное  спокойствие. Объяснение всего этого. Мне по-прежнему кажется, буд­то я схожу с ума.

—Вот и хорошо, — решительно сказала Рахиль. — Раз уж твой ум представляет собой такую же кашу, как и у большинства людей, с него вполне стоит сойти.

Майкл сидел неподвижно. Он не знал ничего об этой странной женщине, а потому приходилось признать, что дальнейшие дискуссии с ней бесполезны. В чехарде всего того, что произошло в отеле, он запомнил свое первое мгновенное впечатление об этой старушке в несколько нелепом облачении, но впечатление это, по-видимому, бы­ло ошибочным. Вряд ли первое впечатление способно верно ее отразить, кем бы она ни оказалась в конце концов.

Внезапно ее лицо, на котором до сих пор отражалась лишь орлиная настороженность, смягчилось.

—До сих пор я не решалась признать, что ты сделал это, — сказала Рахиль. — Ты думал о бегстве, но это было всего лишь твое эго, твоя внешняя оболочка. Лучшая часть тебя решила остаться. Наверное, он именно это и почувствовал, раз напал так решительно.

—Он убил Сьюзен? — хмуро спросил Майкл.

Мозг снабжал его теперь вполне связными картинами, и он видел, как Сьюзен борется за дверьми ванной, сперва кричит, а затем умолкает. Рахиль покачала головой.

—Не думаю. Она для этого слишком умна.

—Умна? Вы хотите сказать, что она его перехитрила? Тогда нам нужно найти ее. Где здесь выход?  

Майкл почувствовал, как на смену изнеможению при­ходит оптимистическое возбуждение. Он стоял на ногах, вглядываясь в окружающую тьму, которую светильник был не в силах побороть. На плечо ему легла маленькая, но цепкая рука Рахили.

— Ты хороший мальчик, — тихо сказала старуш­ка. — Хороший, но совершенно бесхитростный. Я ведь сказала тебе, где мы находимся, — нигде. Это не есть реальное место, по крайней мере в том смысле, в каком ты привык понимать обычный мир. В большинстве реаль­ных мест, куда я могла бы тебя перенести, он дотянулся бы до тебя.

Майкл чувствовал себя опустошенным, но позволить себе сдаться не мог.

— Идемте-ка, а разговоры продолжим потом. Я уже успел привыкнуть к подобным розыгрышам и хочу ска­зать, что вы ничем не лучше его. Давайте вернем Сьюзен, а тогда уже позаботимся обо мне.

Рахиль улыбнулась без тени иронии, и вдруг Майкл увидел ту прекрасную девушку, которую скрывала маска прожитых ею лет. В этой вспышке прозрения он уловил и в высшей степени соблазнительный проблеск себя и той жизни, которую мог бы вести с этой девушкой. Этот миг промелькнул, как рябь на озерной глади, и растаял без следа.

— Рахиль, ну выслушайте же меня! Пока мы с вами тут препираемся, он уходит. Неужели вам это все равно? Ведь он ваш враг, не так ли?- сказала   Рахиль.

   Мы —   Тридцать   шесть, словно это и было ответом.

   Именно, — нетерпеливо парировал Майкл. — Вы обладаете теми же способностями, что и он. Так исполь­зуйте их!

Рахиль покачала головой.

—Нужно было лучше слушать, когда реббе читал вам свою лекцию, мейн гаон киндер*. Мы лишь свидетели, не более. Мы наблюдаем. Думаешь,  Богу нужны наемные солдаты? Трах-бах, как Рэмбо? Ты хочешь остановить Лжеца, вот и придумай, как это сделать.

Майкл покачал головой, ненавидя свою беспомощ­ность.

—Я не могу.

Старушка стала подниматься, покряхтывая от напря­жения.

—Хочешь  умереть  за  правое  дело,  да?   Слишком благоразумно для влюбленного.  Но не стоит принимать решение, не зная всего. Смотри-ка сюда.

Тусклый огонек заметался, но успокоился, когда она наконец встала и снова смогла держать его неподвижно. Майкл вдруг зачем-то отметил про себя, что на одной из ее кроссовок развязался шнурок.

Рахиль поднесла к нему свои сложенные лодочкой ладони. От них стал исходить устойчивый белый свет, понемногу охватывавший окружающее пространство; чистая белизна словно образовала новое измерение. Казалось, она вбирала в себя всё новые качества: обрела звучание, фактуру, пока наконец в руках Рахили не оказался изящ­ный бело-голубой лотос, заключавший в своих лепестках захватывающую историю. История эта не состояла из слов. Она была о жизнях и временах, и каждая из жизней была лепестком, выраставшим из сердцевины цветка и почти сразу же сменявшимся новым. Майклу казалось, что он слышит голоса, объединившие в себе молодость и старость. Каждое рождение столь плавно переходило в смерть, что он не мог заметить между ними разницы. Цветок продолжал вырастать из самого себя, и, хотя лепестки рождались, распускались и опадали, никакая из этих перемен не нарушала светящегося соцветия, бывшего неизменно свежим и живым.

—Человеческая душа прекрасна, не так ли? — по­слышался у него за спиной голос Рахили. — Ты спраши­ваешь, почему мы не боремся? Коль скоро мы видим это, причем не только у хороших людей, а у всех и каждого, к чему нам бороться? Вот она, видишь? В каждом из нас. Я не говорила тебе, что Бог любит парадоксы?

