<<< ОГЛАВЛЕHИЕ >>>


Часть 3

РЕТРОФЛЕКСИЯ И ИГРЫ-ПО-БЕРНУ


3-3-1. ПРОСТАЯ ЛЕКЦИЯ О РЕТРОФЛЕКСИИ [1]

Я начну с типичного примера. Обычная ситуация, когда участница группы стесняется говорить о своих проблемах. Дальше идут объяснения: меня не примут, сочтут, что я говорю глупости, на меня будут злиться, что я вылезаю, все это будет неуместно, и т.д. "Стесняю-сь", то есть стесняю себя – это типичный пример ретрофлексии.

Клиентка говорит, что она стесняет-ся, "потому что они..." – они меня осудят, они скажут, что это глупо и т.д. Мы, конечно же, подхватим экстериоризацию этого "-ся", о которой говорит сама клиентка: "они". На группе мы имеем возможность "их" спросить – вот "они" все тут сидят.

Очень быстро выясняется, что она на самом деле никого спрашивать не собирается, что реальное мнение присутствующих людей в ее психическом процессе, в ее стеснении себя никакого значения не имеет. И когда она говорит, что стесняется "их", это на самом деле неправда, потому что с "ними" у нее нет никакого контакта.

Иногда это рационализируется в виде фразы, что если даже их спросишь, то "они" честно не скажут, проявят вежливость. Но и это неважно, потому что если ей кто-то говорит вполне и совершенно искренне, что ее принимают, оказывается,, что в ее проблемном состоянии это не имеет никакого значения. Она "их" вовсе не собирается спрашивать.

Тогда естественно попытаться выяснить, кто же ее не примет, если она попробует выступить на группе, кто ее осудит, кто скажет, что она говорит глупости? Ставится пустой стул, и на этом пустом стуле должна сконденсироваться какая-то фигура.

Здесь есть две возможности. Давайте рассмотрим их по отдельности.

Обычно я действую следующим образом. Я стараюсь помочь клиентке сконденсировать эту фигуру, и обычно это оказывается либо мама, либо папа, либо учительница, либо бабушка, либо нехитрая комбинация из двух-трех вышеназванных. Узнается ее голос: "Она всегда мне говорила, что я ее позорю на людях, что-де сидела бы и молчала, замухрышка несмышленая".

Удивительным образом от самых разных людей, очень по-разному себя ведущих, очень по-разному себя чувствующих, я слышал эту формулу: кто-то из родимых воспитателей очень охотно говорит, что-де ты у нас самая плохая, в лучшем случае – просто плохая, ты у нас не можешь, сиди тихо [2]... Это внутреннее движение родителя, которому стыдно за ребенка.

И мы обычно предполагали, что то, что называется ретрофлексией, – это вбирание в себя этой фигуры Критического Родителя, который превращается во внутреннюю Грызлу, как мы ее называем. Эта внутренняя Грызла и есть "агент" ретрофлексии.

Дальше я обычно всеми доступными средствами подогревал воспоминание об этой коммуникации, просил пойти туда и максимально полно пережить ее, – но с сегодняшними ресурсами, и с моей помощью выйти в мета-коммуникативную позицию и решить эту ситуацию иначе. Например, понять, почему неймется этой маме или этой учительнице, причем понять настолько, чтобы не то что "простить", а чтобы из этой коммуникации самой(му) выйти. Когда человек вышел в мета-коммуникацию, он уже не является адресатом этой родительской критики.

Было много случаев, когда удавалось это сделать. Нередко это приводило к значительному и устойчивому эффекту, когда внутренняя Грызла как минимум сильно сдавала позиции, а то так и вообще исчезала. Сопутствовал этому часто такой интересный феномен, что менялись, и довольно кардинально, реальные отношения с прототипами этих Грызл, – мамой, папой, бабушкой. Как правило, это выглядело следующим образом: до работы человек для клиента был только прототипом его Грызлы, на которого эта Грызла и проецировалась (несмотря на понимание, что все теперь изменилось, и мама другая и я теперь другая)...

Одно из первых описаний, которое я получил от клиентки, таково: "Я на следующий день разговаривала с мамой по телефону и с удивлением обнаружила, что она совершенно другой человек. Я, – говорит, – до сих пор знала, что другие люди относятся к ней как к интересному интеллигентному человеку, с которым есть о чем поговорить, но сама я этого никогда этого не могла понять, потому что мне как бы этого не доставалось. А тут вот, когда я вышла из канала Грызлы, то оказалось, что я могу с мамой говорить как с не очень близким, не очень взрослым, но интересным мне человеком, заслуживающим внимания". – Это явный и ясный признак реального выхода в мета-коммуникативную позицию.

Для меня было совсем недавно большим подарком, когда мне удалось проделать такого рода работу не только с людьми "нашего круга", знающими наши теории, а с "реальным" клиентом, который никаких таких слов не знает. Была описана ситуация, и клиент вспомнил своего учителя, который "всадил" в него представление о себе как о "не-окей". Мы пошли обратно в эту школьную ситуацию, я предложил рассмотреть этого учителя, выяснить, что это с ним. Клиент быстро вспомнил, что у учителя была стервозная жена. Я предложил клиенту попытаться помочь этому учителю. И клиент придумал, в своем стиле, как можно было бы ему помочь, изменив его семейную ситуацию... Соответственно изменилась школьная ситуация клиента, он многое для себя переставил. И буквально на моих глазах, без всяких моих наводок, клиент впервые выпрямился на стуле.

Так что в принципе такие ходы возможны. Но к моему большому огорчению они удавались далеко не всегда. И вот сейчас я могу описать более общий вариант, который как объясняет то, что происходит в таком случае, так и дает другие возможности. Здесь, как я теперь понимаю, и лежит тайна ретрофлексии.

Дело в том, что даже если клиентка понимает, что она имеет дело со своей собственной внутренней Грызлой, она продолжает "себя" отождествлять с "Подгрызленной". Она Грызлу считает хотя бы и принятой "в себя", но внешней, чуждой силой, – силой, которая "на нее" давит. И, как я теперь понимаю, когда я в этом месте работаю с образами родителей, то кроме возможности, что удастся выйти в мета-коммуникацию и благодаря этому интегрировать обе позиции, есть и другая возможность, что я как бы поощряю клиентку в том, чтобы она себя отождествляла с Подгрызленной, а Грызлу продолжала считать внешней силой. Даже если это внутренняя Грызла, то все равно она ощущается не как "я", а "она".

Поэтому, когда мы с Перлзом предлагаем клиенту побыть этой Грызлой (красивое описание есть у Перлза в одном из первых эпизодов книги "Свидетель терапии"), это может не удастся именно потому, что он отождествляет себя с одной стороной этой коммуникации и никоим образом не может отождествить себя с другой. Поскольку клиентка – Подгрызленная (то есть глупая, плохая, неуместная и т.п.), – она уж никак не может себе позволить на кого-то кричать, или как-нибудь иначе проявлять себя собакой-сверху.

Предлагая клиентке психодраматически побыть собакой-сверху, можно пройти эту трудность за счет авторитета терапевта, ощущения поддержки группы, чувства безопасности на группе и собственного любопытства, интереса и готовности двигаться. Если это сработает, если клиентка попробовала и ей удалось отождествиться с другой стороной этой пары, тогда все замечательно работает.

Кстати, одни клиенты действительно в не замечаемых ими ситуациях, в других режимах проявляют свою собаку-сверху по отношению к другим; а другие клиенты настолько запуганы, задавлены своей Грызлой, что действительно никогда себе этого не позволяют, то есть во всех своих режимах и ролях живут "из-под лавки".

Таким образом, одно из условий механизма ретрофлексии состоит в том, что человек отождествляет себя только с одной стороной этой коммуникативной связи, а со второй не отождествляет. Тем самым он теряет возможность обойтись с ней посредством выхода в мета-коммуникацию, потому что второго конца ему не видно. Первое, что мы должны сделать с ретрофлексией, – это вернуть человеку оба конца, причем настолько, чтобы человек заметил, что оба эти конца принадлежат ему самому. Когда мы говорим про внутренних мам, внутренних пап и т.п., нужно обязательно помнить, что это фигуры нашей внутренней жизни, это мы оживляем их своей энергией.