Желание видеть это снова терзало Майкла, словно тоска по некоему утраченному дому, словно он был сыном прекрасной неведомой страны. Но если бы он смотрел, если бы слушал, если бы верил... он стал бы другим.

—Неувязка получается, — бросил Майкл.    Вы сказали мне, что не намерены ничего предпринимать по поводу  Исмаила,   что  это я должен  остановить  его,  а теперь выходит, что вместо этого я должен его простить? Может, вы объясните, каким образом это принесет благо мне или Сьюзен?

—Прощение, — бесхитростно ответила Рахиль, — никогда не пропадает втуне. Можешь считать его чем-то вроде Божьего ластика. Без него вся твоя жизнь была бы очередным витком упреков и вражды.

Майкл закрыл глаза, по памяти восстанавливая лицо Сьюзен. То, что она попала в беду, было на его совес­ти — Исмаил лишь использовал ее, чтобы добраться до него. Вот и Рахиль так говорит. Смерть довольно быстро перестает быть для врача чем-то из ряда вон выходящим, но мысль о том, что Сьюзен может погибнуть от случай­ного террористического акта, который он вполне мог пре­дотвратить, была для него невыносима.

—Я не один из вас.

Его голос прозвучал громко и отрывисто, руки сжались в кулаки. Он старался не давать волю своим эмоциям, но понял, что весь трясется от холодной злости.

Рахиль причмокнула.

—Просто диву даешься, как много людей согласны страдать, лишь бы ничего в себе не менять. Ладно, будь по-твоему. Пойдем спасать твою шайне майдель*.

Провалившись сквозь зеркало, Сьюзен стала падать вниз головой, но Исмаил подхватил ее на руки и поставил вертикально, так, будто он просто протащил ее сквозь узкое отверстие в стене. Он улыбался. Она смотрела на него сквозь вызванные шоком слезы — раздетая, задыха­ющаяся, неспособная прийти в себя после столь вопиюще­го попрания законов природы.

Исмаил смотрел на нее, и лицо его было столь же непроницаемо, как и тогда, когда он впервые протянул к ней руку. Он не прикасался к ней и не пытался прибли­зиться.

 — Зачем ты сопротивлялась? — спросил он.

 —Что?

Будучи глубоко потрясенной, Сьюзен, однако, обнару­жила, что вовсе не напугана.

   Я...

   Если ты решила, что это был киднеппинг, оглянись вокруг.

Сьюзен по-детски вытерла лицо обеими руками. Сде­лав шаг вперед, она остановилась — она по-прежнему находилась в ванной «Нового Иерусалима». Ее зубная щетка лежала на раковине, ее полотенце валялось на полу, там же, где она его уронила. Но зеркало висело не с той стороны. «Майкл?» — прошептала она осипшим от крика голосом. Где же он?

— Ты видишь? С тобой не случилось ничего плохого. Ты просто была... переориентирована.

Сьюзен пристальней всмотрелась в окружающую об­становку. Если встать лицом к окну, зеркало должно было быть справа, а ванна слева. Но комната каким-то образом вывернулась наизнанку.

Она подобрала полотенце и завернулась в него, крепко завязав. Сквозь открытую дверь ей была видна гостинич­ная комната, выглядевшая точно так же как прежде, только опять-таки наизнанку. Майкла не было. Она про­шла в дверь, просто чтобы окончательно в этом убедиться. На комоде по-прежнему стояла бутылка водки — на том же месте, где они оставили ее прошлой ночью, но буквы на этикетке были теперь в зеркальном отражении. Она подумала было, что Исмаил схватит ее и затащит обратно, но тот был невозмутим.

—Зачем? — спросила она.

Пророк пожал плечами и впервые слегка улыбнулся.

—Мне хотелось о тебе позаботиться. Тебе придется принять эту версию, она близка к истине настолько, нас­колько  это  необходимо  в  данный  момент.   Разумеется, возможны и другие версии.  Запомни  это.  Собственно, запоминай все.

Его голос был ровным и ничуть не угрожающим, однако из-за произнесенных им слов Сьюзен вряд ли это заметила. Ее всю трясло, морозило и тошнило от избытка адреналина. Она с трудом добралась до кровати и рухнула, как подкошенная.

— Не суетись. Походи немного, — сказал Исмаил, склонившись над ней, но не делая ни малейших попыток к ней прикоснуться.

В дремотном оцепенении, двигаясь замедленно, как привидение, Сьюзен заставила себя действовать. Пошаты­ваясь, как пьяная, она встала на ноги и сгребла в охапку свою одежду. Взяла она лишь то, что было необходимо, чтобы прикрыть наготу, махнув рукой на остальное. Одеться можно в холле, в коридоре, на улице, только бы выбраться отсюда, прежде чем Темная Душа вернется к своим штукам.

Дрожащими руками она повернула ручку двери, веду­щей в холл. Она сломала ноготь, повредив кожицу и испачкав замок кровью, но дверь в конце концов откры­лась. Не встречая преград на своем пути, она побежала вдоль холла. Не услышав позади себя шагов, она испуга­лась еще сильнее — теперь она отчетливо понимала, как можно в буквальном смысле умереть от страха.