Я противопоставляю это бытующему даже среди психологов представлению о привычке, впечатывании, своего рода "импритинге": "Я привыкла, что меня ругала мама, потому теперь сама себя ругаю". – Я в такие вещи не верю. Здесь обязательно нужно задаваться вопросом, почему человек поддерживает в себе эту фигуру. "Почему" не в смысле причины, а в структурном смысле, зачем нужна эта фигура, какие функции она выполняет, и пр.

У Перлза здесь ход такой: ребенок хочет что-то сделать, его импульс направлен соответствующим образом, ему запрещают, но от того, что ему запрещают, его импульс и его интерес не перестает быть. В частности, он активирует определенные эмоциональные состояния, определенные группы мышц, определенную готовность, направленность всего организма. Но ему запрещают, причем запрещают настолько жестко, что он понимает, что лучше не нарываться и заранее остановить себя самому, он вырабатывает в себе эту способность остановить себя.

Перлз здесь следует за психоанализом, в частности и в особенности за Райхом. Райх эту функцию "остановить себя" и называет "защитой": легче и безопаснее остановить себя самому, поэтому ребенок вырабатывает эту способность, но это другая часть его, другая функция его, активирующая другие эмоциональные состояния, другие группы мышц, другую функциональную готовность организма. И человек оказывается разделенным между двумя типами функционирования, да еще так связанными, что первая функция – желание, интерес активирует и первую часть и вторую, запрещающую. Тот самый перпендикуляр: активный поток из крана и заслонка.

Дальше Перлз говорит, что поток энергии разделяется таким образом, что две части оказываются в клинче, и метод, который он подробно в трех главах "Гештальттерапии" обсуждает, заключается в том, чтобы эти части разделить и дать каждой части свою собственную жизнь.

Однако я не соглашаюсь с таким буквальным описанием и начинаю искать за ним более глубокий смысл. Дело в том, что такого рода функционирование, причем даже не из двух составляющих, а из трех (у заслонки крана, как мы знаем, должна появиться некая ручка) – это нормальное функционирование любой психической структуры, любой способности и пр. Любая психическая единица состоит из трех составляющих: из (1) активной части – импульса, интереса, (2) заслонки и (3) регулятора. Только когда весь этот набор полон, функция может нормально работать, если мы говорим о психике человека в отличие от антилопы гну.

Так вот, спрашивается, чем нормальное функционирование этого трех-элементного образования отличается от ретрофлексии?

Здесь я обычно вводил идею "загрязненного" исполнения функции. Была такая идея, что на месте "прозрачной" функции оказывалось "заинтересованное лицо" – субличность, имеющая какие-то "свои" (то есть дополнительные относительно самой функции) интересы. Можно, например, сказать, что интериоризуется мама, которая не может допустить, чтобы дочка была более успешной, чем она. Поэтому функции запрета или регулирования она выполняет, но при этом еще постоянно повторяет, что-де "помни и имей в виду, что тебе ничего не удастся".

Таким образом, если интроекция – это попытка в определении в своей ситуации опираться на внешние знания, не идущие в данном случае к делу; если слияние – это попытка опираться на актуально действующего партнера, то ретрофлексия оказывается попыткой опираться в определении своей ситуации на интериоризованного вместе с его "заинтересованным лицом" – партнера. Это и не интроекция какого-то внешнего содержания и не апелляция к действительному живому актуально присутствующему партнеру, это апелляция к внутреннему образу этого партнера.

Слияние – это когда партнер актуально присутствует, и я либо веду его собой, либо даю ему вести меня. А тут актуального партнера нет, а есть внутренний образ какого-то партнера. Он может быть либо слепком какого-то одного определенного прототипа, либо синтезом нескольких прототипов.

Итак, мы отметили, что, опираясь на свое чутье, мы говорим о ретрофлексии там, где очевидно что-то не так: жалость к себе, к примеру, самообвинение и т.п. А там, где вроде бы такое же рефлексивное устройство типа "сам себя" имеет место, но нас устраивает, – скажем, самоуважение – никто не будет говорить, что это ретрофлексия. Понятно, что каждому человеку необходима некоторая мера самоуважения (то есть "уважения себя"), чтобы нормально жить и нормально функционировать.

Чем же отличается одна рефлексивная структура от другой? Если мы внимательно всмотримся в эту "коммуникацию" (в кавычках) типа жалости к себе, двух собак и т.д., мы увидим, что подлинной коммуникации там нет, что эта пара устроена каким-то особым, специфическим образом.

Давайте рассмотрим это на классической истории о двух собаках. Собака-сверху – такой самодовольный, самоуверенный Родитель, который говорит: "Ты должен то-то и то-то", – без тени сомнения и, главное, без какого бы то ни было реального вникания в ситуацию. Перлз справедливо отмечает похожесть собаки-сверху на фрейдовское Супер-эго (причем содержание этого Супер-эго целиком интроективно). Все дело в том, что собака- сверху не является реальным Родителем, который реально заботится о Ребенке, понимая, что ему нужно и чего не нужно.

Более того, собака-сверху – это фрустрированный родитель, даже еще сильнее: заранее фрустрированный родитель. Она заранее знает, что нижняя собака ее не будет слушаться. Гештальттерапевтическая идея, что собака-снизу всегда выигрывает, не является для собаки-сверху тайной, она это хорошо знает, но ее это нисколько не останавливает, она делает свое дело, и ей очень важно делать это дело.

Собака-снизу тоже прекрасно понимает, что собака-сверху ей ничего не сделает и что она всегда выиграет. Тем не менее, она почему-то играет в покорность, извинения и т.п., хотя она совсем не такая дура, чтобы не понимать, что собака-сверху несет очевидную ерунду, которая ни к какому делу никакого отношения не имеет и иметь не может, и что слушаться ее вообще-то не надо...

Чем же занимаются эти собаки? Ясно, что они играют в берновскую игру. Это двойная трансакция, где на поверхности находится отношение Р-Д, отношение простой суггестии: "Ты должен вставать по утрам раньше", – а в подтексте, во второй коммуникации звучит: "Я прекрасно знаю, что ты меня не послушаешься, и поэтому ни за что не отвечаю; мне более или менее все равно, когда там ты будешь вставать, но я свое сказала, и с меня взятки гладки, теперь ты сам во всем виноват, а я не при чем".

Явная трансакция собаки-снизу звучит так: "Да, я признаю, что я получила ценное указание, и только многочисленные слабости не позволяют мне этого сделать, поэтому мы продолжаем так плохо жить, не встаем рано утром, не бегаем, не обливаемся водой и пр.", – а скрытая коммуникация поясняет: "Очевидно, что ценное указание, которое я получаю – ерунда, во-первых – они не исполнимы, во-вторых, если бы они были даже исполнимы, это бы не привело бы ни к чему хорошему, поэтому вполне можно на все это плевать".

И эта пара, как всякая берновская игра, является системой, в которой оба элемента поддерживают существование самой системы: верхняя собака не может без нижней, а нижняя – без верхней, они обе нужны друг другу. И сюда можно отнести все, что мы знаем по поводу берновских игр.

Итак, ретрофлексия – это такая ситуация, когда человек внутри себя разыгрывает берновскую игру, реально играя за обе партии (или сколько их там есть), но отождествляет себя с одной и растождествляет, отчуждает от себя другую. Соответственно работа с ретрофлексией заключается в том, чтобы, во-первых, клиент увидел, что он действительно играет за обе партии, то есть что это не внешняя сила "с ним обходится", а это его внутренняя сила, когда он, скажем, играет за внутреннюю маму, то как бы точно он ее не воспроизводил, он имеет шанс увидеть, что реальной мамы здесь нет, а это он играет за нее.