Холл был пуст. С перепугу он показался ей величиной с собор. Сьюзен добежала до конца и скатилась вниз по лестнице в вестибюль,  набирая в легкие воздух, чтобы позвать на помощь. Там тоже было пусто. Безлюдно и тихо, как в похоронном бюро провинциального городка. Сквозь окна пробивались косые лучи утреннего солнца. Внезапно преградивший ей путь барьер заставил ее подскочить поочередно на каждой из босых ног, после чего   она бросилась к входной двери. Полотенце развязалось, и Сьюзен завязала его туже. Она была уверена, что окажет­ся в безопасности, стоит ей только выбраться из отеля.

Она толкнула дверь — и увидела, что стоит перед конторкой, а дверь, ведущая на улицу, находится у нее за спиной. Сьюзен встряхнула головой и заскулила, не в силах понять, как это она умудрилась допустить столь глупую и опасную ошибку.

Она попробовала еще раз.

Случилось то же самое, потом снова, и так до тех пор, пока она не поняла, что так будет всякий раз. Из двери был лишь один путь: обратно внутрь. Сьюзен медленно побрела к конторке.

—Привет, — еле слышно прошептала она. Вокруг не
было ни души.

Она выпустила из рук узел своей одежды и принялась разбирать его, как будто для нее не было сейчас более важных дел, чем одеться. Чтобы хоть как-то держать себя в руках, она отнеслась к своему гардеробу со всей возмож­ной скрупулезностью: белая блузка и юбка-хаки были для нее символом нормальной жизни, поддерживаемой даже в чрезвычайных обстоятельствах. Ее волосы были до сих пор мокрыми; она, как могла тщательно, зачесала их назад и села на ковер, чтобы обуть туфли. Это была ее малень­кая победа — обе они были на месте.

—А, вот ты где.

Голос был веселым, беспечно-игривым. Сьюзен вздрогнула; желания оборачиваться у нее не возникло.

—Сьюзен!

В голосе прозвучал добродушный упрек. Она до крови закусила губу, не отрывая взгляда от своих рук, все еще державших шнурки туфель.

— Если ты не удостоишь меня хотя бы взглядом, это меня очень обидит.

У Сьюзен был слишком большой опыт по части уязв­ленной мужской гордости, чтобы не распознать в этих словах угрозу. Она подняла глаза. Исмаил стоял на лест­ничной площадке, опершись на перила, и смотрел на нее. Он по-прежнему был одет так же как появился в зеркале, в  обычное  облачение  кочевников  и лишившихся  крова беженцев, наводнявших лагеря, но в глазах его угадыва­лась некая встревоженность. Своим самоуверенным выра­жением лица и насмешливой улыбкой он напоминал одного из тех дорогих адвокатов, что без зазрения совести торгу­ют справедливостью.  Личина  Пророка сползла с него, хотя в остальном он был тем же самым человеком.

«Не зря говорят, что дьявол работает адвокатом...»  Сьюзен охватило веселье отчаяния.  — Ты, должно быть, не заметил, что на двери висит бличка «Не беспокоить», — сказала она. — Ладно, так быть, простим тебя на этот раз.  Исмаил откинул голову назад и захохотал.

— В самом деле? Идем, нам предстоит проделать далекий путь и посетить множество мест.

Он спустился к ней. Сьюзен упрямо сбросила его руку со своего плеча, не делая, однако, больше никаких попы­ток остановить его.

Потом была яркая, ярче тысячи солнц, вспышка.

Майкл разглядывал каменную стену темного туннеля. Тусклый свет от расположенного в нескольких шагах выхода позволял рассмотреть вкрапления в белесом из­вестняке. Судя по поверхности породы, ее обрабатывали, вероятно, в глубокой древности. — Рахиль! — позвал он.

Он не помнил точно, когда именно потерял в темноте ее следы, как не помнил и когда непроглядная тьма пре­вратилась в пещеру. Подобные места служили убежищем пастухам по всему Ближнему Востоку,  так что нельзя было сказать наверняка, находится ли он в Сирии, Изра­иле или, скажем, Саудовской Аравии. У каждой культуры свои представления  о  романтике.   Мусульманам  темная дыра в скале внушает религиозные чувства, так как в 610 году именно в пещере пророк  Мухаммад встретился в Ночь Могущества с архангелом Гавриилом. Событие это описано в девяносто седьмой суре  Корана.   Интересно, подумал Майкл, не могут ли меня доставить в то время с той же легкостью, с какой перенесли «в никуда».

  Не отвлекайся, — послышался сзади голос Рахили.

  Я правильно иду? — спросил Майкл.

  Если ты не знаешь, куда идешь, какая тебе разни­ца, откуда начинать? — ответила Рахиль.

  Спасибо.

Выглянув наружу, Майкл увидел ослепительно свер­кавший скалистый склон. Он обернулся ко входу в пещеру, пытаясь обнаружить хоть что-нибудь, что указывало бы на их местонахождение.

—Не слишком ли вас затруднит подсказать мне, куда это мы вышли? — проворчал он.

—Да нет, ничуть, но спасибо, что ты спросил.

Рахиль явно подшутила над ним, пустив вперед. Они

продвигались где шагом, где ползком, по коридорам, вне­запно становившимся мокрыми от капавшей с потолка воды. Стесненные обстоятельства, казалось, не доставляли Рахили ни малейшего неудовольствия — лишь однажды она высказалась в том духе, что им было бы существенно легче, если бы он не так увлекался мифами о перевопло­щениях. Майкл попустил эти слова мимо ушей.