Далее хорошо бы клиенту действительно актуально поиграть за эту вторую партию, от которой он себя отчуждает. Причем – психодраматически, с какими-то партнерами, тогда он освоит эту вторую роль, тогда эта внутренняя игра и ее структура станет ясной, тогда есть шанс перестать это делать.

В последней книге Перлза "Свидетель терапии", которая состоит из стенографического описания его работы на группах, есть такая сцена. Выходит мужик лет сорока на горячий стул. Говорит, что ему неудобно сидеть, в груди что-то жмет, как будто хочется растянуть себя. Перлз говорит: "Подойди, растяни меня". Дон (так его зовут) подходит и растягивает Перлза, садится обратно на свой стул и говорит: "Исчезло". Все улыбаются и смеются. А Перлз говорит: "А я что-то не понимаю, что это ты взялся меня растягивать и что ты вообще себя растягиваешь?" Дон тоже говорит, что не понимает. Перлз ставит ему пустой стул и говорит: "Задай Дону этот вопрос". Тот задает и получает ответ: "Слушай, тебя нужно подтягивать, потому что такой, какой ты есть, ты никуда не годишься, тебя нужно взбадривать" и т.д.

Перлз в этом месте рассказывает присутствующим, что такое собака-сверху и собака-снизу, а дальше предлагает Дону обратиться (в роли собаки-сверху) к группе и сказать каждому, что ему (или ей) следует делать. Дон садится на стул и начинает: "Ты Н., безалаберный, бестолковый, тебе следует собраться, совсем другой человек был бы", – причем говорит он это с видимым удовольствием. Еще кому-то объяснил, как тому надо жить, еще кому-то... Перлз его останавливает и спрашивает: "Ну и как ты теперь себя чувствуешь?" – "Хорошо, но только я опасаюсь, что они все меня сейчас пошлют к черту".

Что бы я делал с этим Доном, который начал поучать нас всех на группе? Я бы предложил ему получить обратную связь. Не в виде "пошлют к черту", это привычно для собаки-сверху, потому что ее Подсуггестный всегда так с ней и обходится. Я предложил бы ему посмотреть, действительно ли то, что он говорит этому Н., полезно для его реальной ситуации, действительно ли он вошел в эту ситуацию, обращается ли он действительно к Н.

Потому что если он действительно сможет к нему обратиться, он уже не будет собакой-сверху, он станет реальным общающимся человеком, и ему надо будет смотреть, по делу ли он говорит этому Н. то, что он ему говорит. Понадобится получить от него обратную связь, скорректировать свои "ценные указания" и т.д.

Я бы спросил Дона: "А ты его, Н., видишь? Ты лично ему это говоришь? Или ты говоришь вообще?" Он не может там остаться, потому что тут сидит группа, и он знает, что мы все это видим. И если он не сумасшедший, а просто здоровый невротик, он не может не увидеть, что он обращается неадекватно и не к Н. Здорового невротика на одноразовую коммуникацию такого рода в принципе должно хватить.

Тогда он получает опыт и дальше я могу сказать: "Ты видел? Теперь у тебя есть выбор: ты можешь вернуться обратно в свою игру, а можешь постараться перестать это делать".

Когда вы весь этот анализ проделали и когда есть вполне реальный, "чувственный" опыт различия этих коммуникаций, дальше это уже становится психотехнической работой, на уровне работы с привычкой: я знаю как этого не делать, я умею это не делать, я могу замечать, когда я это делаю и вовремя останавливаться.

Рассмотрение невротического механизма ретрофлексии привело нас к берновским играм. Действительно, игры-по-Берну вполне можно рассматривать как своего рода "невротический механизм", тем более, что сам Перлз в своем описании психики помещал их тот же "слой".



<<< ОГЛАВЛЕHИЕ >>>
Библиотека Фонда содействия развитию психической культуры (Киев)
rate your site LightRay Каталог Agates Рейтинг Сайтов YandeG


Visual Basic Рейтинг сайтов Наука / Образование

 

Besucherzahler

dating websites

счетчик посещений

russian brides

contador de visitas

счетчик посещений