На сей раз ход вывел их к месту, напоминавшему заброшенный карьер. Майкл на секунду остановился у выхода, рассматривая открывшуюся панораму пустоты. От белесых камней террасированных стен, дрожа, поднимался горячий воздух, уносясь в разверзшееся вверху синее небо.

—Ну вот, — пробормотал он, поворачиваясь, чтобы помочь  Рахили перебраться через камень у выхода из пещеры.

Ее, однако, позади не оказалось, и Майкл с трудом удержался от гримасы, услышав ее голос шагах в десяти впереди.

—Осторожно, тут могут быть змеи.

Рахиль сидела в тени тамариска, которого — Майкл готов был поклясться — не было на этом месте, когда он взглянул туда в первый раз. Превозмогая усталость, он подошел к ней, нарочито показывая свое пренебрежение ко всем и всяческим змеям. Он метался между гордыней и пониманием того, что коль скоро первые результаты его героических порывов оказались столь смехотворны, вряд ли стоит уповать на то, что они окажутся более действен­ными впоследствии.

Рахиль смела пыль с плоского камня позади себя. 

—Пить хочешь? — спросила она.

Она достала из карманов юбки флягу и металлическую кружку. Майкл вытаращил на нее глаза и собрался было что-то сказать, но Рахиль перебила его.

—Ты знаешь достаточно, чтобы не задавать вопросов, — сказала она. — Мы ведь уже дошли до этой

стадии, не так ли?

Майкл не ответил. Он принял кружку из ее рук и стал пить, затем рухнул на землю, уставившись в небо сквозь кружево зеленой кроны.

—Вы действительно намерены позволить мне действовать по своему усмотрению? Почему?

  Все делают всё по своему усмотрению.

  Правда? По-вашему, дети, например, рождаются с водительскими правами? Или же воспитание детей противоречит вашим представлениям о помощи?

—Не трать силы. Наверное, лучше вернуться к этой Дискуссии, когда у тебя будет больше уверенности в том, что ты можешь победить.

Спокойная непреклонность Рахили больше не раздра­жала его — он успел к ней привыкнуть. И все же Майкл отвел взгляд. Он боялся, что ее голос, звучащая в нем легкая ирония зрелого человека по поводу его потуг, заставит его забыть о действительной опасности, стоящей перед ним и Сьюзен.

— Прекрасно, в таком случае, как нам выбраться на дорогу? — спросил он, укрываясь щитом сиюминутных проблем.

Он поднялся. Они все еще были на полпути из карь­ера, склоны которого закрывали всяческий обзор.

  Я пойду на рекогносцировку, — сказал он.

  Это слово означает «заблудиться еще больше»? —  спросила Рахиль.

Майкл хмыкнул. Вдоль склона карьера поднималась   узкая тропка. Он стал осторожно продвигаться вдоль нее, прижимаясь спиной к разгоряченному белесому камню и   стараясь не смотреть вниз. Поднявшись наверх, он, поша­тываясь, остановился на краю, чтобы перевести дух. Его волосы и рубашка взмокли от пота, а брюки намертво прилипли к телу. Он протер глаза и осмотрелся. Мест­ность была изрезана давно не видевшими влаги оврага­ми — высохшими руслами вади, текущих лишь ранней весной. Разве что скудная растительность свидетельство­вала о том, что однажды вода сюда еще вернется. Пусты­ню прорезала грунтовая дорога, у обочины которой в тени большого камня Майкл увидел джип.

Он бросил взгляд назад и увидел Рахиль, с трудом поднимающуюся по тропинке. Из-под ее теннисных ту­фель то и дело осыпались камешки, скатываясь по склону ко дну провала, но она не обращала на них никакого внимания, по-видимому нисколько не переживая за соб­ственную безопасность. Майкл подождал, пока она под­нимется, и указал в сторону автомобиля.

  Премного благодарен, — выдавил он.

  А при чем здесь я? а с довольно-таки убедительной простодушностью спросила Рахиль. — Тебе стоило бы подыскать для своей гойшер копф*   более полезное заня­тие, чем попытки понять то, чего ты никогда не поймешь.

  Не знаю я, что это значит, но на комплимент не похоже, — сказал Майкл. — Идемте. Попробуем найти хозяев этого джипа.

Пятнадцать минут спустя, после бесплодных попыток до кого-нибудь докричаться — хотя Майкл прекрасно знал, что поблизости никого не окажется, — они уже ехали по дороге. На заднем сиденье реквизированного джипа ока­залась еще одна фляга, две широкополые шляпы и винтов­ка. Но вместо того, чтобы радоваться, Майкл чувствовал себя посмешищем.

Его настроение ничуть не улучшилось, когда Рахиль в качестве непременного условия посадки в джип заявила, что сядет за руль сама. В отличие от поездки с известной своим безрассудством Сьюзен, здесь у него не было ни малейшей уверенности в благополучном исходе мероприя­тия. Рахиль, похоже, выбрала некую точку на горизонте, нацелила джип, словно ракету, и погнала его к ней на полной скорости. Казалось, она поставила себе целью не пропустить по пути ни одного камня и ни одной выбоины.

  Что вы делаете? — закричал Майкл после того, как камень, вылетевший из-под колес джипа, усеял ветро­вое стекло безобразной паутиной трещин.

  Пытаюсь   сделать   так,   чтоб   мы   разбились   на­смерть, — ответила она. — Сражение, убийство, внезап­ная смерть — нужно же поддерживать атмосферу.

  Тормозите! — завопил Майкл, когда джип с раз­маху наскочил на очередное препятствие, пролетел какое-то мгновение по воздуху и шлепнулся обратно на землю.

Он выхватил у нее руль и остановил машину.

—Дайте-ка мне, — сказал он, переведя дух настолько, чтобы быть в состоянии говорить. — Если я и должен

смертельно рисковать, то не таким же способом!

—Располагайся.

Рахиль вылезла наружу, позволив Майклу перебраться с пассажирского сиденья на водительское. На мгновение его посетила смутная мысль, не тронуться ли с места, бросив ее здесь, но он знал, что никогда так не поступит. Он подождал, пока она заберется внутрь и усядется, и включил зажигание. Затем он предусмотрительно оглянул­ся назад, не забыли ли они чего.

— Дуться — не единственный выход, — прокричала Рахиль, перекрывая шум ветра, поднявшийся, когда Майкл газанул изо всех сил, чтобы выскочить из облака пыли.

— Я не дуюсь, я думаю, как нам быть дальше.

—Поступай по своему усмотрению.

  Вы когда-нибудь перестанете говорить это? Да все эти проклятые проблемы оттого и возникли, что я посту­паю по своему усмотрению. Не это ли вы пытались мне объяснить?

  Мейн кинд*, называй это хоть дутьем, хоть чем, но, говорю тебе, это не единственно возможный подход.

Майкл понял, что Рахиль сделала сейчас все для нее возможное, чтобы успокоить его, и если он вообще хочет спуститься с башни гордыни, ему следует ступить на подставленную ему лестницу.

—Хорошо, — сказал он.

Резко вывернув руль в сторону, он выехал на широкую обочину дороги и затормозил. Но если Рахиль и собира­лась что-то сказать, она этого не сделала. Ее глаза сузи­лись, она привстала на сиденье.

  Гм. Не к добру это, — пробормотала она.

  Что вы там такое увидели? — спросил Майкл.

  Вон, смотри.

На горизонте башнями вздымались в туманящееся небо зеленовато-черные клубы, напоминавшие дым от сильного пожара.

—Давай-ка туда.

По мере приближения к грозе окружающее простран­ство становилось все более привычным. Дорожные указатели снова оказались написаны на иврите. Проехав первый из них, Майкл обнаружил, что едет по дороге с твердым покрытием. Он обернулся, но позади, так далеко, насколь­ко он мог видеть, был асфальт. «Не мог же я не заме­тить этого раньше».

   Что-то я не заметил, как мы съехали с грунтов­ки, — подозрительно сказал он. — Эта местность ре­альна?

   Настолько, насколько таковым может быть нере­альное, — без тени улыбки ответила Рахиль.

Увидев на горизонте клубящуюся массу, Рахиль по­мрачнела. Она не отрываясь напряженно смотрела вперед, словно пытаясь проникнуть сквозь стену густого дыма. Теперь гроза заполнила весь горизонт, и Майкл почув­ствовал покалывание по коже электрических разрядов, поднимавших дыбом мелкие волоски на теле. Это, каза­лось, подстегивало его еще больше. Последние дорожные таблички указывали дорогу к Хар-Мегиддо, возвышавше­муся вдалеке большому холму. Майкл смутно вспомнил это название на карте севера Израиля, которую рассмат­ривал по дороге к Галилейскому морю.

—Итак, мы возвращаемся в его излюбленные мес­та? — прокричал  Майкл,  притормаживая,  чтобы  было лучше слышно. —  Примерно  здесь  я  впервые  увидел Пророка.

Рахиль кивнула.

—Он любит символы.

Майкл повернул к ней голову. 

—Не объясните ли подробней?  

Рахиль указала в сторону грозы, сосредоточившейся

теперь прямо вокруг горы. Джип поднимался по извилис­той дороге, и Майкл знал, что по бокам ее раскинулись плодородные поля Изреельской Долины.

—И произошли молнии, громы и голоса, — продек­ламировала Рахиль. — И сделалось великое землетрясе­ние, какого не бывало с тех пор, как люди на земле. Такое землетрясение, такое великое!

Она  сделала  паузу,  и  в ее  голосе  вновь  зазвучала легкая ирония.

—Ты и не подозревал, что конец мира может быть ознаменован не громом и воем, а неправильным произно­шением.

Майкл понял, что ее сейчас лучше не перебивать.

—Произнеси   «Хар-Мегиддо»   несколько   раз,   как можно быстрее, — велела Рахиль.

Майкл подчинился и затараторил, сливая слоги.    

  Хармегиддо, Хармегиддо...

  Уже  почти оно.  Опусти  «х»,  и выйдет то, нужно.

Армагеддон.

Казалось, она испытала удовлетворение, услышав от него это слово.

Удивительно, правда? Люди думают, что это собы­тие, а на самом деле это место. Знаменитая Гора Битв, за которую целые армии проливали кровь в течение сорока веков. И что? — она обвела рукой вокруг. — Если бы ты не знал, что находишься в столь легендарном месте, ты бы это заметил? То-то и странно. Ты едешь сейчас по костям и колесницам, которые старше любой известной тебе культуры. Какое-то время, всего каких-нибудь два тысячелетия назад, здесь был Ханаан, пока не оказалось, что ассирийцы, египтяне и израильтяне не могут без него жить.

—Вы думаете, что теперь на него позарился он? — спросил Майкл.

Рахиль покачала головой.

—Нет, что ты. Он ведь не слепой. Это всего лишь холм.

Небо потемнело настолько, что уже нельзя было отли­чить день от ночи. Рахиль была права: Армагеддон был просто  холмом,  в  сущности,   могильным  курганом.   Он сложился из сожженных городов, общим числом двадцать, около четырех тысяч лет назад. Каждое из воинств, со­крушивших здесь противника, строило укрепленное посе­ление, которое оказывалось уничтоженным в свою оче­редь.  Гора  Битв была местом,  глубоко врезавшимся в память древних; мир же тогда был настолько мал, что, когда в сознании святого  Иоанна возник образ места, подходящего для конца света, Хар-Мегиддо казался боль­ше,   чем   нынешние   Нормандия,   Москва   и   Вьетнам, объединенные в одну залитую кровью страну. Именно в Хар-Мегиддо  седьмой  ангел  собрал  всех уцелевших в первых битвах Апокалипсиса, дабы в последний раз пос­тоять за Бога перед лицом высшего Зла.

—Вам не кажется...

Прежде чем он успел договорить, Рахиль резко хлоп­нула по лобовому стеклу.

—Что наступает конец света? Говорю тебе, ты слиш­ком неоригинален, — бросила она. — Я не хочу сказать, что ты породил эту картину, но я начинаю узнавать тебя лучше и хочу предупредить, что ты легко можешь приоб­рести вкус к дешевым мелодрамам. Поторопись.

Извилистая дорога прошла сквозь местный киббуц и вывела к устроенной у подножия кургана парковочной площадке.

—Что теперь? — спросил Майкл.

Рахиль посмотрела на него так, будто ответ был ведом ему одному. Он собрался было предложить ей перестать его мистифицировать, но тут разразилась гроза.

Больше всего это напоминало взрыв, и Майкл выско­чил из джипа, инстинктивно бросившись на землю, как при бомбежке. В следующую секунду на его лицо посы­пались первые крупные капли дождя, и он слегка успоко­ился. Однако вспыхивавшие вокруг него молнии не позво­лили ему расслабиться полностью. Он поднялся на ноги, промокший уже до костей. Грунтовая площадка быстро превратилась в кашу; брюки и рубашка были грязны Донельзя.

Рахиль, терпеливо ожидая, стояла по другую сторону Джипа. Она надела розовый кардиган и вновь повязала свои завитые волосы платком, но на этом ее уступки буре и заканчивались. Ее цветастая юбка, намокнув, облепилась вокруг тела, так что она стала похожа на потерпевшую кораблекрушение няньку.

— Надеюсь, ты не очень тщательно изучал Биб­лию, — сказала она; тона ее голоса Майкл уловить не смог.

   Будем надеяться, что этого не делал он.

   Не беспокойся, тебе не придется ее читать, раз уж ты в ней находишься.

Еле слышно хмыкнув, Рахиль зашагала прочь. Майкл посмотрел на вершину холма. Яркая до зеленоватой голу­бизны корона электрического разряда увенчала располо­женные там древние развалины, придав им совершенно жуткий вид. Единственным убежищем в поле зрения было официального вида здание, однако Майкл почувствовал, что именно там и находится Исмаил.

Принявшись бежать вверх по тропе, Майкл понял, что насмешливая уверенность  Рахили внушила ему ложную храбрость. Он почувствовал, что она вытечет из него, как масло из автомобильного картера, если только он не будет держаться рядом с  ней.   Краска залила его лицо.  Что означала  эта ее фраза  — все   это  настолько  реально, насколько таковым может быть нереальное? Посреди уда­ров грома ему и в голову не пришло бы, что это может быть действительно так.

Вершина Хар-Мегиддо находилась всего в нескольких сотнях метров. В тот же миг, как Майкл достиг гребня, буря прекратилась. Он встряхнул головой, пытаясь свык­нуться со внезапно наступившей тишиной. Вокруг не было ни травинки. Поколебавшись, Майкл двинулся к больше­му из двух расположенных там строений — археологичес­кому музею. Однако он тут же заколебался относительно правильности принятого решения, а увидев, что дверь здания валяется на земле, будучи, по-видимому, сорванной с  петель, направился туда.

  Рахиль! — вполголоса позвал он.    

  Я здесь!

Из-за малой величины алюминиевых окошек и затя­нувших небо грозовых туч внутри царил полумрак. Но Сьюзен Майкл увидел сразу же. Она лежала на полу в прихожей, растянувшись навзничь. Ее блузка спереди была красной от крови. Майкл рухнул на колени, рванул намокшую блузку и отпрянул.

В груди Сьюзен зияла дыра размером с десятицентовик. Она была неправдоподобно аккуратной, словно вы­резанной скальпелем. Образовавшаяся полость была на­полнена кровью. Много вылилось и наружу, но большая часть крови Сьюзен была по-прежнему внутри.  Майкл приподнял ее на руках, нежно покачивая. Его ладони тут же обагрились очередной порцией крови.  Тело еще не остыло — должно быть, смерть наступила всего несколько минут назад.

  Видишь? Нет бы нам поступить по-моему, — невозмутимо произнесла Рахиль.

  Идите вы к черту! — заорал Майкл, не поднимая на нее глаз. — Вы все пытались увести меня в сторону, Для вас это все шуточки!

   Правило номер один, — сказала Рахиль так жестко, что Майкл поневоле поднял голову. — Никогда не склоняйся перед его силой, ибо тем самым ты питаешь ее. Чтобы играть против Исмаила, у тебя не должно быть ни страха, ни сомнений, ни слабости.

   Играть?!

Несмотря на все оцепенение, Майкла захлестнула вол­на горькой ярости. Но Рахиль не обратила на его крик никакого внимания.

   И ты должен знать его планы. Сьюзен была с ним. Она знает о них больше, чем мы с тобой. Попроси, пусть она тебе расскажет.

   Что?! — Майкл не поверил собственным ушам. — Да она же мертва, разве вы не видите?

Рахиль с сомнением хмыкнула.

—Она была жива пять минут назад, а что такое пять минут? Всего лишь двенадцатая часть часа. Так что по­пробуй.   Посмотри,   что  ты  можешь  сделать.   Ты  уже получил массу доказательств на этот счет. Давай.

Никогда прежде Рахиль не говорила с ним с подобны­ми увещевающими интонациями. Он посмотрел на лицо Сьюзен. Оно казалось расслабленным, глаза были закры­ты, словно она обязательно проснется, если только он не будет стоять над ней молча.

—Вы  хотите,  чтоб я занялся  воскрешением мерт­вых? — бесцветным голосом спросил Майкл.

Он не знал, смеяться ему или плакать. Наклонившись к Сьюзен, он осторожно запахнул окровавленную белую блузку поверх раны.

—Тебе что, трудно попытаться? — спросила  Ра­хиль. — Хуже ты ведь уже не сделаешь, правда? Я вот верю, что она будет жить. А вдруг я окажусь права?

«И сказали ему: Учитель, оживут ли кости сии?» Где-то в глубинах своего существа, еще не затронутых случившимся, Майкл ощутил безотчетный страх. Что, если он попробует — и у него получится? Во что тогда превратится его мир?

—Сьюзен, — сказал он, чувствуя себя полным иди­отом, — Сьюзен, проснись. Мне нужно кое о чем тебя спросить.

Ничего не произошло.

  Как убедительно! — иронично сказала Рахиль. — Ты,  должно  быть,   очень  сильно любишь  ее,  раз  так стремишься ее вернуть.

  Заткнитесь! — заорал Майкл.

Нервы его были натянуты, словно струна гарроты. И тут внезапно, в одно мгновение вся его злость, весь страх, всё разочарование, все упования этого дня слились в один ослепительный комок воли.

Сьюзен, проснись!

Воздух застыл во времени, словно замороженный. Го­лова Сьюзен безвольно скатилась с его руки — или все же повернулась сама? Нет. Не сработало. Что-то отпустило его там, в глубине души. Он уложил тело Сьюзен и поднялся на ноги.

—Я не могу участвовать в ваших фантазиях. Если это то, чего вы от меня хотите, чем я лучше этого вашего Исмаила? Я просто не могу...

Задохнувшись, он отступил назад.

—О, ты можешь,  — сказала,   покачивая  головой, Рахиль. — Но ты боишься, что не выдержишь, если мои правила окажутся верны.

Она шагнула вперед и опустилась на колени позади Сьюзен, положив ладони ей на виски.

—Милая, это Рахиль, — мягко промолвила она. —  Пора вставать.

У Майкла одеревенело горло. Он понял, что сегодня больше не будет никаких чудес, никаких попраний законов природы. И тут грудная клетка Сьюзен приподнялась, затем опустилась, и он с ужасом увидел, что она дышит.

   Йа-а-а-а! — вырвался истошный вопль из горла Сьюзен,  и она дернулась из рук Рахили.  — Нет!  Не прикасайся ко мне!

   Все в порядке,  — прошептала Рахиль.    Его здесь нет.

Но Сьюзен не понимала. Ее трясло; она колотилась о пол.

—Нет, нет! — простонала она.

Майкл словно окаменел, ему хотелось броситься к ней, но он не мог сдвинуться с места. Ее глаза смотрели на него, не узнавая.

Залепив Майклу жестокую пощечину, Рахиль привела его в чувство в тот самый момент, когда пришла в себя и Сьюзен. Все еще ошеломленная, она приподнялась на колени, но спустя буквально несколько секунд уже поняла, где находится и кто рядом с ней.

  Майкл!

Она бросилась было к нему, но увидела кровь.    

  О Боже! Ты ранен?

Это было настолько далеко от истины, что Майкл не смог удержаться от смеха.

—Нет. Это... кое-что другое.

«Ты жива! Ты жива!» Радость ошеломила его, как

незадолго до того ужас.

—Это я ранена? — Сьюзен вытаращилась на свою окровавленную блузку. — Последнее, что я помню, это как Исмаил наставил на меня свой палец, и тогда...

Она надавила рукой на свою грудную клетку в области сердца; глаза ее расширились от нахлынувших воспоми­наний.

  Не думай об этом,  — решительно  сказала  Ра­хиль. — Он не ранил тебя.  Как можно ранить такую умную девочку?

  Нет, — озадаченно произнесла Сьюзен. — Ка­жется, он... он хотел, чтобы я полюбила его. Вот что он сказал.

  Да он просто комик, — пробормотала Рахиль, про­тягивая руку. — Меня зовут Рахиль. Шалом.

Сьюзен машинально пожала предложенную ей руку.

— Рада с вами познакомиться.

— Это ненадолго, — ответила Рахиль.    — Куда он делся? — перебил ее Майкл.

Его одежда была выпачкана в грязи и крови; он не смог остановить Исмаила. Вот, значит, как он бросает перчатку. Но Сьюзен была жива, и это было необъясни­мым чудом — хотя Майкл знал, что чудеса не происходят без причины.

Сьюзен молча встряхнула головой. Снаружи ударил раскат грома. Похоже, гроза снова надвигалась — словно очередной акт пьесы после недолгого антракта.

—Лучше   бы   нам   убраться   отсюда,       сказал Майкл. — Боюсь, он может вернуться.

Словно в подтверждение его слов, домик затрясся. Послышался низкий гул, перемежающийся грохотом пада­ющих с полок предметов. Майкл выглянул за окно. Ар­магеддон, ошибка произношения, ожидаемая тремя рели­гиями с нетерпением влюбленного жениха.

  Землетрясение? — недоуменно спросила Сьюзен.

  Майкл, — встревожено сказала Рахиль, — это уже твоих рук дело. Он убедил тебя. Я не заметила, как это произошло, но это не имеет значения. Ты должен прекратить это.

  Что прекратить? — Сьюзен выглядела испуганной и озадаченной.

Рахиль схватила Майкла за плечи, не позволяя ему смотреть в сторону.

- Смирись с тем, что ты есть. Пока ты этого не сделаешь, ничто не пойдет так, как нужно.

- Я знаю, кто я есть, — отстраненно произнес Майкл.

Не дожидаясь ответа Рахили, он увлек Сьюзен за двери, под дождь.

  Майкл, кто это? — спросила Сьюзен.  Похоже, она обрадовалась ливню и принялась подставлять ему руки и пытаться с его помощью хоть немного смыть кровь с блузки. — Где ты ее нашел?

  Она одна из них и хочет добиться от меня, чтоб я кое-что сделал. Давай-ка не будем пока разговаривать, хорошо? Просто идем.

Он стал прикидывать, сколько времени у них займет спуск обратно к джипу. До него не сразу дошло, что Сьюзен остановилась и стоит под дождем, вытаращив на него глаза. В этот момент раздался очередной толчок. Раскисшая грязь позади них затряслась, и Сьюзен сшибло с ног.

  Что ты делаешь? Тебе нельзя от меня отходить! — закричал Майкл, но она уже карабкалась обратно, упорно продвигаясь туда, где в дверном проеме стояла Рахиль.

  Сьюзен! — в отчаянии заорал он.  Над головой вспыхнула молния, вынуждая его поторопиться. — Тебе не кажется, что я лучше них знаю, что я такое и чем я не являюсь? Иди сюда!

Раздался оглушительный треск — молния угодила прямиком в домик. Исмаил возвращался. У Майкла не было в этом никаких сомнений.

Рахиль что-то сказала Сьюзен — очередной раскат грома заглушил ее слова — и легонько ее подтолкнула. Все еще злясь, Сьюзен нерешительно шагнула в сторону Майкла, встряхивая головой и оглядываясь на Рахиль.

Земля вновь сотряслась,  Майкл упал, но тряска не прекратилась. Он лежал, растянувшись во весь рост. Раз­дался звук, похожий на треск разрываемой ткани, и на фоне  толчков   Майкл  четко  ощутил  производимую  им вибрацию почвы. Барахтаясь в грязи, он поднял голову.  Сьюзен лежала на животе, дергаясь так, будто пыталась плыть  по  земле  к  нему.   Позади  нее  виднелся  домик конторы, накренившийся, словно тонущий океанский лай­нер. В дверном проеме по-прежнему стояла Рахиль, обе­ими руками уцепившись за косяк. В земле образовалась зияющая трещина и стала неторопливо разрастаться, за­глатывая домик вместе с фундаментом.

— Дай мне руку! — заорал Майкл, перекрывая скре­жещущий грохот, словно исходивший из гигантской бето­номешалки.

Сьюзен метнулась вниз, к нему; теперь она пыталась преодолеть разделявшее их расстояние ползком. Майкл с ужасом увидел, что ее, отчаянно барахтающуюся в тщет­ных попытках противостоять колышущейся земле, несет кувырком вверх по склону, грозя вот-вот поглотить вместе с домиком.

Но теперь грязь была его союзником. Почва сделалась достаточно скользкой, и рванув Сьюзен на себя, он почти не встретил сопротивления.

—Бежим! Бежим! — закричал  Майкл,  когда она, цепляясь, проехала мимо него. Он поднялся на колени. — Рахиль, прыгайте! — крикнул он, протягивая к ней руки.

Старушка покачала головой. Дверной проем навис те­перь почти у него над головой.

—Верь! — крикнула Рахиль. — Верь, иначе ничто не пойдет так, как нужно!

Внезапно осев, домик провалился сквозь землю и ис­чез. Майкл вскочил на ноги и побежал вслед за Сьюзен.

 </